Позови

— Что, решил пойти по пути наименьшего сопротивления? — Мне нужен укол… — Эндрю-Эндрю… Падение дается легче, чем подъем. Никаких уколов. Миньярд с отчаянием и ненавистью посмотрел в доброе лицо Лайонела, но никакой доброты не разглядел. Этот человек казался ему садистом и мудаком. Боль во всем теле замолкала лишь не несколько минут, пока медбратья меняли лекарства в капельнице. Он с надеждой вчитывался в латинские названия на ампулах, чтобы в очередной раз, с болью и ужасом, откинуться на подушку. Разум работать отказывался. Проклятый Натаниэль Веснински, похоже, решил поломать его, хотя, непонятно, зачем. Он же и так ясно дал понять, что, возможно, выйдет на поле в составе «Воронов»: как-то же надо выживать… Он не хотел признаваться себе, что его согласие состояло не только из желания получать гонорары. В этом коротком «да» сосредоточился и страх за будущее, и опасение, что Кевину Дэю все-таки не простили побега, что с Натаниэлем он в относительной безопасности… Что он почему-то доверяет этому человеку, настолько, на сколько вообще ему доступно это чувство. Он, конечно, терпеть не может этого рыжего ворона, летающего намного выше остальной черной стаи своих сородичей… Что-то в нем беспокоит, страшит, но и тянет к нему. Что? Ответов не было. Только ненависть и презрение к своему состоянию дождевого червя, перееханного катком. Кому он нужен со своей ненавистью? Боль не отпускала его еще неделю, хотя тошнота и тряска прекратились, почти сразу, как Лайонел взялся за него всерьез. На утро Эндрю проснулся с ощущением, что его выпотрошили и вывесили сушиться на солнце — такая непонятная, забытая легкость разлилась по всему телу. В окно палаты с нежно-бирюзовыми стенами, баром, креслами и огромным теликом напротив кровати, лился сияющий август. Где-то пели птицы, и эта тоненькая нота, почему-то, вызывала тоску, но и желание жить. — Доброе утро, мистер, — Лайонел бодро вошел к нему, в своем красивом бордовом костюме из плотного хлопка, со множеством карманов. В такие костюмы был одет весь персонал клиники, и создавалось впечатление, что он не в больнице, а на курорте, с целью подлечить нервишки. — Здравствуйте, — буркнул Эндрю и покосился на пожилую женщину, вошедшую следом за доктором, с тележкой, уставленной столовыми приборами. — Завтрак, по-прежнему, не интересует? — Лайонел благодарно кивнул помощнице и посмотрел на Эндрю повнимательнее. — Кофе можно, — неохотно признавая поражение, согласился Миньярд. — Уже что-то, — доктор вставил в уши фонендоскоп, — давай послушаем-померим… Когда Лайонел заканчивал осмотр, запищала сигнализация на входе, и через несколько секунд на пороге возник Натаниэль. Черные шорты, просторная черно-красная майка, волосы, как огонь, горят из-под черной банданы, а синие глаза, как небо перед закатом — холодные, яркие, с черными точками зрачков. — Побегать? — Лайонел пожал ему руку. — Да. Скоро игры; надо приходить в форму. Натаниэль перевел взгляд на Эндрю и тут же присел на подлокотник кресла перед кроватью: — Ты как? Его порывистые движения и заданный, со всем вниманием, вопрос, начисто выбил Эндрю из колеи и лишил голоса. Только когда теплая рука в запоздалом приветствии пожала его руку, он сообразил, что от него, и в самом деле, ждут ответа. — Вроде нормально, — сухо ответил он. — Ты завтракал? — Натаниэль обернулся, окинул взглядом столик и, потянувшись, придвинул его за никелированный бортик. — Так, кофе, круассаны, яичница с беконом, тосты, апельсины… Что будешь из этого? — Отстань, а, — Эндрю нахмурился, — могу я один поесть? — Конечно, — Натаниэль кивнул и поднялся, — я заеду вечером. — И зачем? — Эндрю скрестил руки на груди. — Соскучился, — иронично бросил Веснински, направляясь к выходу. Лайонел пошел проводить его, и Эндрю понял, что речь пойдет о нем. Ему стало одновременно и не по себе, что его обсуждают, но и где-то в глубине, немного согрело. Чертов Веснински! Весь аппетит испортил. Эндрю не ошибся. Первое, что произнес Натаниэль, оказавшись