Позови

Последствия драки в Эшвилле еще долго обсуждались «Воронами». Как водится, за пределы «гнезда» эти сплетни не выносились. Натаниэль, в кои-то веки, выказав полную солидарность с Хиго, под страхом доноса Ичиро, взял со всех слово молчать. Но он уже осознавал, что контроль над ситуацией затрудняется, и выходка Рико больше не личное дело участников побоища. Натаниэль поехал к Лайонелу, горько усмехаясь про себя, что дорога в клинику, с недавних пор, стала для него такой же привычной, как беговая дорожка на стадионе. Доктор вышел к нему из ординаторской, покачивая головой с явным неодобрением: — Привет, ты по чью душу? — А Эндрю, что, еще не выпускаешь? — удивился Натаниэль, потому что только час назад получил сообщение от Миньярда с жалобами на избыточное внимание доктора. Лайонел, с насмешкой в добрых глазах, оглядел его: — Ну, забирай своего…хм…друга, что ли? — Начинается, — протянул Натаниэль, собираясь возмутиться, но улыбка тронула его губы; хрен, что скроешь от этих сплетников! — Ладно-ладно, Томми сдал вас в первый же день… — Чего-чего? — в тон ему вопросил Веснински, — чего там сдавать-то? — Ха, да он у меня такие вещи за милю чует. Я, если что, Миньярда на все инфекции проверил. — Очень смешно, — всплеснул руками Натаниэль, но, не сдержавшись, рассмеялся, — юморок у вас, господин лекарь! — Чего, сразу, юморок — пригодится… — Лайонел хлопнул его по плечу. — Но я так понял, Морияма тебя тоже интересует? — Да, — улыбка слетела с губ Веснински, а на лицо вернулась бледность. — Надеюсь, по другому вопросу? — Лайонел повел его за собой в травматологию. — Он у Тома во владениях гипса и титана. — Че, прямо все так серьезно? — удивился Натаниэль. — Нет, но у твоего Миньярда удар поставлен. Удивительно, как это Рико отделался только сломанным ребром и трещиной на скуле; да, там еще невероятное количество гематом, но это уже можно не считать… Вот-с, а Эндрю я просто поставил две скобки на бровь. Смотрится, как пирсинг, если тебя это волнует, — снова развеселился доктор. — Твою мать, Лайонел! — воскликнул Натаниэль и коснулся ручки двери, ведущей в палату Рико. Он был совершенно не готов к выяснению отношений. Личность Рико, словно, обросла в его глазах, черными перьями, как будто, проклятье наложили на этого колеблющегося человека. Добро или зло. Что выберет мальчик, в такие цвета и окрасится его будущее. Рико мотало, но теперь Натаниэль был уверен, что Морияма выбрал сторону. Сука! Все-таки нельзя было сказать, что самозванный король глуп. Безнравственен — о, да! Но не глуп. Сразу после побега Кевина, он заговорил о своем желании заполучить Миньярда. Его не волновали личные планы игрока; он просто хотел, и все тут. Когда ему отказали, он только сделал вид, что смирился, а сам, выходит, приступил к осуществлению плана. Вызнал и хладнокровно воплотил в жизнь эту безумную многоходовку. Он четко представлял себе всю ту боль, что причинит Эндрю Дрейк. Он осознавал, что парень может сорваться и потерять, как следствие, место в прежней команде… Еще немного, и Натаниэль был готов наделить Рико сверхразумом, способным материализоваться в хмыря с пакетиком дури, выползшим из подворотни, точно к моменту появления там растерзанного Миньярда. И как вам результат? Все получилось. Натаниэль хмуро смотрел прямо перед собой, понимая, что не хочет открывать эту дверь. На стене — глянцево-белой — крепился номер палаты — 3, и ему захотелось вдруг перестать играть эту нелепую роль человека, носящего цифру. Зачем она ему? Почему 3? Кто раздает людям их номера? Тот же, кто присваивает место в жизни… Пусть так, но не Рико Морияме решать, какую медаль он согласен надеть на шею… И не Рико для него номер один. Точно не он. Луч света ударил прямо в глаза. Запах лекарств