Позови

Забытое ощущение полного контроля над ситуацией, словно добавляет кислорода в поступающий в легкие воздух. Он на воротах. Экипировка другого цвета, но его это не волнует. Трибуны ревут. Вороны ведут в счете. Старые знакомые Шакалы останавливают матч: на поле замена. Нападающий Грег Пауэр, хромая, уходит к скамейкам запасных, вслух матерясь и проклиная нового голкипера противника. На табло 10-0. Шакалам не удалось забить ни одного мяча… Губы Эндрю трогает ледяная усмешка. Свисток. Он знает, куда будет бить Анна Хиггинс. Ее рост чуть ниже, и ей никогда не удавались верхние удары. Эндрю делает рывок в нижний угол, на две секунды раньше полетевшего туда мяча. Вороны шокировано переглядываются. — Экстрасенс ебучий! — в восторге скалится Рико. — Не зря старался! — Ты сейчас о чем? — подозрительно спрашивает его Жан, но капитан отмахивается. Скорость и рев стадиона. Натаниэль впечатывает очередной гол. Шакалы напоминают мокрых котов — обескуражены напрочь. Веснински поднимет клюшку в победном жесте, и Эндрю, даже с приличного расстояния видит сияние его синих глаз. В раздевалку они ввалились, опьяненные легкой победой. Даже обычно сдержанные члены команды, приученные держать в себе свои эмоции, обменивались улыбками и одобрительными замечаниями. Но когда на пороге появился Рико, шум и веселье стихли. Он, как пожарный из преисподней — умел потушить радость. — Ну, короче, всем спасибо, — глухо произнес Морияма, — Нат, ты красавчик, Миньярд хорош; Жан, еще раз проебешь момент, переедешь на неделю в подвал… Тренер присоединился к словам капитана с короткой речью, словно заученной на такие привычно-успешные исходы: — Так, мои поздравления голкиперу; в твоей власти довести сезон до закономерного триумфа. Мы — Вороны, и тебе следует привыкнуть все делать идеально: такова наша репутация. Для остальных скажу: больше внимания к обороне. Если у вас теперь такой непревзойденный трофей на воротах, это еще не значит, что он должен за вас делать всю работу. Касается тебя, Арна, и тебя Майкл. В случае проигрыша, составили бы компанию Моро в подвале. Поздравляю всех. — Ни хуя себе, я — трофей; такого бреда даже от бухого Ваймака не слышал… — покачал головой Эндрю, когда за тренером закрылась дверь, а Морияма скрылся в душе. — Осторожней, — шепнул ему Натаниэль, возникнув из ниоткуда. — Здесь с демократией большая напряженка; и, кстати, с победой. — Ну ладно, учту. Тебя тоже с победой, не привыкать, да? — Пиздец, Эндрю, я рад, что мне теперь не придется пробивать тебе. Разве что, на тренях! Эндрю усмехнулся: — Это я должен радоваться, что больше не придется разгадывать твои ребусы. Редкий случай, когда мне удавалось понять, куда этот чертов Веснински будет бить… — Увидим-увидим, у меня хватает всяких примочек, — Натаниэль отправился в душ, — но я добрый, могу и несколько подсказок дать. — Ой, только, давай, без этих твоих одолжений, — бросил ему вслед Миньярд. Натаниэль посмотрел на него, обернувшись у дверей в душ: — Ты тачку свою не пригнал еще? — и когда Эндрю отрицательно покачал головой, предложил, — подвезти до общаги? Я забыл обсудить с тобой перевод в Универ, прости, замотался… — А сам я подать заявление не способен, что ли? — Эндрю дернул плечом на извинения, — завтра в девять меня ждут с документами. — Ф-фу, ну, хорошо, — улыбнулся Натаниэль, — ты же на экономическом? — он вернулся и оперся на дверцу шкафчика. Раздевалка пустела. Первым смылся Жан, предусмотрительно решив, больше не попадаться Рико на глаза. Сам Рико возился с экипировкой и, развесив уши, вытянул шею в сторону увлекшихся беседой Натаниэля и нового голкипера. Пока они обсуждали всякую ерунду, и Рико расслабился. Миньярд кивнул и спросил: — А ты? — На юридическом. — Ха, значит, я буду мутить финансовые схемы, а ты вытаскивать меня из дерьма. Тенденция, кстати, уже наметилась. — С чего же это? Вдруг я буду борцом за справедливость, и остаток жизни ты проведёшь в тюряге, по моему гениально состряпанному обвинению… — На прокурора ты не тянешь: слишком нестабилен. Твое предназначение спасать, а не рушить, — упрямился Миньярд. — Смотря, с какой стороны находиться. Наказать я тоже могу. — Наказание и восстановление справедливости — разные вещи. Подрастешь — поймешь, а некоторые — нет, — Эндрю кивком указал на прислушивающегося к их разговору Рико. Морияма, заметив, что раскрыт, презрительно сморщился и направился к выходу. Эндрю с усмешкой проводил его взглядом: — И давно он проникся к тебе нежными чувствами? — вопрос прозвучал неосторожно, но Натаниэль лишь отмахнулся: — Какие там чувства?! Это все игра. Рико не умеет чувствовать; разве что, себя любит… — Ты ошибаешься, и твое заблуждение может дорого тебе обойтись, — вдруг произнес Эндрю. — Ты так считаешь? — Натаниэль удивленно посмотрел ему в глаза. Длинные темные ресницы быстро опустились. Будто ночь наступила посреди дня, когда Натаниэль притормозил у «Эвермора». Темнота и глушь… Эндрю кивнул ему на прощание, решив больше не лезть с вопросами, и двинулся к воротам. Натаниэль смотрел вслед стройной ладной фигурке, ярким светлым пятнышком выделяющейся на черной краске ворот. Он чувствовал, как силен этот невысокий паренек с белоснежной копной волос. И радовался, что ради высвобождения этой силы, у него нашлись необходимые ресурсы. Ему не хотелось отпускать Эндрю в логово, где правили ложь и безумие. Он сразу и бесповоротно стал доверять Миньярду, и даже не пытался понять, какого хрена у него обнаружилась эта опция — доверие, хоть кому-нибудь. Он и сейчас все никак