в просторном коридоре с красными диванами, был вопрос доктору: — Ну, и как он? — Ну, слушай, Нат, — доктор знал его с детских лет и только при людях обращался официально; сейчас он был немного взволнован, что дало ему право перейти на домашний тон, — ты лучше меня знаешь, что физическую тягу снять проще простого. У него нет болей, исчезла тошнота, давление в норме и, кстати, хорошая новость: ни одного инфекционного заболевания. Пронесло, — он немного помолчал, — а вот с нервишками у парня не очень. Плохо спит, мало ест, ничего не хочет… Да это и понятно. От счастливой жизни на всякую гадость не подсядешь. Я пробовал его разговорить — глухо. — Его турнули из «Лисов», вы в курсе? — Натаниэль пристально посмотрел Лайонелу в глаза, — может быть, это послужило толчком? Доктор пошевелил в руках трубку от фонендоскопа, потом с досадой сунул ее в карман форменной куртки и отрицательно качнул головой: — Нет. Сначала был героин. — Вот как? — Именно. Я осторожно так поговорил с Эбби, знаешь, о ком я? — он глянул на юношу поверх очков. — Командный врач «Лисов»? Знаю. — Так вот, как правило, из нее слово клещами не вытянешь, но у меня есть подход к женщинам… — он улыбнулся, а Натаниэль даже хохотнул от неожиданного поворота: — И? Что же она вам открыла, герой-любовник? — Кажется, имело место насилие… — Блядь! — взорвался Натаниэль и, прося прощения взглядом, зажал рот ладонью. — Кто? — У Эндрю была непростая юность… — туманно проговорил Лайонел. — Но выяснить-то можно?! — Можно. Это по твоей части. За «Лисов» играет Аарон — брат Эндрю. Опять же, Кевин должен молиться на тебя после того, ну, ты меня понимаешь… — Я понимаю. Кевина я, действительно прикрыл. Рико-сволочь пытался унизить его, обесценить его выбор перед всей страной, хотя прекрасно знает, что найдется с десяток свидетелей его скотства. — Я — молчок. Морияма для меня Табула Раса. Играть в загадки, а, тем более, разгадывать те, на которые уже известны ответы, я не стану, прости великодушно, — Лайонел кивком подтвердил свою решимость. — А я и не имел в виду вас, доктор, — вздохнул Натаниэль. К «Лисьей норе» «Мазерати» Натаниэля подъехала через двадцать минут после окончания утренней тренировки. Натаниэль проводил взглядом Ваймака — крепкого симпатичного мужика в татуировках, дождался, пока тот сядет в свою машину и двинет с места. Пора пообщаться. Натаниэль вышел, закурил, опершись на капот, и стал ждать. Кевин появился первым. В полном одиночестве; белая футболка, светло-серые трико, белые же кроссы. На симпатичном лице — усталость и равнодушие. Не спорт ломает людей, а сами люди создают себе стереотипы и мучаются потом, если пазл не сходится. Кевин — король экси. Мог им стать, а, возможно, еще станет. Но нет же! Будет изводить себя условностями и продолжать завидовать Рико, хотя знает, что это за личность, этот изломанный придурок: пафос, умение подольститься к прессе, и целая когорта насильников и убийц в друзьях. Армия с перебитыми крыльями. Пожиратели дерьма! Кевин, если подумать, заплатил своей травмой за счастливый билет. Теперь, когда скандалы с разоблачениями позади, можно бы и на игру настроиться… — Веснински, ты ли это? — негромко проговорил Кевин вместо приветствия, заметив его, — чего приперся? — Хочу к вам в команду. У меня тоже было трудное детство, да и мет я варить умею… — белоснежная улыбка сверкнула и погасла. — Дебил, — пожал плечом Кевин. — И, все-таки, зачем жег топливо? — Отойдем, что ли? А то твои хищники повыдергают мне перья… Это метафора, если че… — Заебал, а, — скривился Кевин, подходя ближе и рассматривая непроницаемое лицо. — Садись, — тихо пригласил Натаниэль, меняя тон. Мотор взревел, унося бывших сокомандников подальше от любопытных глаз. — Кевин, у меня вопрос, — переходя к делу, Натаниэль погладил руль, почти отпустив его, хотя машина шла на приличной скорости. — Жить надоело?! — нервно дернулся Кевин, — Миньярд водил, как псих, но ты еще хуже. — Спасибо. И, кстати, о Миньярде… Кевин повернул