смешался с ароматом кофе. Натаниэль медленно вошел и сразу увидел его, лежащим на кровати с приподнятым изголовьем. Рико молча отложил телефон и поднял глаза. — Нат, — тихо произнес он. — Думал, не зайдешь. Ты же у нас противник размолвок. Веснински вздрогнул от такого вопиющего несоответствия в формулировках. — Размолвок, — эхом повторил он, все еще не веря своим ушам, — ты это так называешь? — Ну, случай с Виктором я бы назвал иначе, — мерзкую бестактность Натаниэль проигнорировал. — В твоей шкале ценностей, доведение человека до наркотической зависимости, судя по всему, считается стимулом к смене команды, — холодно произнес он. — Нажаловался тебе… Надо же! Я считал Миньярда недоверчивым, — скривился Рико, — смотри-ка, что творит твое обаяние. — Я убил Дрейка, — спокойно сообщил Натаниэль, и Рико дернулся, зло сверкнув глазами, — сломал твоего карманного трахаля, — синие глаза сверкнули еще ярче. — Не знал? Не знал, — кровожадно кивнув, констатировал он. — Пятеро ребят, с расширенными границами сознания, долбили его всю ночь. А я вот сейчас подумал, что, по всем человеческим законам, на его месте должен был оказаться ты. — Смотрю, ты такой же отбитый, как и твой отец, — бесцветным голосом пробормотал Рико. — Мне до вас далеко, — отмел эту ерунду Натаниэль. — Я пришел узнать, как ты дальше видишь свою судьбу. Играть с тобой я, так и быть, соглашусь, только в экси. Твои шахматные партии примитивны и нечестны. Они ничему не могут научить противника, разве что, заставляют утратить веру в искренние намерения. Твоя жизнь, Рико, сплошной поиск одному тебе известной выгоды. Чего, к примеру, ты добивался, когда убил Сайду? Какова была цель? — Ты остался со мной, — вдруг заявил Рико. — Бред, — побледнел Веснински и сделал шаг назад. Одна рука инстинктивно потянулась к заднему карману джинсов, где лежал кольт — тот самый, из подарочного набора отца. — Не бред, — возразил Рико. — Ты со мной. Даже сейчас. Ты здесь. Говоришь со мной, хоть и ненавидишь… Холодный металл, казалось, придал ему уверенности. Натаниэль терялся в догадках. И самым сложным для него, оказалось понять, как можно, причинив человеку боль и страх, все еще надеяться на его благосклонность. — Обо что, блядь, тебя ударили, мне интересно? — глухо произнес он. — Чего ты добиваешься теперь? Зачем затеял драку с Эндрю? — Ах Эндрю! — скривился Рико, — белокурый, талантливый и не менее ебнутый, чем ты сам, Веснински. Да вы — идеальная пара! Он уже отсосал тебе? Натаниэль вздохнул. Это была игра на его поле: — Я спросил, зачем ты затеял драку? А ты начал перечислять мне его достоинства. Завидуешь, что ли? Рико дернулся, в поисках любого предмета, чтобы запустить в это непроницаемое бледное лицо, изводящее его ночами, являясь, не зависимо от его желания. — Я убью его, — вдруг обессиленно произнес Морияма. — Странно, — невозмутимо отреагировал Веснински, — сам же затащил его к нам на ворота, а теперь грозишь смертью. Усилий не жалко? — В рот все эти усилия! — проорал Рико и швырнул в Натаниэля телефон, не обнаружив ничего более подходящего. Веснински поймал плоскую коробочку, с предсказуемой гравировкой в виде головы ворона на чехле, и спокойно перекинул ее на колени Рико. Понимание, что от Мориямы он ничего не добьется, пришло к Натаниэлю как-то буднично, с полным принятием ситуации. Он, в сущности, зря потратил время, придя к нему, ведь ничего, кроме угроз, Рико выдать и не пытался. Волновала Натаниэля только одна мысль: больное внимание Мориямы к нему лично, подтвержденное, в открытую, им самим. Речь не могла идти о чувствах — в это Веснински просто не верил. Здесь стоял вопрос о потребности подчинить себе, реализовать которую никак не получалось. Не мог же Рико до бесконечности избавляться от