не мог развернуть машину, хотя ворота закрылись… Где-то там, в недрах этих черных стен, рыщет манипулятор и садист, в поисках добычи… не успокаивающийся ни на секунду. Его голод вечен, как вечен страх за свою собственную безопасность, и вечно страдание отвергнутого, ненужного. Натаниэль иногда хотел посочувствовать Рико. Они росли вместе, и ломали их тоже вместе, но, как из одного корня могут вырасти разные побеги, так и в их случае, судьба разделила мальчиков-воронов по своему усмотрению. Кевин всегда был немногословен, хорошо вышколен, умел поклоняться и уважать, безо всяких рассуждений. Он сразу показал свой талант, силу и хорошие способности. Из него можно было вырастить прекрасного воина…ворона… Натаниэлю достался в удел нрав его матери, лишь с небольшой долей жесткости и категоричности отца. Он все ставил под сомнение, часто бывал наказан, желал честного отношения, и когда не находил, бунтовал, и… снова подвергался наказанию. Но у него была мать. До десяти лет она делила с ним побои, унижения, страх смерти, и надежды. Она стояла на страже его крепкой психики и физического развития. Она учила его языкам, нанимала ему лучших учителей — сама, выторговав себе это право у Семьи. И она обнимала его…он знал, что такое поцелуи, нежность, ярость, мечты, солнце. Только наслаждался всем этим по ночам, в те короткие минуты их тайных свиданий, когда открывались секреты. Когда обнаруживалась возможность, пусть призрачной, но хорошей жизни, с приходом нового рассвета. Рико предали свои же. Маленькому не наследнику, ломая всю систему, внушали, что он — номер один. В его глупой голове, семилетнего ребенка не складывалась картина этого изуродованного мира. Как это? Как может быть номер один лишен права наследования?! Как и зачем первому номеру нужно кому-то что-то доказывать, ведь он и так уже получил свой номер?! Рико искал ответы. Но ему не с кем было поговорить об этом. Его били, прятали от света, и принуждали доказывать: я лучший, лучший, лучший. Он пытался хорошо учиться, но…это оказалось не то, чего от него ждали. Он пытался играть и выигрывать, но это принималось, как должное. Он, возможно, и хотел бы, чтоб его хоть кто-нибудь обнял, но, кроме матери Натаниэля, этого не делал никто. А отец Натаниэля наказывал его вместе со всеми… Но Натаниэль шел к матери, в те самые чернильные ночи, перед сине-розовыми рассветами, когда сладко бьется мечта где-то в горле, и приходит чистая вера в существование любви. Рико шел в свою аскетичную комнатку, с черными стенами, увешанными серебряными клинками, гобеленами, изображавшими сцены битв и пиров неизвестных правителей. Сюда не проникал свет, и не приходила тайком суховатая темноволосая женщина, с наскоро приготовленной тарелкой лакомств, чтобы почитать сказки, или просто обнять и замереть, создав кольцо безопасности, укрыв от зла. Рико Морияма понял, что только жестокость, ложь и сила умножат его, как личность, и дадут ему хотя бы повзрослеть, сохранив кожу без шрамов. И насрать на душу, которой у него, кажется и не было никогда. К хуям эту странную неосязаемую субстанцию, которая иногда, оказывается, может болеть, как живой организм. И только Натаниэль вызывал в ним противоречивые чувства. Зависть — чуть-чуть, восхищение, желание дружить, быть ближе к этому нежному рыжеволосому мальчишке, у которого даже есть игрушки и котенок в огромном доме… Надо же! Вот же чудо! Ему позволено иметь собственного питомца. Рико стащил котенка у Натаниэля, выждав удобный момент. Он притворился, что и понятия не имеет, где зверек, а сам посадил его в коробку и принес к себе в комнату. Но котенок стал гадить, просить есть, громко мяуча, царапал дверь, чтобы выйти, и… Рико убил его, сжав посильнее тоненькую шейку. Он не знал, что делать с этим существом, и не понял, что оно живое. Когда Натаниэль плакал по своему питомцу, Рико обнимал его, искренне жалея. Он не знал, чем помочь. Нового котенка у него не было. И понимание, что новый, возможно, не заменит любимца, к нему тоже не пришло. Что-то сломалось в нем. И он принял этот факт, не заметив, что жестокость вошла в него, отравив, превратив в существо высшего порядка, как он сам считал, потому что ему не переставали это внушать. И отнимать то, что дорого Натаниэлю, превратилось в лекарство для его изодранной в клочья души. Виктор… Да, как тот котенок, черт. Нат так смотрел на него тогда в раздевалке… Постояв немного, Натаниэль, совсем уж, было, собрался в дорогу к своему лесному убежищу, как из ворот вышел Жан, приодевшийся и, кажется, уже нетрезвый. Оперативно так набухался! — Эй! — Натаниэль, все еще не веря своим глазам, окликнул его, — ты далеко собрался в таком виде?! Завтра тренировка в восемь. — О, я выберусь ненадолго, — Жан пугливо заозирался, словно ища глазами Рико, который зорко приглядывал за своими подопечными, и бухать во время игровых сезонов не позволял категорически. — Чего это с тобой? — Натаниэль кивком подозвал его. — Победу отмечаешь? Нашел, над кем, тоже мне противник! У нас и Лисы маячат, и Барсы… Не рановато расслабился? — Нат, ну, позволь, а? — тихо проныл Жан. — Я тебе не хозяин. А вот если напорешься на Рико, прикрывать не стану. — Ладно. Я быстро. Натаниэль покачал головой и сел обратно за руль. Он ехал на самой медленной скорости, приняв вправо, и слушал музыку. Мать когда-то учила его французскому. Он любил этот нежно-сексуальный язык, любил и саму Францию, где ему посчастливилось побывать в далеком детстве, и популярных исполнителей. Их, словно отлитые из чистых горных вод, хрустальные