к нему побледневшее лицо: — Знаешь, что с ним? — Знаю. Все, кроме причины его полета во тьму. — Не понял. Героин у нас уже не причина? — Ты, Кевин, дослушай, — Натаниэль вздохнул, — наш врач, — он бросил на Кевина многозначительный взгляд, — наш врач уже частично снял Эндрю с этого дерьма. Работы еще хватит, но стало бы куда легче, если бы мы узнали, с чего ему так сорвало башню. Насколько я помню, Миньярд не был поклонником уколов. — Все-то ты знаешь. «Пыль» залетала в него со скоростью света, — парировал Кевин. — «Пыль», как и трава, не ломала его, Кевин, и он играл. Я видел, блядь, как он играл. Ему невозможно было пробить, могу честно тебе признаться. Когда вы ставили на ворота Миньярда, у меня сдавали нервы. Пиздец! У него талант, и не мне говорить об этом. Ты сам в курсе! Кевин мрачно кивнул. А потом с подозрением уставился на Натаниэля: — И откуда же ты взялся с такими вопросами? Где Эндрю? Что с ним? — Эндрю в клинике у Лайонела Годфри, — спокойно пояснил Веснински, — доктор со своей командой борется с его зависимостью. Вам он не нужен; вы поступили с ним…я даже слов не нахожу. И поверить не могу, что Ваймак не принял мер… Кевин дернулся, как от пощечины: — Ваймак принял меры. Он заебался уже принимать их! Не наговаривай на хорошего человека. — Ладно. Но Эндрю с вами больше нет. — Пошел ты! — Кевин отвернулся и молчал несколько минут. На душе все переворачивалось от справедливых упреков Веснински, который, сука, был прав. Не знал всех подробностей, но, тем не менее, был прав! И он оказался единственным, кто реально, хоть чем-то, пытался помочь Эндрю Миньярду, которому он — Кевин Дэй — обязан своим прочным положением в команде «Лисы». Пусть не самой счастливой, не самой лучшей, но…он жив, и его больше никто не пытается втоптать в грязь. Он вздохнул и тихо проговорил, — Дрейк Спир вылез из какой-то вонючей дыры и трахнул Эндрю. Вот почему это все случилось. Мы не успели, и он сорвался… Натаниэль до боли закусил нижнюю губу, стараясь на заорать. Досада рвала его мозг на части. Нахуя одному парню столько боли? Черт возьми… Как ему надоели подобные истории! Каждая, по-своему, уничтожала какую-то часть его души. Он не смог помочь Виктору, не уберег Малкольма, а сколько еще их было: униженных, беспомощных перед злом, которое, как будто черпает силу из какого-то зловонного источника. Хватит! Довольно с него! Нужно дать Миньярду шанс… — Где сейчас этот кусок дерьма? — глухо спросил он, меняясь в лице. — В тюряге. Мы дали показания. Штат будет кормить его восемь лет. — Не думаю, — вдруг холодно произнес Натаниэль. — Не думаю. Черный строгий костюм, темно-красный галстук, сорочка — исключительно, белая, с тугим крахмальным воротничком и манжетами, скрепленными запонками. Натаниэль выбрал золотые с черной эмалью. Аромат «Том Форд» — глубокий, мускусный, как деревья после дождя. Ичиро требовал неукоснительно соблюдать дресс-код, и сам ни на шаг не отступал от своих правил. — Натаниэль, — он повел рукой, приглашая сесть напротив. Офис, освещенный приглушенным светом, принял его в свое таинственное нутро. Здесь решаются вопросы, о которых не распространяются в прессе. Здесь вершатся судьбы, а цифры умножаются, вопреки всем существующим математическим законам. Сюда приходят с просьбами, а выходят должниками…если выходят. — Слушаю. Что за срочность? — Ичиро сделал знак невидимке в кимоно, расшитом зелеными шелковыми нитями, и на столике тут же появился чайный сервиз и розетки со сластями. — Я сегодня узнал об одной несправедливости, господин, — при слугах Ичиро требовал официоза, и Натаниэлю даже в голову не приходило нарушать правила. — Человек допустивший ее, служит в департаменте полиции. Он принял к рассмотрению просьбу некоего Дрейка Спира о досрочном освобождении из-под стражи. Ходатайство было удовлетворено, и Дрейка выпустили. В свободном плавании он находился недолго: вновь совершил преступление. — Как это касается тебя? — Ичиро склонил голову, пристально вглядываясь в синие