препятствий, чтобы сохранить свое место рядом с Натаниэлем. Или мог? Страх за жизнь Эндрю вдруг заставил Веснински задуматься о предоставлении охраны голкиперу, хоть и выглядело бы это, как параноидальный бред. — Я ухожу, — сказал он, глядя мимо Рико, — нам не о чем разговаривать. — Ничего. Скоро найдем тему, — хрипло отозвался Морияма и отвернулся. Он вышел в просторный коридор и только здесь осознал, что нормально и не дышал. Но когда возле одного из диванов он увидел ожидающего его Эндрю, кислород хлынул в легкие свежим потоком. — Типа, здоров? — усмехнулся он, подходя ближе и оглядывая спокойное лицо. Скобки на брови, и в самом деле, смотрелись пикантно. — Рико, че, жив, что ли? — вместо ответа, дернул уголком губ Эндрю. — Ну, это к тебе претензии, — Натаниэль несмело коснулся его волос над ухом. — Можно? — тихонько спросил он. Эндрю мотнул головой и притянул его к себе за шею. Натаниэль мягко потерся виском, вороша белые пряди. Маленький шажок пропустил его еще ближе, в круг защиты и силы Эндрю. — Нат? — М-м? — У меня вопрос не по теме, — шепнул Эндрю. — Какой? — Мне нужна новая клюшка. Моей пришел пиздец, — Миньярд с трудом убрал руку с плеч Натаниэля; ему показалось, что, еще немного, и он не справится с собой. Теплое дыхание на шее просто сводило его с ума; ему нужна была передышка…эти пухлые губы были слишком близко. — Что стало с твоей? Отпиздил ею Рико? — Я бы с удовольствием, — Эндрю пошатнулся и положил Натаниэлю руку на горло, — отпусти меня, — честно сказал он, — я сейчас сгорю нахер. Натаниэль прислонился спиной к прохладной стене: — Мне тоже не легче, — признался он, — я так много о тебе думаю… Постоянно, Эндрю… Да…клюшка… Можно сгонять в «Экситс» — сам знаешь, там все, как надо. Можно заказать в нашей мастерской. Ручная работа, то-се. Могут даже твое имя вырезать, если хочешь. — Долго ждать? — спросил Эндрю, не сводя глаз с нежных губ и двух темных точечек под ними. — Нет. Делают очень быстро, где-то дня три-четыре. Только нужны параметры той, что ты сейчас играешь, и все. — Эту я брал в «Экситс», меня все устраивало. По ней пусть и делают, — Эндрю вдруг дернул его за руку на себя и поцеловал, — сдохнуть теперь, что ли, — шепнул он ему в губы. Натаниэль крепко обнял его, разом порастеряв все впечатления этого долгого дня. Осталось только это скольжение губ, изматывающее рваное дыхание, разгорающееся желание, и ужас, от осознания силы своих чувств. Поцелуй стал жадным, медленным; они словно слились в одно целое существо, объединив свою боль и потери, чтобы уничтожить, сжечь их разом, в этой спасительной страсти, способной спалить все вокруг. Снова ощутив спиной холодную поверхность стены, Натаниэль понял, что Эндрю прижал его к ней, чтобы не рухнуть на пол без опоры. Пальцы Эндрю гладили его волосы, зажигая искры по всему телу. Коротенькими касаниями губ Эндрю спустился по подбородку и теплыми огоньками поцелуев покрыл шею. Тяжело дыша, он отстранился, положил ладони на стену по обе стороны от головы Натаниэля и хрипло спросил: — Нахуя ты такой? С трудом открыв глаза, Натаниэль шепнул припухшими губами: — Для тебя. — Сука! — зло выдохнул Миньярд и треснул ладонью по стене. — Иди сюда, — шепнул Натаниэль, сам прижимаясь к нему, — никто не виноват. — Знаю. Легкие поцелуи, чуть пощипывающие его губы, сводили с ума, ничуть не меньше глубоких и страстных. Эндрю, изучая его лицо, не прекращая, целовал его горячую кожу, разгоняя в нем желание, бьющееся в висках с бешеной скоростью. — Надо остановиться, — произнес Миньярд, — иначе, я за себя не отвечаю. — Поцелуй меня еще, — прошептал Натаниэль, — я не соображаю нихуя. — Я вижу, — улыбка Эндрю невесомо прикоснулась к его губам, — сейчас доктора наберу. Пусть успокоительное вколет. Натаниэль