голоса успокаивали что-то в нем, помогая отвлечься. Недавно он нашел диск Патрисии Каас. Ее вокал никак нельзя было назвать «хрустальным»; но этот хрипловатый голос навевал какие-то несуществующие воспоминания, заставляющие сердце биться чаще. Оно вообще, последнее время, не давало ему покоя. Он мучился в поисках причины своей бессонницы и резких смен настроения. Возможно, дамокловым мечом висело его положение, а меч замер в сантиметре от его шеи, зажатый в нетвердых руках Ичиро. Натаниэль остановился у съезда на лесную дорогу, ведущую к особняку. Вышел, захлебнувшись в аромате влажной земли, цветов и древесной коры. На душе стыла нежность и печаль. Что с ним? Мурлыча припев, все еще звучащий в ушах, он сделал несколько шагов, углубляясь в тенистое, зелено-золотое пространство. По этим тропинкам он бегал каждое утро, неслышным призраком перемещаясь от одной сосны к другой, от светлого солнечного разрыва меж деревьев, до темного, мглистого амфитеатра, поросшего мхом… Мысли кружило; он никак не мог успокоиться. Что с ним? Ноги сами вдруг понесли его обратно к притихшей черной машине, пощелкивающей остывающим двигателем. Назад. В «Эвермор». Это нервное напряжение становится невыносимым. Столько тайн. Они душат его. Видимо, пришло время доверить хоть какую-то их часть человеку, в чьей порядочности и отрешенности, он не сомневается. Растет угроза, сгущается, а он всегда умел предвидеть опасность. Ему необходимо поговорить с Эндрю. Выслушать его мнение, поделившись своими опасениями. Этот человек может помочь… С визгом, «Мазерати» развернулась на трассе, и Натаниэль втопил газ в пол. Эндрю вот уже два часа пытался отдохнуть. После реабилитации у Лайонела, тело слушалось его, как никогда. Он даже поймал себя на мысли, что смог бы выстоять сегодня еще один период. В чем было дело? Откуда взялась эта энергия? Эндрю, тем не менее, заставил себя прилечь на вполне удобную кровать. Перебрал книги на полочке у изголовья, вытянул какую-то дикую историю о свихнувшейся машине Стивена Кинга и принялся читать. Комната, которую ему отвели в «Эверморе», выглядела бы вполне прилично, если б не причуды маньяка-дизайнера, потрудившегося над интерьером. Казалось, перед ним стояла задача сподвигнуть постояльца на суицид, и, лучше, в ближайшее время. Эндрю любил свет, а темные: черные и серебряные оттенки заставляли его думать, что долго он тут не протянет. Ладно. Если сезон выпадет неспокойным, а график тренировок, по-прежнему, останется драконовским, то ему не придется любоваться на сей шедевр творческой мысли психопата, проданного Морияме, должно быть, за долги. Блин. Уснуть бы… В дверь кто-то дробно постучал. Еще не лучше. Гостям он точно был не рад, особенно, учитывая, проблемы с психикой у основного окружения. Он нехотя поднялся и открыл дверь. На пороге, покачиваясь и лыбясь во все тридцать два, стоял тот симпатичный дерганый француз, которого все звали Жаном. Кажется, по нему сохла Рене, но это не точно… — Чего тебе? — запах алкоголя шибанул в нос, заставив отпрянуть, и это он еще не принюхивался. — Можно? — Жан показал ему бутылку виски; от напитка осталась треть. Пить Эндрю не собирался, но пожал плечами и кивнул: — Хрен с тобой. Входи. — Спасибо, — Жан раскланялся и, сделав большой шаг, обвалился в кресло. — У нас, вообще-то, бухать нельзя, — погрозил он Эндрю, а Миньярд указал ему на зеркало на противоположной стене: — Себе напомни. — Блядь, — то ли соглашаясь, то ли возмущаясь, выдохнул Жан. — Ты как тут, кстати? Все нормально? Эндрю вернулся на кровать, сунул в книгу нож, вместо закладки и вопросительно поднял голову: — У тебя что-то важное, или, может, пойдешь проспишься? — Да не, — отмахнулся Жан. — Я спросить хотел. У тебя с Натаниэлем, вроде, дружба наладилась?.. — Еще ни разу не слышал такой формулировки, — пробормотал Эндрю, и спросил погромче, — и как тебя прикажешь понимать? — О, Натаниэль очень полезный друг! Тогда тебя не тронет Рико, — выпалил Жан. — Он его боится! Только тс-с-с! — Почему? — спокойно спросил Эндрю, пытаясь продраться через пьяные всхлипы и ужимки. — Натаниэль не так прост, — Жан покивал и сделал глоток, опрокинув бутылку, чуть не вертикально. — Ты это, не сдохни мне здесь, — Эндрю напряженно слушал, — что там у Натаниэля? — Он же…говорят, — Жан склонился в кресле, едва не упал, но продолжил, — говорят, он убил своего отца! Эндрю чуть побледнел. Это могло быть правдой, а могло и… просто пьяным бредом. У него нет оснований верить этому замученному парню, которого, по тем же слухам, еле спасли от зашкаливающего либидо Рико… Но зачем ему врать — это раз, и за каким хуем, он явился к нему и метет всю эту пургу — это два? — Даже если это так, — проговорил Эндрю, — то нам-то, что за дело? Его отец не был примерным родителем, — он даже усмехнулся. — Там не все так просто, — сообщил Жан. — Ты спроси его. Наш Натаниэль — рыцарь на белом коне. Он всех спасает. Может, и от отца кого-нибудь спасал. Вот только один раз у него не вышло — спасти Виктора своего из лап Рико… — Кого? — сердце стукнулось о ребра. — Голкипер у нас был. Виктор Сайду — тоже из Франции, неужели не слышал? — Слышал, конечно, — удивился Эндрю. — Так вот, Рико убил его и не только… много чего еще сделал с ним, — Жан вдруг всхлипнул и громко шмыгнул носом. А Эндрю боролся только с местоимением «своего». Оно жалило его мозг, и он не сдержавшись, спросил: — Кто он был для Ната? Чего ты замолчал-то? — Они дружили, но… — Жан томно вздохнул, — всем казалось, что Виктору нравится Натаниэль, просто он