глаза. — Он совершил насилие по отношению к одному из членов нашей команды. Ни один мускул не дрогнул на лице Ичиро, но тонкий, хрупкий палец с рубином мелко застучал по поверхности стола. Натаниэль ждал. Решение было озвучено через две минуты: — Возьми людей. О выполнении доложишь моему секретарю, — он приподнял подбородок, давая понять, что аудиенция окончена. — Благодарю, господин, — Натаниэль вышел; телефон он достал только за дверью. Заключение под стражу не было для Дрейка Спира чем-то удивительным. Его не раз и не два привлекали за различные правонарушения, назначая вполне адекватные сроки. Последний раз, вообще, попался очень лояльный прокурор, что дало Дрейку право воспользоваться ходатайством о сокращении срока. Надежда была слабой, но игнорировать лазейку точно не стоило. Каково же было его удивление, когда надзиратель, с каменным выражением на тупом лице горного барана, прочавкал через губу: — Спир? На выход. К начальнику тюрьмы. Дрейк пожал здоровенными плечами, почесал зудящую щетину и переваливающейся походкой двинулся следом. В офисе начальника Фреда Габбса сидел еще какой-то хмырь. Когда дверь закрылась, и Дрейка ввели, чувствительно двинув в спину кулаком, черноволосая голова даже не шелохнулась. — Сэр? — хитрожопый Дрейк, знающий каждую букву в законе, подобострастно заглянул в лицо Фреда. — Ну, что, Спир…ты тут показал себя примерным гражданином, если верить полученным сведениям, — пророкотал Фред, шевеля бумаги на столе, и почему-то, косясь на странного, неподвижного посетителя, — решение удовлетворить твое ходатайство принято и подписано. Дрейк с недоверием изучил его лицо, припоминая, что как раз, позавчера, во время прогулки, накормил щебнем одного полудурка, решившего покачать права. Обычно за такие «душевные» беседы на досрочку рассчитывать не приходится, особенно, когда ребята на вышках дают предупредительные выстрелы, и вся «история прогулки» вносится в личное дело. Что за хрень? Дрейк был хулиганом, сволочью, наркодилером, вором и насильником — примерно, вот в таком порядке, строилась его карьера уголовника Но идиотом он не был, то ли благодаря этой «карьере», то ли, вопреки. Он в упор смотрел на Фреда, медленно, но верно осознавая, что кто-то или что-то вмешалось в его тихое пребывание за решеткой, и ведет его прямиком в капкан. Что там в качестве приманки — хрен пока разберет, но явно, что-то вкусное и теплое. Бумагу подвинули ему на подпись. И когда он накарябал кривую закорючку, черная голова повернулась, ожив, и холодно заметила: — Свободен. И волен побаловать себя встречей со своей единственной любовью. Дрейк замер в дурацкой, склоненной над столом позе, и посмотрел в узкие глаза японского недомерка, разодетого, как на прием к президенту. — Сэр? — чутье подсказало не наглеть. — Что тебе непонятно? — улыбка, ледяная, как оскал чучела волка, открыла некрасивый прикус, хотя зубы оказались белоснежными. — Может быть, уточните, куда мне теперь? — Меня предупреждали, что умом ты не блещешь. Пятая ходка, а мозгов не прибавилось. Дрейк, тупо моргая, смотрел ему в глаза. — Миньярд, — процедил японец. — Живет — не тужит. Вырос до 165 см, прокачался, завел друзей и подруг. Ты, что, его больше не хочешь? Говорят, похорошел… — О-о! — Дрек побледнел и попробовал распрямить спину. — Вот вы о чем! А где…где мне его найти? — Пальметто. Команда «Лисы»; там общага… Камер пока нет: федерация зажопилась, но вопрос о безопасности уже поднят. Успевай, пока о тебе не сняли фильм. — Сэр, но что потом? — Дрейк имел наглость уставиться безо всякого почтения. — Ты же будешь на воле, — усмехнулся японец, — что может еще желать человек в твоем положении? — он облизал губы, повертел маленькой ручкой в воздухе и насмешливо оглядел рыхлое, обескураженное лицо, — я не слышу… — О, благодарю вас, сэр! — Дрейк поспешно поклонился. — То-то же, и еще, — японец расправил узкие плечи под элегантным пиджаком, — не убивать! — Ясно, сэр. Спасибо, сэр. — Все. Можешь быть