Покойник, Бесконечность и Ноль

      Товарищ академик Сеченов снова заснул за рабочим столом, и Харитон даже знает, благодаря чему или кому. Дима тестировал нейрополимерную перчатку. Или, скорее всего, искал повод провести время с ним, с Захаровым. Ох уж эти его сантименты.       Из отголоска рефлекса Харитон тянется коннекторами к упавшей на глаза чёлке и в который раз не ощущает того потаённого, пожирающего чувства нежности, охватывавшего его при жизни. Как хорошо, наверное. Харитон давно как не испытывает никаких чувств, так и не ощущает благостности своего бытия. И это хорошо.       Наверное.       Может, где-то в другой вселенной не пошедший на поводу у своих амбиций Харитон Захаров сейчас осторожно теребит академика Сеченова за плечо и, испытывая тянущее, сдавливающее диафрагму чувство, настаивает на здоровом сне в постели, а не в кабинете. И как бы, наверное, тот другой Харитон Захаров в тайне хотел, чтобы уставший и улыбчивый Дима, подняв свои заспанные глаза, прижался всем телом к своему…       Это в прошлом, или в другом мире. В этом Харитон Захаров выше чувств и эмоций. Он больше не будет работать за Диму и на его бредовые фантазии, пусть академик Сеченов никогда об этом и не просил, но он же не мог не видеть, как за него выполняют всю грязную работу.       – Мог, – подсказывает отголосок прошлого или параллельного мира. – Он вообще слеп до окружающих его людей. Зарылся в свои бумажки и не видит, как жизнь уходит сквозь пальцы.       Другой, живой Захаров выглядит почти так же, как воспоминания о главе отдела нейробиологии, только разве что чуть старше. Он замирает, занеся руку над головой с нагеленными волосами. Полимерный Харитон помнит, как его кожа когда-то чуть ли не гудела от желания прикоснуться к чужим густым прядям и выгнать из мыслей их хозяина глупости, как отчаянно хотелось оградить Диму от лишней бесполезной рутинной работы и спрятать только для себя от посторонних глаз. Идиотские фантазии. Совершенно лишние.       Призрачный, вроде как выдуманный силуэт растворяется так ничего и не предприняв, не из трусости видимо, а понимая бессмысленность своих действий. Дима не поймёт. В лучшем случае он прогонит, отстранится, даст постепенно забыть про себя и про странные чувства к нему, а в худшем – он будет собой, сочувствующим, переживающим, жалеющим. Жалость раньше Харитон ненавидел, презирал.       Кабинет академика Сеченова, как и его дача, это памятник одиночеству. Вот уж про кого можно сказать: ни котёнка, ни ребёнка. Дима потерян в бюрократии словно пятилетний мальчик, блуждающий среди взрослых вещей. Не для его подвижного интеллекта эта плохо смазанная старая телега. Сеченова нужно освободить, но только не романтическими бреднями или из соображений заботы, Димин мозг должен работать и производить, а не перемалывать пыль.       Сеченов морщится и бормочет неразличимо что-то. Харитон улавливает слово "потерял". Неприятное оно и ворошит память, из глубин которой поднимается "Прорыв", вкалываемый едва живому Диме. "Почти потерял." Захаров тогда очень испугался, он даже не знал чего.       Знал.       Помнил.       Он испугался дыры, что развернулась в его мыслях, под названием – мир без Сеченова. Но эти мысли были недостойны Захарова, и поэтому он их гнал.       Сон вновь заставляет Диму поморщиться и даже вскрикнуть. Жаль, он так и не полимеризировался, тогда бы Харитон смог подсмотреть.       Что бы сделал живой Захаров? Кто его знает? Когда они только начинали строить Предприятие и несколько месяцев жили в строительных бараках, Дима сидел над книгами и чертежами допоздна и засыпал мёртвым сном. Хотя… Один раз его продуло во время небольшого чрезвычайного положения, и объятый жаром, он балансировал на грани сна и яви всю ночь, а Харитон читал вслух "Пса" Лавкрафта.       – Что ты думаешь? – спросил тогда впечатленный Дима.       – Что мёртвое должно оставаться мёртвым.       – Разве смерть – это не вызов? Не хотел бы ты оживлять или быть оживлённым?       – Смерть, это признак провала, – задумался Харитон. – И если я настолько глуп, что умер, не хочу об этом знать       Давно Захаров не читал художественную литературу. С другой стороны, иные диссертации содержат фантазии и словоблудия не меньше, чем Война и мир.       Пустое это – размышлять про книги. Можно послать заряд шока и разбудить академика Сеченова. Нужно ли? Харитон знает, как Дима сначала будет, словно в поисках чего-то, озираться, затем грустно посмотрит на перчатку и только потом улыбнётся ему, полимерному Захарову самой вымученной и тёплой улыбкой, на которую способен. О. Это хороший план.       Беспокойный сон заставляет Диму сказать что-то про смерть и боль, и призрачный, вроде как выдуманный Харитон вновь появляется рядом. Он присаживается на корточки по левую руку от Сеченова, заглядывает тому в лицо и аккуратно проводит костяшками пальцев своей правой руки по Диминой скуле. Как было бы интересно, если бы фантазии могли будить.       – Больно… – бормочет Сеченов.       Другой Захаров возможно даже спросил бы, где.       – Больно… – у Димы начинает подрагивать левая рука, будто сопротивляясь чему-то.       Вымышленный Захаров приподнимается и лёгкими прикосновениями прощупывает всю конечность до самой кисти. Призрачный Харитон смотрит хищным взглядом на левую ладонь Сеченова и гибким, кошачьим рывком накрывает её:       – Поймал!       Наступает тьма.              – Что же ты принёс, – задаётся риторическим вопросом Харитон, рассматривая чёрный полимерный носитель, на который перенёс нечто, мучавшее долгие месяцы Сеченова.       Проснувшийся Дима озирается, находит слева от себя Харитона и прислоняется виском к чужому животу.       – Что это?       – Твой ночной кошмар. Ты опять заснул за столом и разговаривал со мной, но не со мной.       Из-под полуприкрытых век Сеченов смотрит в пустоту и отстранённо с напряжением произносит:       – Не думал, что можно просто вырезать из сознания сон.       Уловив тяжёлую тоску, Захаров опускает одну ладонь на затылок Диме и аккуратно начинает массировать скальп, как он раньше делал с Мусиным загривком. Спустя минуту Сеченов расслабляется и прячет лицо в знакомой водолазке.       – Я использовал термин “кошмар”, а не сон, – напоминает Харитон. – Что тоже было поэтично и никак не научно. Это Дима, что-то вроде информационного вируса, который всё это время жил у тебя в мыслях. Заметь не в самом мозгу, а в мыслительной системе. И то, что я его выловил – воля случая. У тебя начался тремор в левой руке. Я очистил всю зону, связанную с её работой. Скажи спасибо своей фиктивной “мысли”. Я смог её быстро подключить. Ты знаешь, что это? Какие-то идеи, откуда это у тебя?       –Если я правильно понимаю, что я сделал в другой жизни, то скорее всего я пронёс часть массива в себе. Это ты, погибший и полимеризованный.       – Если это я, тогда меня нужно уничтожить.       – Почему?       – Во-первых, я не имею права на ошибку, а этот "я" её допустил. А во-вторых, Дима, ты не слышишь, как лает гигантская гончая? Мёртвое должно оставаться мёртвым.