не решается к нему подкатить… Статус, и все такое, — он снова всхлипнул, — теперь уж и не подкатит… Дверь открылась. Эндрю подскочил, совсем забыв, что так и не запер ее, а Жан невозмутимо обратился к вошедшему: — Нат, я на месте. — Ты уверен? — прохладно спросил Натаниэль, — Эндрю, прости, я вломился так… — Ну… — Жан, покачиваясь признал его правоту и поднялся, — пошел я тогда. — Вот и иди! — губы Натаниэля чуть дернулись в усмешке. Когда дверь за Жаном закрылась, он перевел взгляд на Эндрю и произнес, заметно волнуясь: — Ты не хочешь прокатиться со мной? — Куда? — Эндрю был, хоть и удивлен, но сразу начал искать глазами телефон и толстовку. — В лес, — глаза их встретились. — Там, где растут грибы, под которыми ты сейчас? — насмешливо уточнил Эндрю. — Типа того… — Ну, погнали, че, — Миньярд провел рукой по своим платиновым волосам; челка упруго свесилась на бровь; одна прядь встала вертикально, и Натаниэль, сам не понимая, как решился на это, коснулся ее и убрал на место. Он снова, второй раз, за сегодняшний день, выехал на эту трассу. Только теперь двигатель мурлыкал, музыка путалась в салоне с клубами сигаретного дыма, знобя уже другими ритмами точного техно-хауса. Эндрю молчал, бросая на него изучающие взгляды. Он пытался понять, почему все тело колотит, как после трех чашек кофе…почему его не оставляет этот пойманный с утра драйв, сливая в едином произведении с этой музыкой, скоростью, солнцем, вспыхивающем на красном золоте волос Натаниэля. Он перевел взгляд и увидел, что за окном резко сменился пейзаж, и мимо замелькали деревья, на глазах превращаясь в самый настоящий лес. А потом сосны расступились, пропуская машину в свои дымчато-синие глубины. — Поставлю пока здесь, — Натаниэль притормозил и заглушил двигатель, убедившись, что не загораживает дорогу другим, возможным любителям природы. — Пойдем, побродим вон там… — Ты бежишь, что ли? — тихо спросил Эндрю, тихонько закрывая дверцу. Он замер, будто попал в другую реальность. Тишина стояла такая, что слышен был каждый вздох, каждое движение травинки, и неуловимая трель какой-то птицы. — Бегу, — произнес Натаниэль. — От себя, в том числе. Пойдем. Здесь хорошие тропинки для пробежек…а мой дом, — он показал рукой, — немного выше, вон на том холме. — Твой дом? — переспросил Эндрю, — не отца? — Нет. Именно мой. Натан когда-то владел им, это правда. Построил его для загородных тусовок: видимо, хотел прогнуться перед Семьей; эти тусовки там даже проводились несколько раз, но потом все вернулось на круги своя, — Натаниэль снова указал рукой, теперь в противоположном направлении, — вон там, видишь такие фигурные крыши, как на замках? Там я вырос… — И не хочешь?.. — Эндрю не договорил. — Дерьмовые воспоминания, — Натаниэль ступил на одну из пружинистых тропинок, усыпанных прошлогодней хвоей, — никто бы не захотел. Они пошли друг за другом, перебрасываясь короткими фразами. Эндрю не отводил глаз от рыжих кудряшек на затылке; попытка усмирить их, с помощью какого-то укладочного средства, поблескивающего на солнце, ни к чему не привела. Одна вредная прядь, в виде правильного колечка, выпала из прически и повисла на виске. Эндрю дернулся убрать ее, но вовремя остановил себя, с ужасом осознав свою потребность — непреодолимую, способную затмить разум. Через некоторое время, деревья расступились, и они оказались перед огромным оврагом, тянущимся в обе стороны на многие мили. Прямо посередине виднелся черный вход, заваленный камнями и обнесенный старыми, прогнившими балками. — Ух ты! — выдохнул Эндрю, — нихера себе глубина. Он осторожно приблизился к краю: — Это что, вообще? — Это местный «Большой Каньон», — улыбнулся Натаниэль. — Он здесь, сколько себя помню. Вон там, внизу, видишь, заваленный ход в шахту? — Да. — Это напоминание об одной хреновой истории. Там добывали уголь. Работали сплошь иммигранты: китайцы, мексиканцы, короче, кого не хватятся на родине, если че… — И это «если че» произошло? — Эндрю с тревогой смотрел, как Натаниэль встал на самый край, и кроссовки его — белоснежные — тут же покрыла сухая мелкая пыль. — Да. Случился обвал. Начальство приехало, посверкало белыми касками перед телекамерами, и приказало прекратить поиски. Представляю себе, сколько там призраков… — он слега качнулся на краю, и Эндрю, порывисто вцепившись ему в плечо, оттащил его: — Сдурел, что ли?! Они стояли рядом и слушали завывание ветра в каньоне. Эндрю, осторожно подняв голову, увидел, что верхушки сосен неподвижны. — Слушай, а почему ветер только там? — переходя на шепот, спросил он. Сильный бицепс дрогнул под его рукой, и бледное лицо, с горящими глазами повернулось к нему: — Говорю же, там воют призраки, — синие озера сверкнули. — Тьфу, блядь! — Эндрю усмехнулся, — ну, ты даешь, Веснински. — Можешь звать меня Нат. Эндрю изучающе оглядел его лицо и кивнул. — А что здесь теперь? Его не мешало бы огородить… — А он и был огорожен. Потом кто-то пытался установить ЛЭП для других производств, но линию перенесли вместе с заводами. Теперь я прихожу сюда подумать. — О чем? — О многом. — Например, удачно ли замел следы, когда мочил своего папашу? — рискнул Эндрю. Рука с сильными пальцами вцепилась ему в горло: — Кто? — синие глаза сверкнули; кудряшка на виске приоткрыла бьющуюся жилку; белоснежные зубы оскалились. — Я задал тебе вопрос, Миньярд! Ты полон сюрпризов, да? Эндрю сощурился. Он мог ударить его, но делать это на самом краю глубокой пропасти, додумался бы только идиот. — Я ничего не знаю. Услышал… случайно, — тяжело дыша, посчитал нужным