свободен. Полубезумным, обалдевшим от неожиданности, Дрейк оказался на улице. Он никак не мог осознать свое истинное положение: если свобода, то при чем здесь его брат? Ведь свободный человек может совершать что-то или может не совершать… То есть, у него должен быть выбор. А вот теперь, выбора, выходит, нет. Теперь его визит с «цветами и шампанским» к Эндрю — это условие его свободы. Заказ? Так, что ли? Он, конечно, мог бы попробовать поторговаться, только с кем? С кланом Морияма? Чтобы обнаружиться потом где-нибудь в канаве, не только несвободным, но и с выпущенными кишками. Дрейк был садистом и насильником, конечно, сам себя таковым не считая, но он привык «развлекаться» по воле своего разума, а не какого-то припизднутого японца с имперскими замашками, по которому плачет психиатрическая лечебница. Рыбак рыбака, как говорится… Ладно. Миньярд — особенно, такой, каким его описал этот мозгляк — лакомый кусочек. Всегда им был. Беленький, хорошенький, да еще непокорный… Дрейк нашел его быстро. Выждал, прикинул, ворвался в комнату. На этаже почему-то никого не было, видно, еще не все студенты вернулись с каникул. Удачно. Эндрю произвел впечатление. Подрос — однозначно. Ну, не все же время оставаться мелким и несуразным. Раздался в плечах; черты лица оформились, стали графичней: прямой нос и большие глаза, в огромных темных ресницах, превратили его в какой-то слепок с этих, преувеличенно красивых, персонажей из фильмов Хаяо Миядзаки. Дрейк видел, что Эндрю его боится, но теперь — без паники или потери контроля, как бы это выразиться — скорее, боится и ненавидит, а, значит, возможно сопротивление. Он наблюдал за ним предыдущие два дня, а теперь, просто решив не терять времени, долбанул ногой по замку и ворвался в небольшую комнату с тусклым светом дешевой люстры. Звякнули наручники, и он забыл себя… Дрейк Спир очнулся в загаженной комнатенке, которую он снял за наличку у одного проверенного мексиканца — торговца дурью и паленым алкоголем. Он лежал на узкой койке, и в окно, прямо ему в глаза, светил фонарь. Ночь, иссеченная дождем, колыхалась за стеклом, и Дрейка замутило. Тело еще не отошло от состояния глубочайшего сексуального потрясения. Почему-то, коснувшись Эндрю Миньярда, он потерял человеческий облик. Ему казалось, что где-то из глубины его души, населенной ядовитыми змеями и драными крысами, очищаясь на ходу, высвобождается способность любить. Он был ошеломлен и напуган. Нет. Он никого не любит. Только надо, в таком случае, найти название тому чувству, что испытал он, дотронувшись губами до белоснежной кожи, серьги в ухе, вдохнув аромат хороших духов. Боль, что он причинил Эндрю, почему-то не возбуждала. Это раньше он — пьяный или накуренный — хотел сломать пацана, играя с его хрупким телом, как живодер со щенком, зная, что сейчас сбросит визжащее от ужаса существо в колодец. Что-то изменилось, и он в страхе пялился на фонарь, забыв, что надо мигать, чтобы не ослепнуть. Его арестовали на третий день после вторжения на территорию университета и совершенного насилия. Надзиратель, треснув его дубинкой по ягодицам, фыркнул вслед: — Ну, поздравляю, че… Наверное, сегодня будет веселая ночка. Если бы он знал что окажется прав. И еще как. Оправдания годились только для личного пользования. Отвернувшись к шероховатой стене и невольно прислушиваясь к шумам и шорохам ночной тюрьмы, Дрейк, с неотвратимостью непреложной истины, осознавал свое положение. Это был его первый раз. Ему всегда удавалось открутиться от статьи «изнасилование», но теперь. Сука! Все отягчалось еще и полом жертвы. Проклятый Миньярд был мужиком. И если для суда этот факт не имел никакого значения, и на срок, указанный в статье, никак не влиял, то для сокамерников его дело приобретало совсем другой оттенок. На прогулке ему относительно «повезло», благодаря появлению одного любителя поразвлечься с девчонками помладше. Не педофила. Этих-то стали теперь предусмотрительно заталкивать в одиночки. А простого долбозвона, который был не прочь