рассмеялся, обняв его за шею и запутываясь рукой в волосах: — Поехали за клюшкой. Может, в дороге отпустит. — Никого уже ниче не отпустит, — пророчески объявил Миньярд. — Да и похер, — легкомысленно отозвался Натаниэль. Любовь под черным покрывалом слежки. Угроза разлуки в осеннем жарком воздухе. Они выходят из ворот «Эвермора» и идут к машине Натаниэля. Стук сердца, кажется, слышит вся улица. Натаниэль держит свое счастье, как хрустальный цветок, прижимая его к груди, защищая от любопытных глаз. Заслужил он его, или это только потребность упрямо отвоевывать улыбки и способность нормально дышать у озлобленного, подозрительного взгляда реальности? Отнимут и отправят обратно под землю в кандалах. Без права на свет. Он открывает машину нажатием на кнопку брелока. Его великолепная тачка! Безопасность и скорость. Его альтер эго. Если он слетит с дороги, разогнавшись в попытке уйти от погони своих же мыслей, наверняка, останется цел. «Мой Эндрю», — зовет он его про себя. И когда только успел присвоить? Сохрани его, Господи! Натаниэль садится за руль. Он не хочет думать, какая боль стынет в сердце этого сильного и хладнокровного человека, узнавшего, кто и зачем выпустил в мир зло. Умножитель зла. Рико — проклятый умножитель. Усилитель дерьма. Просто сделал… Натаниэль желает Морияме смерти. Больше нет места благодарности, и закончилось терпение. Он изобретает эту смерть; почти видит ее воплощение. Эндрю садится рядом, пристегивается и медленно поднимает длинные ресницы. Сразу бросает в жар. Он, словно, заливает его в себя, как высокооктановое топливо, чтобы рвануть с места, слившись в едином порыве, к одному ему известной цели. На губах горят его поцелуи. Или это жизнь? Просто нормальная человеческая жизнь, как ощущается, такая и есть. Вот такая: вся в искрах солнца на белоснежных волосах, в блеске глаз, во вкусе требовательных губ, изнывающих от желания, в реве двигателя, в голоде и жажде. — Эндрю. Мне без тебя не выстоять, — просто говорит он. — Тебе и не придется, — Миньярд поворачивает голову. В золотых глазах желание, незамутненное чувство и вера. Мастерская Сони Такера расположена в большом несуразном здании. Здесь сдаются в аренду помещения, а хозяин — толстячок Билли — восседает на входе на деревянном стуле и почитывает новости с телефона. — Вот опять перевернулся состав с химическими отходами, — сообщает он вошедшим, вместо приветствия. — Наше правительство совсем скурвилось, прости Господи. А налоги? Вы видели?.. Натаниэль, улыбаясь, кивает и ведет Эндрю за собой к старенькому лифту. Это способ общения; никто и не ждет от них ответа. Эндрю пожимает плечами и входит в кабину, изготовленную, кажется, еще при Рейгане. — Нам на какой этаж? — Третий. А что, страшновато стало? — Лифты терпеть не могу. — Любим все контролировать, или клаустрофобия? — улыбка Натаниэля растворяется в злом поцелуе. — Заткнись. А то не стану выяснять твои сексуальные предпочтения… — острые зубы прикусывают его нижнюю губу. — А-а! Вот чем ты занимался все это время! — он, все равно, улыбается. — Рад, что ты не лишен деликатности. — Могу и передумать, Веснински, — глаза, потемневшие до чисто-карего цвета, в полутемном древнем лифте, обводят его лицо прохладным взглядом. Тон не обманывает Натаниэля: жадный блеск глаз выдает Эндрю с головой. Сони — пожилой, погруженный в себя, хмурый человечек — сидит на своем месте за неожиданно современным компьютером и здоровается с ребятами, даже не повернув головы. Перед ними огромный зал с верстаками, станками, груда наваленного металла и деревянных брусков, перемотанных проволокой. За ширмой — покрасочный цех, с дополнительными лентами плотного целлофана, свисающими с потолка. Из высоких окон льется яркий свет. Все оборудование