ответить он. Натаниэль заставил себя разжать пальцы и отошел от него. Оба молчали, пытаясь восстановить баланс. Потом Эндрю негромко спросил: — Это правда? Натаниэль обернулся; рука вцепилась в кору сосны, словно ища связь с этим миром, и на секунду, Эндрю показалось, что он сейчас уедет без него, оставив один на один с этим каньоном, наполненном призраками до самых краев. Но красивый голос вдруг отчетливо произнес: — Я убил его. Это правда. — Откуда слухи? — Понятия не имею. Знать об этом могли только три человека: я сам, Рико и Ичиро. Рико всегда ведет свою игру; мог сказать кому-нибудь, и это плохо, потому что он ничего не делает просто так. — Скажешь, как это произошло, или сменим тему? — Скажу. Мне нужно о многом поговорить с тобой; нужен твой взгляд на происходящее. Я молчал четыре года и чуть не сошел с ума. Но история эта долгая… Эндрю подошел к нему, тоже коснулся рукой теплой шершавой коры: — А я никуда не тороплюсь, — спокойно произнес он, снял толстовку, положил ее на один из выступающих корней, сел и кивком позвал его, — давай, раз уж мы здесь, значит, пришло время. Натаниэль тоже стащил свою синюю толстовку через голову, по примеру Эндрю, подстелил ее и сел рядом, подняв лицо к небу. Ворот тоненькой футболки не скрывал шрама на нежной коже ключицы. Эндрю протянул руку и осторожно, почти касаясь самыми кончиками пальцев, указал на него: — Это сделал твой отец? Пушистые темно-каштановые ресницы дрогнули, поспешно скрывая синеву, вмиг ставшими мокрыми, глаз. Натаниэль кивнул, сглатывая слезы. Эндрю молча сидел рядом, только пальцы его тонкой руки подрагивали в миллиметре от руки Натаниэля, готовые сжать ее, поддерживая и успокаивая. Он был не склонен к эмпатии, но рядом с Натаниэлем как-то уж слишком быстро учился. Натаниэль опустил голову, задумываясь. Рука сама достала пачку сигарет. Казалось, он делает это на автопилоте — таким отсутствующим и прозрачным стал его взгляд. Прикурив сразу две сигареты, он протянул одну Эндрю. Затянулся, выдохнул дым в душистый, кристальный воздух. — Я не знаю, с чего начать, — негромко проговорил он и посмотрел на Эндрю, который откинувшись спиной на теплое дерево, терпеливо ждал. — С главного, — красивые губы окутал дым, и Миньярд чуть повернул голову, отклоняясь от него, и коснулся затылком коры. — С главного, — эхом откликнулся Натаниэль. — Хорошо, — взгляд его прояснился, и он выдал, — я — единственный наследник состояния Хэтфордов. Эндрю закашлялся и помотал головой: — Марихуана? — уголок его губ дернулся в усмешке, а пальцы поднесли к глазам сигарету, — или чего до этого употребил? Натаниэль улыбнулся, но глаз эта улыбка не коснулась: — Ты знаешь, о ком я говорю, верно? — Бартоломью Аларик Хэтфорд, — бесцветным голосом проговорил Эндрю, — всегда считал это имя слегка, — он помахал в воздухе изящной ладонью, разгоняя дым, — ну, опереточным, что ли. Если бы не его подлинность, мать его, и реальная куча бабла. Он тебе, вообще, кто? — Дед, — пожал плечами Натаниэль. — По материнской линии. — И ты в своем уме? — уточнил Миньярд. Он уже собирался отбросить окурок, но Натаниэль остановил его: — Затуши, пожалуйста нормально: мне дорог этот лес, — и когда Эндрю присыпал потушенный окурок землей, продолжил, — в своём. Да. — Вот сейчас что-то стало страшно, — в золотых глазах вспыхнул интерес. — И? Почему у тебя такой вид, что ты сейчас сблюешь? — Я узнал об этом четыре года назад, — Натаниэль поднял голову, — и стал кем-то другим. Синее небо в синеве глаз. Эндрю глубоко вздохнул. Ему хотелось сбежать от этих глаз, но он уже знал, уже понял, что не сможет. — Рассказывай, — твердо произнес Миньярд, хотя сердце жарко билось, при одном взгляде на нежный изгиб губ и белоснежную кожу в вырезе футболки. * * * Свое восемнадцатилетие он встречает, сидя на подоконнике спальни. Холодно и солнечно. Разгар зимы. Но его не пугает этот холод. Он открывает окно, укутывается в теплый плед и всей грудью вдыхает эту восемнадцатую зиму. Она тлеет в сердце, шепотом напоминая о необходимости взросления. Утреннее солнце — совсем тусклое и позднее — поднимается из-за леса. Но здесь, в доме отца, ему нужен хотя бы короткий переход ото сна к встрече с новым днем. Он дышит облачком пара у губ и молча ждет: вдруг прямо сейчас почувствует, как свобода поднимает его и уносит, излечивая, там, в небесной синеве, от боли, страха, воспоминаний. Избавляет от отца, его душащего непрекращающегося присутствия. Утро стынет в комнате, но он осознает, что уже выстудил все пространство, когда в дверях появляется горничная и почтительно осведомляется о завтраке. Он спрыгивает на пол, и босые ноги обжигает ледяной паркет. — Я сейчас, — говорит он хрипловатым голосом, и женщина исчезает, чуть поклонившись. День идет своим чередом. Отца, к счастью, нет дома уже вторые сутки, а слуги — почтительны и незаметны. Пробежка в утепленном спортивном костюме, завтрак, тренировка, оскал Рико… — Веснински, не хочешь проставиться? — Я не праздную. — А кто тебя спрашивает? — узкоглазое лицо возникает рядом; кулачки, маленькие, но сильные, вцепляются в ворот футболки, — пиздуй за бухлом!.. Домой он возвращается на такси, пьяный в хлам. И все происходящее позже, еще долго воспринимается им, как пьяные игры сознания, отказывающегося признавать очевидное. Отец приезжает в десятом часу вечера, когда уже совсем темно. Он вваливается в дом. Прислуга, вышколенная годами, торопливо обслуживает его и приехавших с ним гостей. Шум, веселье, громкие взрывы смеха. Натаниэль справедливо считает, что