заняться любовью, без взаимности со стороны партнерши. Огромный бугай афро-индонезийского происхождения Линк, как-то по-особенному ненавидевший таких забавников, наехал на него, практически, в первые же минуты прогулочного времени. Другие ребята, тоже здоровенные глыбы ходячих мышц, оставили игру в баскетбол и перенесли внимание на новенького, которого потом больше никто не видел. Не будь Дрейк, как это ни досадно, в похожей ситуации, он бы тоже поглядел на экзекуцию; че еще тут делать-то? Но, вместо бесплатного кино, он прижал зад на импровизированной трибуне, сваренной из металлических труб, и начал вспоминать слова заклинаний от проблем. Хрен бы его это спасло, учитывая габариты темнокожих вершителей справедливости. Страх и усталость постепенно взяли свое. В трубах, где-то рядом, шумела вода, а, может, это начавшийся дождь сжалился и попробовал сунуться с колыбельной; ему же без разницы, кого успокаивать. Дрейк уснул, но лишь для того, чтобы соскочить с немым воплем, рвущимся из пустой груди. Дверь его камеры открылась, и тусклый свет плеснул в лицо запахом паники. Сразу, без перехода от удивления к ужасу. — Вставай, сучара, — хриплый шепот прозвучал, как приговор. Он поднялся, понимая… сознавая свой липкий, мерзкий страх, почти физически сдавивший все внутренности. — Двигай, — тот же голос. И на фоне двери появился огромный силуэт, с ручищами, сжатыми в кулаки, размером с банку ветчины. Его повели по коридору в сторону душевых. И пока он шел, вдыхая запахи хлорки и собственного пота, в ушах кто-то внятно произносил какую-то нелепую обличительную речь: «Ты идешь на смерть. Знаешь, почему? Знаешь. То же чувствовали твои жертвы, над чьими телами ты измывался, кого ты уничтожил, упразднил, хотя тебе, вонючая ты мразь, никто не давал такого права. Неужели ты думаешь, что духи ада не справились бы без твоего участия, тупоголовое ты животное, готовое засунуть свой никчемный отросток, куда попало!» Он уже почти стонал в голос от навалившегося ужаса, когда его втолкнули в залепленное кафелем пространство с текущими кранами, и с размаху впечатали в стену у ряда раковин. Кто-то пристегнул его к трубе наручниками и тут же сдернул с задницы полосатые пижамные штаны. — Отвратительное зрелище, — произнес чей-то незнакомый голос, и холодная рука брезгливо потрясла его раскормленный волосатый живот, повисший мешком. Еще недавно там были мышцы, но излишества и тяга к спиртному свели на нет старания в зале. — Нет, — выдавил он, когда понял, что его живот уже никто не трогает, а вот ягодицы сжали крепкие ручищи. — Ты же любишь пожестче! — прогудел тот же голос. — И побольше, — хмыкнул еще кто-то. — Зацени, Дрейк, у Линка просто нехилый такой болт, прямо хоть в Книгу рекордов Гиннеса, — о-о, Линк! Ты чем кормил это? Выл он, или ему только казалось, но сомнения отпали, когда он увидел внушительную тень на стене, убеждающую его, что шутки кончились. Тяжелая рука согнула его в пояснице и нажала, не давая выпрямиться. Кто-то пинком расставил пошире его ноги… — Ну, короче, Дрейкито, смазки-то нет, здесь же ее хрен достанешь! Можно предложить вазелин — старый, добрый, проверенный, но он разъедает гондоны. Такая вот дилемма! Выбор за тобой: или СПИД, или удовольствие! — Батч, завязывай ржать, я резинку надеть не могу, — прогудел Линк, а Дрейк начал молиться, чтобы не обделаться от унижения. Он на глазах терял человеческий облик, хлюпая носом и что-то нечленораздельно бормоча. Всю его речь можно было выразить одной фразой: «Не надо, пожалуйста!» Но у нее была еще масса оттенков. Презервативом Линк, все-таки, воспользовался, а вот смазкой, даже такой примитивной, что предлагал юморист Батч, пренебрег. Сначала Дрейку казалось, что его пробивают черенком от лопаты, но чем глубже входил в него Линк, тем скорее заканчивались фантазии для сравнений. Голова его ритмично билась о холодный кафель. Думать он больше не пытался, а только натянуто подвывал и ревел. Кто-то еще появился в душевой. Он осознавал это