его, возможно, дернут в гостиную поздравить и сообщить о переведенных на счет деньгах. Никаких подарков, только «бабки», и то, если заслужил. И его, действительно, приглашают спуститься, деликатно постучав в дверь. Внизу гудит вечеринка, разогнавшаяся, казалось, в какие-то десять минут. Царская охота. Ну, или возвращение короля… Натаниэль входит, здоровается. Не так уж и много народу: человек шесть-семь. Натан восседает в кресле с рюмкой виски, перекинув одну ногу через подлокотник. — Здорово, Младший, — на другом подлокотнике устроилась Лола — чокнутая маньячка, подручная отца, его боевая подруга и специалист по непонятным вопросам. При взгляде на нее, Натаниэля начинает мутить, но это — другая история, и он поспешно переводит взгляд на отца и здоровается: — Добрый вечер. — Точно. Вечер охуенно добрый. Сегодня у нас великое событие, которое следует, как положено, обмыть. «И это не мое восемнадцатилетие», — понимает вдруг юноша. Холодная рука сдавливает сердце. — Как думаешь, что мы будем праздновать? — Не представляю, — остатки хмеля покидают голову. — Он у тебя хорош! — подает голос какой-то незнакомый мужик в коже, развалившийся на диване между Ромеро и Джексоном. — Все зависит от воспитания! — хохот Натана тонет в визгливом смехе Лолы. — Итак, Младший! Тут такое дело. Ты теперь у нас сиротка! С одного бока, конечно, так как я помирать не собираюсь, но… Твоя мама умерла. Мне пришлось убить ее. Хохот снова отлетает от стен и, будто физически, бьет Натаниэля под дых. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Ей удалось. Восемь лет удавалось. Она должна была вернуться, пусть тайно; обнять его… Комната кружится перед глазами, и он выходит, шатаясь, как пьяный, под общий гогот, хотя пьян был в прошлой жизни. Его слезы — яд. Они уничтожают его. Но он ничего не может с ними поделать. Мама… Теплый аромат духов, сильные руки, скорость в движениях и страсть в голосе. Мама. Как она могла умереть? Почему уехала? Боже… Он плачет навзрыд, запершись в душе, раздирая руками лицо, и ему кажется, что смех внизу становится все громче… Жить удается только, благодаря спорту. Вся его боль влетает в ворота противников, вместе с мячом. Все его слезы растворяются на щеках во время утренних пробежек по лесным тропинкам, смешиваясь с кристалликами инея. Вся ненависть отражается в драках с Рико и его дружками. Он никогда еще так не избивал этого урода, и никогда не позволял пинать себя по лицу. Лайонел, украдкой вытирая слезы, зашивает его раны, ставит капельницы… — Уезжай, мой мальчик. Они сведут тебя в могилу. Не могу смотреть на это. — Я не могу уехать. Я их собственность. Ты даже не представляешь, сколько денег они вломили в мое развитие и обучение. — Есть выход! Всегда есть выход, Нат! Но выхода нет, пока на пороге его спальни в первый день лета не появляется посланник судьбы, а с ним — Стюарт Хэтфорд. Натаниэль поднимается из-за стола, где готовился к последнему экзамену за первый курс. Скоро можно немного расслабиться. Способов немного, но он не теряет надежду… — Натаниэль! — Стюарт крепко обнимает его. От дяди пахнет кофе и сигарами, а еще кожей от ковбойской куртки, и сдержанным лосьоном после бриться, — знакомься. Это Уилл Эберхард — поверенный Мэри. — Кто? — Натаниэль слышит только имя матери, хотя юридический термин знаком ему. — Сынок, тебе лучше присесть. Они размещаются в его спальне, как в зале заседаний. Эберхард занимает место за столом Ната, который он уступает ему, заметив портфель с бумагами. Сам молодой человек садится на кровать, а Стюарт проваливается в глубокое кресло. Аларик Хэтфорд сколотил свое состояние на прочной основе. Еще его предки с умом подошли к финансовым вложениям, уделяя особое внимание зарождающимся в двадцатом веке схемам. Ставки делались на законные предприятия, инвестиции «в долгую» и приобретение разоряющихся компаний, с целью их развития и дальнейшей перепродажи. Чего не переносил Хэтфорд-старший, так это безалаберности и склонности к опрометчивым поступкам. Его наследниками, безо всяких сомнений, должны были стать дети — брат и сестра — Стюарт и Мэри, но вмешался обычный случай, а потом вступила в свои права и фамильная несговорчивость. Стюарт пошел по кривой дорожке. Мафиозная структура, тюремные сроки, запрет на въезд в большинство цивилизованных стран, превратили его, в глазах Аларика, в обычного отщепенца, которому нельзя доверить даже ключи от сундука со старьем. Мэри… Любимица, умница, картинка. Владение пятью языками, с отличием оконченный «Итон», блестящие кавалеры. Но…ложные идеалы вскружили ей голову, и во время одной из поездок в Америку, она познакомилась с Натаном Веснински — убийцей, садистом и психопатом. Аларик быстро добывал такие сведения. Шло время. Управление капиталами превращалось в непосильную задачу. Требовался наследник — человек с головой или, хотя бы, с перспективным мышлением и чистой репутацией. И, желательно, близкий по крови. После тяжелых раздумий, выбор пал на внука — сына Мэри, воспитывающегося в диких условиях, но умудрившегося сохранить фамильную выдержку, умение стратегически мыслить, если верить сведениям, полученных от его помощников, и жизнестойкость. Мэри получила опекунство над всеми счетами и ценными бумагами, чтобы потом Натаниэль Абрам Веснински мог вступить в полное право наследования состояния Хэтфордов, и желательно сохранить его и приумножить. Закон вступал в силу, частично с 18, а основные капиталы переходили во владение Натаниэля по британским законам — в 21 год. Нат потерял дар речи. Он, конечно, подписал все бумаги, что велел ему Эберхард, но и на сотую долю не осознал, что его поставили на шахматную доску в полной темноте. И кто он, как может передвигаться по этой доске, есть ли у него возможность поставить кому-нибудь шах или мат, не имел ни малейшего понятия. Стюарту запрещено находиться в Штатах. Сколько его знает Натаниэль, он почти всегда на нелегальном положении, и опять вынужден уехать, оставив племянника в состоянии, близком к шоку. Слава Богу, что Эберхард пока с ним, и может помочь советом. Отец возвращается с очередного «дела» и сразу обнаруживает незваного гостя. Поверенный знаком ему: он вечно терся рядом с Мэри. И уж не значит ли это?! Боже! Неужели он дождался этого момента, о котором грезил столько лет, представляя себе, как обретет полную независимость от Семьи, унаследовав все бабки этого маразматика, как только Мэри сдохнет. Старик умирает. Мэри умирает. Вот, что значит довести дело до конца. Простые схемы всегда работают… Мэри умирает, похоронена с почестями. Остался он — безутешный супруг, наследующий акции, корпорации, недвижимость и капиталы Хэтфордов. Вот и все. Натан с его изуродованной картиной мира радоваться не умел. Но чувство глубокого удовлетворения обычно приносило ему либо хорошо выполненное дело, либо большой куш, сорванный в гонке за удачей. Наследство Хэтфордов было бы не просто удачей. О, это требовало времени и воображения! Музыка тщательно выверенного плана, принесшего плод — сочный, сладкий, единственный в своем роде! Что-то похожее на эйфорию, накатило на него и не отпускало до того момента, пока это унылое говно с Туманного Альбиона не открыло все карты. Оказывается его попросту наебали! Да так, что обычное убийство не облегчило бы его состояния: он не удовлетворился бы скучным созерцанием трупа у своих ног. Дремавший в Натане Художник требовал изобретательной казни… Старик завещал все деньги Натаниэлю… Не Мэри, смерть которой он, Натан, так искусно приближал! Как же это он обошел свою любимую доченьку?! Нахуя, спрашивается было, на ней жениться, морочить ей голову, соглашаться на дебильные уступки, если в итоге получился один большой хрен?! Дерьмо! Дерьмо! Натаниэль падает на ледяной пол и, в который уже раз, безучастно смотрит на крупные, словно монеты, капли собственной крови. Сегодня его последний день на Земле. Отец, пристегивая его наручниками к железной ножке стола — в этой комнате много металла — поставил его об этом в известность. — Ты пишешь завещание на мое имя, и умираешь быстро. Это первый вариант развития событий. Второй: я отрезаю от твоего никчемного тела по кусочку, ты продолжаешь зачем-то дышать, но все равно, пишешь отказ от состояния деда в мою пользу. Если придет смерть, то медленная и горячо тобою призываемая. Я могу сделать так, чтобы ты, уже умирая, смог увидеть, как твоя рука ставит подпись. Все понятно? Голова кружится. Ему не нужны эти деньги. Он жил целых восемнадцать лет безо всяких корпораций, счетов в Женеве, и прочей атрибутики красивой жизни из Голливудского кино. Но… Как он может предать маму?! Она пронесла эту тайну через всю жизнь; восемь лет хранила ее, сбивая со следа ищеек этого безумца. Она увела их за собой, давая сыну возможность дожить до 18-ти, вступить в права, пусть хотя бы частично, и размазать этих уродов… Как же он может предать ее?!.. Уилл сказал, что отцу эти деньги не достанутся, ни при каком раскладе, потому что дед прекрасно знал, за кого дочь вышла замуж. Он не был дураком, предусмотрев даже вариант с его — Натаниэля -"случайной» гибелью. В этом случае, деньги уйдут в в фонд помощи детям с заболеваниями крови… Вот такая шахматная партия. Натан, конечно, может попытаться заставить его написать отказ, или, даже лучше, завещание (что будет выглядеть куда законнее), но смерть сына оставит его с носом. — Итак, Младший, жду ответа. Ручка у меня наготове. — Нет, — он мотает головой и пробует выпрямиться. — Продолжим. Он кричит и кричит. А стены сжирают его крики, пока Лола отрезает маленькие квадратики кожи с запястий и, как ленточки, срывает их. Кровавые бисеринки сыплются не него, пачкая одежду. Голова снова начинает кружиться, и где-то, в районе солнечного сплетения, рождается судорога. Удар по лицу, уже распухшему, почти не чувствуется. Лола вытирает нож о его плечо, оставляя глубокий порез. Он уже не воспринимает слова отца, а только отрицательно качает головой. — Настырный щенок! — взрывается Лола и пинает его в грудь сапожком на шпильке. Острый каблук пробивает ткани и ломает ребро. Изо рта течет кровь, а Лола снова начинает вырезать полоску кожи. — Напиши, и сдохнешь спокойно, — усаживаясь ему на бедра, шепчет она в ухо, облизывая соленую от пота и слез щеку. Натан что-то прикидывает. — Лола, сгоняй за горелкой. Заебал он меня. Отрежем член, прижжём. Сдохнуть не должен, но с болевым шоком прыти поубавится, да и жадность, глядишь, отпустит. — Сейчас, любовь моя, — она поднимается и скрывается за дверью. Минут двадцать он ее не увидит. Гараж далековато от «кабинета». Он построен в глубине сада, сразу при въезде на территорию имения. Там у Натана целый арсенал для пыток. Инквизиция бы обосралась от зависти. Неужели они это сделают? Он плачет, но не может нормально вздохнуть. Судорога держит его, опоясав каленым железным прутом. Болит все, но еще больше мучает страх новой боли, которую сулят ему эти нелюди. Во что же он превратится, если они это сделают? Время движется, дергаясь. Натаниэль проваливается в темноту полуобморока. В проеме двери кто-то стоит, а он и этого