совсем другими органами чувств. — Не, ну это скучно, парни, — голос повыше, тоже с оттенком безумия, прервал оргию, — че у него хлеборезка-то простаивает?! Я тут возбудился, аж весь пылаю! Перед носом Дрейка закачался огромный (будто других и не было в природе) член какого-то незнакомого парня в…деловом костюме. Что? Что, нахуй, за сюр?! — Опа! — парень заставил его открыть рот пошире и потыкался в губы головкой, — не вздумай кусаться! Ах ты, извращу-уга! — погружаясь в него все глубже, протянул он, с видимым наслаждением, — давай же, покажи класс! Тем временем, Линк ускорился, и Дрейк начал задыхаться от такого безумного ритма. Воздух поступал толчками, но когда он попробовал отстраниться, веселый незнакомец жестко ухватил его за волосы: — Продолжаем. Шоу еще только началось! У Дрейка подкосились ноги, когда сквозь дурноту и боль он услышал: — Мальчики, кто там следующий? Не стесняемся! Возможно, он еще помнил троих после Линка, но потом ночь заволокло туманом, и Дрейк отключился. Когда утром его нашли в душевой, в луже собственной крови, с посиневшим лицом и судорожно сцепленными крючковатыми пальцами, то, совсем недолго посовещавшись, вынесли вердикт: «несчастный случай». Типа, упал…ударился… Через неделю Эндрю Миньярд уже настолько окреп, что Лайонел отправил его в тренажерный зал и велел занять беговую дорожку, выставив минимальную скорость. — Давай, где-то минут пятнадцать, — задумчиво произнес он и прикрыл жалюзи. — Погуляешь, потом еще — капельница с витаминчиками, и крепкий послеобеденный сон. — А… когда?.. — Эндрю осторожно взялся за держатели. — Когда я скажу, — строго остановил поток вопросов доктор, — нечего было всякую гадость в организм заливать! Натаниэль беспокоится… — Пошел он! Ему лишь бы репутацию не просрать! — Не надо так говорить, — голубые глаза Лайонела возмущенно сверкнули, — Натаниэль замечательный мальчик. Пока запомни только это. — Ага, — кивнул Эндрю и отвернулся. — Ладно, — доктор вдруг глубоко вздохнул, — так как ты теперь вратарь, и твой официальный контракт вступит в силу после подписи и появления цифры на скуле — уж таковы правила, я скажу тебе то, что, вообще-то, знать не положено… Эндрю, прищурившись, снова посмотрел на него. Точеная бровь вопросительно качнулась. — Натаниэль пережил много неприятных минут в своей жизни. Он не сразу взлетел к звездам… Секретов у него много, но, какие бы они ни были, я всегда буду на его стороне. — Даже так? — проговорил Миньярд, с интересом разглядывая доктора. — Да. — А Рико Морияма? — осторожно спросил Эндрю — А Рико Морияма — уебок, по которому плачет тюрьма, — вдруг отрезал Лайонел, а Эндрю чуть не слетел с тренажера. Он с наслаждением откинулся спиной на подушку, поставил столик на колени, намазал творожным сыром тост, пристроил сверху ломтик помидора. От аромата кофе почему-то захотелось плакать. Эндрю чувствовал себя совершенно здоровым, но не только. Где-то внутри щекотно возилось непонятное ощущение тепла и надежды. Он прикрыл глаза, вздохнул и уже собирался отпить кофе, когда зажужжал сообщением телефон. Кто-то с незнакомого номера прислал ему видеофайл. Эндрю открыл его, не опасаясь, да и не задумываясь… Это был Дрейк. Точнее, то, что с ним вытворяли пятеро здоровенных парней. Видео шло, а расправа продолжалась… Рука, сжимавшая телефон, задрожала; но он, с все возрастающим ликованием, похожим на то чувство, когда на табло вот-вот появятся цифры, подтверждающие победу, не выпускал его, до последней секунды. Он дождался того кадра, когда какие-то незнакомые ему люди отволокли Дрейка — то, что от него осталось — к одной из душевых кабин, судя по всему, тюремных, и швырнули в угол, как неотжатую половую тряпку. Эндрю замер на несколько секунд, а потом, аккуратно убрав столик, поднес телефон к глазам и, сорвался на крик: — Сдохни!!! — хрипло проорал он, — сдохни, тварь! Дерьмо!!! Сдохни… Отшвырнув телефон, он заплакал, сначала, без слез. Его трясло, скручивая внутренности в узел, и он даже порадовался, что