разглядеть не в состоянии: ужас, звериный, первобытный ужас сковывает его и заставляет тихонько скулить, теряя лицо. Но в дверях не Лола. Она бы не успела вернуться за такой короткий срок. Кто? Рико Морияма, худощавый, побледневший от ужаса, стучит по откосу и лепечет: — Господин просит вас… Натаниэль разлепляет опухшие веки. Дергает рукой. Да-да, она пристегнута; правую освободили на случай его покладистости. Этот стол… На нем всегда был ящик с подарочным набором от Ичиро: два шикарных кольта с головами орлов на рукоятках. Натаниэль дотягивается до столешницы, ведет трясущейся рукой по поверхности, насколько хватает сил, натыкается на край ящика и чуть не кричит от осознания удачи. Но… Почему отец не обращает на его действия внимания? — Господин Веснински, взгляните, вот на этот номер вам переводить средства? Секретарь вечно все путает, — Рико ловит взгляд Натаниэля и дергает головой в сторону его мучителя, пока тот пытается разглядеть на экране мелкие цифры. Натаниэль поднимает кольт и жмет на курок. Выстрел точен, ведь его тщательно обучали разным дисциплинам, и милый французский не был единственным предметом, которым он владел на «отлично». Последнее, что он видит: изумление, успевшее появиться на искаженном ненавистью лице. Под гром выстрела, отец падает с глухим стуком, а Рико резко захлопнув дверь, бросается к нему: — Ты че, правда, унаследовал все эти бабки? — этого идиота всегда волнуют какие-то не те вещи. — Я отправил сообщение Ичиро, он уже рядом. Но Натаниэль теряет сознание, и последнее, что он помнит, это хлопок выстрела из аккуратного Глока, что носит с собой глава клана Морияма: проклятая извращенка Лола вернулась невовремя. Эндрю бледнеет еще на описании пыток. Тонкие пальцы немного подрагивают. Он встречается глазами с Натаниэлем и просто физически не может пошевелиться. — Я вступил в права наследования всего остального состояния год назад, — произносят искусанные в волнении пухлые губы. — Но я чувствую такую вину, Эндрю. Это преследует меня. Мать должна была уехать, покинуть свой привычный мир, постель, стол на кухне, цветы у дома… Жить, как преступница, менять имена, адреса, не иметь возможности написать мне! Я виноват… Я не знаю, как мне жить с этой виной… Ничего уже нельзя сделать, а я… — Тихо. Эндрю подается к нему, смотрит на родинки в ямочке под нижней губой, мягко прижимает к теплому дереву и зарывается пальцами в рыжие волосы. В арсенале Эндрю Миньярда не так много средств, чтобы успокоить или посочувствовать, но… С Натаниэлем он быстро учится — уже думал об этом. — Заткнись, Веснински. Здесь нет твоей вины. Ни в чем. Скажи ты мне, как работает твой мозг, что додумался до такой херни, а? — Но… — Я сказал, заткнись. Теплые губы целуют его, и Натаниэль чувствует какую-то невероятную, сотрясающую все тело, дрожь. Он весь мелко трясется, и сердце бьется гулко, отдаваясь где-то в горле. Эти губы, казавшиеся ему когда-то твердыми, четко прорисованными графитовым карандашом на плотной бумаге, с невероятной нежностью и осторожностью прижимаются к его губам. Он задыхается от изумления. Его рука, вцепившаяся в дерево, мелко дрожит тоже, и, желая унять эту дрожь, он разжимает пальцы. Тело само знает, что ему нужно. Рука взлетает вверх и крепко обвивает шею Эндрю, притягивая его к себе. Эндрю чуть отстраняется, смотрит изучающе в глаза, горящие ужасом и наслаждением, кивает, ободряя, и снова начинает целовать, уже сам теряя контроль. Джинсы показались тесными… Натаниэль впервые так обезумел. Он целовался и раньше, но…нет. Не целовался. Тогда происходило что-то другое, просто движение губ…мокрое, и только. Губы Эндрю пахли медом и еще немного орехами, после выкуренной сигареты. Волосы сияли каким-то потусторонним светом. Натаниэль обнял его крепче, пытаясь что-то сказать, но Миньярд, сжав его плечи, спустившись по ним до израненных запястий, вернулся назад и тихо шепнул: — Без драм. — Это что такое? — шатаясь, несмотря на то, что они оба сидели, выдохнул Натаниэль. — Всему ищешь название? — губы, только что сводившие его с ума, невесомо улыбнулись. — Такому — точно. Эндрю мягко коснулся ладонью его волос; глаза, гипнотизировали, уводя за собой и спасая. — Я поищу тоже, и скажу тебе, — кивнул он. Теплый воздух, тишина и ароматы леса встроились в общий ряд с нежными касаниями и откровенным разговором. Эндрю не мог отвести глаз от губ Натаниэля. Он будто, открыл какое-то чудо. Знал, что так будет. Не сдержался… — Эй, ты чего… — успел улыбнуться он, как Натаниэль взял его руками за подбородок, провел ладонями по тонким косточкам до самых волос, сжимая все сильнее. Глаза сверкнули непролитыми слезами, и губы снова прикоснулись к его губам, уже осознанно целуя и тихонько постанывая. — Эндрю… Объятия, жаркие, крепкие; поцелуи жадные, бесконечные. Эндрю испугался своего накатившего вдруг безумия. А сможет ли он, вообще, остановиться? Что с ним такое? Еще просил не устраивать драму. Сам-то… — Нат. — Не говори ничего. Я…Со мной все нормально. Я в порядке. — Я вижу. Натаниэль прижался лбом к его щеке. Отдышался, перебирая белые волосы. — Че-то я… — Успокойся. Это я… Мне не надо было… — Только не вздумай пожалеть! — синие глаза сверкнули. — Не вздумай! — Как я могу пожалеть? — Эндрю изучил его лицо взглядом. — Это было бы странно. Он обнял Натаниэля, притягивая его за волосы к себе не плечо: — Прошло? — Да. Спасибо. За все. И за поцелуи, и за то, что выслушал. Он глубоко вздохнул, устраиваясь на крепком плече. — Еще секреты есть? — Немного. — Когда понадоблюсь, позови.