не успел поесть. Тошнота пополам с эйфорией завертела его в предоморочном вопле, и отпустила, пролившись, наконец, слезами, которые он и не пытался вытирать. Он плакал несколько минут, позабыв и о кофе, и о своих успехах, и о теплых, таких обнадеживающих, словах доктора. Он плакал…а потом вдруг неожиданно поймал себя на том, что смеется. Ближе к вечеру в палату явился Рико. С надменным лицом, в дорогом костюме, но присмиревший настолько, что пытался даже изображать порядочность и подражать изящным манерам Ичиро: — Я еще выясню, когда тебе будет удобно, и договорюсь с мастером Ли Чжу — он бьет татухи. Подписание контракта в пятницу. К Ичиро в офис поедешь представляться после… — Рико был не похож на себя, но Эндрю усмехнулся, не скрывая своего отношения: — Ладно, не трудись. Сдохнешь еще от натуги. — Ты, Миньярд не выебывайся! — оскалился Рико, будто где-то сработала кнопка «пуск» его долбоебизма. — Вот, совсем другое дело, — констатировал Эндрю. — Хер с тобой, — Рико облизал губы, — я тебе, вроде, все сказал… — Он вдруг весь засветился, изменившись в лице, и голос его стал снова бархатным, — О, Натаниэль! Ты не говорил, что тоже собирался! Эндрю резко вскинул глаза. Почему-то заколотилось сердце, и он порадовался, что лежит, опираясь на подушки. — Привет, — Натаниэль, даже не взглянув на Рико, подошел к Эндрю и пожал ему руку, — Лайонел говорит, ты оживаешь? — Вроде бы, — он не хотел смотреть на него, но поднял взгляд. Синие глаза, нежная кожа, пухлые губы, с маленьким шрамиком — над верхней, и двумя, не то родинками, не то веснушками — в уголке под нижней. В расстегнутом вороте белой рубашки — точеные ключицы, и одну пересекает зигзагообразный шрам, как от удара жесткой плетью… Глаза Эндрю вспыхнули янтарем, и он не успел сориентироваться. Он просто начал тонуть, едва вспомнив о словах Роланда, всегда казавшихся дурацкой шуткой. Несколько секунд они, смолкнув, смотрели друг на друга. Исчезли звуки, запахи, стены… Рико встревоженно нахмурился, не врубившись, что не так. Лайонел выгнал их, едва появившись в палате Эндрю: — Все-все-все! О делах потом. До пятницы еще четыре дня. Эндрю вдруг подбросила одна догадка, и он, как сумасшедший, стал подбирать выражения. Натаниэль сейчас исчезнет, и он опять не сможет убедиться… Ладно, плевать. — Натаниэль! — позвал он и шепотом обратился к Лайонелу, — дайте еще минуту. — Нат! Ты зайди, — доктор кивком вернул его. Они остались вдвоем, когда Лайонел деликатно вышел и закрыл за собой дверь. Эндрю трясло. Он не знал, как начать. Его всегда отличала жесткость и сдержанность. Это состояние было новым. Натаниэль терпеливо ждал, стоя спокойно рядом, и Эндрю глухо проговорил: — Дрейк… Твоих рук дело? — он решил больше не юлить, а, задав вопрос, почувствовал, что все сделал правильно. Особенно теперь, когда Натаниэль медленно приблизился и сел на край его постели, внимательно посмотрев ему в глаза. — Эта сука получила то, что заслуживает, — голос Натаниэля звучал зло и уверенно. Эндрю стиснул зубы, нашел его руку и сжал предплечье: — Как ты понял? — стараясь отвернуться от этих горящих в гневе глаз, хрипло проговорил он, — и кто тебя просил? — Я понял. И у меня есть возможности, — просто ответил Натаниэль, — по-другому было нельзя. Я прав? Вместо ответа, Эндрю сжал его руку еще сильнее. Он понимал, что, возможно, делает больно, ведь у Натаниэля такая тонкая кожа, и, несмотря на то, что он в костюме и рубашке, даже через такой слой ткани, можно наставить синяков… Но он не мог заставить себя прекратить. Натаниэль мягко коснулся его руки, положив свою — левую, охваченную золотым браслетом от часов — сверху. — По-другому было нельзя, — повторил он. — Этой мрази больше нет. Он никогда не причинит тебе вреда. Эндрю поднял глаза. Натаниэль смело и прямо смотрел на него. Взгляда не отводил. Молчал. Проникал в каждую клетку. Он сделал для него так много… — Спасибо, — тихо произнес Эндрю, давно забытое слово. — Пожалуйста, — без улыбки, ответил Натаниэль.