новенькое, а на работниках — одинаковая униформа, с логотипом в виде вороньей головы. — Не черное, — тихо говорит Эндрю, словно отвечая своим мыслям. — Что? — отзывается Натаниэль, а потом, увидев, куда смотрит Эндрю, кивает, — а, да. Сони — упертый сукин сын. Он даже клюшки не каждому изготавливает — уговаривать надо. Сказал, что сам выберет место для мастерской, хотя Ичиро предлагал ему целый бокс в районе «Эвермора». — Сони, у меня для тебя заказ, — Натаниэль подходит сбоку и показывает клюшку Эндрю, уже достаточно побитую. Со стороны кажется, что она умоляет отпустить ее на покой. Эндрю вздыхает: эта клюшка прошла с ним огонь и воду, видела и крышесносные победы, и позорнейшие поражения. Маленькое, сморщенное личико, наконец, поворачивается: — А-а, господин Веснински! — включаясь в игру, говорит Сони, — у мафии закончилось оружие? — Нет. Только вчера привезли из Колумбии ящик стволов. Один у меня с собой, на случай твоих выкрутасов. — Ты плохо кончишь, Веснински, — качает головой старик. — Бросай эти занятия. Женись, заведи собаку… За спиной раздался прохладный смешок. Сони глянул на спутника Натаниэля и вздохнул: — Вот и ты, оказывается из «этих». Ну, ладно, собаку-то можно и с парнем завести. — Спасибо за твою лояльность, — хохотнул Натаниэль. — Нам бы клюшку. Ты же позволишь нам поиграть в экси? Эндрю — охрененный вратарь. — Миньярд?! — Сони убрал очки на лоб и повернулся, с неподдельным восторгом, разглядывая Эндрю. — Да. Здравствуйте, — тихо ответил он. — И че ты нашел в этом рыжем бандите? Он — преступник и наглец. Ты его еще не знаешь! Натаниэль, улыбаясь, опустил голову, решив не вмешиваться. — Он красивый, — вдруг ответил Эндрю. — Ну, конечно! Он красивый. Это все, что вас, молодых, интересует. Ладно, к делу. Клюшка у нас вратарская, стало быть. Давай, сниму данные, и можете катиться… Во дворе мастерской, залитом солнцем, Натаниэль приостановился. Машина, сверкая, отражая свет, ждала их, чтобы отвезти на стадион. Очередная тренировка; привычный жизненный ритм; стук мяча; истерики тренера… — Эндрю, ты не хочешь… — Натаниэль обернулся к нему в нерешительности. — Ну? — Миньярд скрестил на груди руки и насмешливо оглядел его лицо, — что еще в программе, кроме упражнений на выносливость и дурацкого бега по кругу? Натаниэль опустил глаза. Он всегда смущался под этим ярким, пронзительным взглядом. Может быть, в другой жизни, он и устоял бы перед ним, но не теперь. Не после откровенного разговора над воющим каньоном, не после поцелуев и бессонных ночей… — Поедем ко мне. Хочу показать тебе дом, — тихо произнес он, чувствуя, как сжимается сердце, предчувствуя отказ. Солнце, вплетенное в белые пряди, ослепило его, когда Эндрю резко поднял голову. В глазах застыл вопрос: — В самом деле? — Да. И еще я не хочу расставаться, — честно произнес Натаниэль, — если тебе это почему-то не нравится, скажи, я пойму. Эндрю вздохнул, подошел к нему, почти вплотную, посмотрел в глаза: — Нат? — Да? — Ты ведь не ребенок уже: прекрасно осознаешь, что это такое происходит, да? — в золоте глаз не было ни намека на издевку. — Кажется, — Натаниэль чуть улыбнулся, — но я еще никогда никому не предлагал… — Очень на это надеюсь, — вдруг сверкнув глазами, заметил Эндрю. — Поехали. Снаружи твой дом выглядит охрененно, очередь за содержимым… Но к восьми вечера нам на треню, а то Хиго хватит удар. Дрожь напряжения, наконец, отпустила его, когда он сел за руль. Все стало как-то легко, будто нашлись ответы. Эндрю пристегнулся, взял из его пальцев сигарету, открыл окно. Скорость и солнце. Натаниэль чувствовал себя в объятиях этого дня, благосклонно сошедшего к нему из синевы октябрьского зноя. Лес еще стоял зеленый, только легкая золотая прозрачность колыхалась над тропинками, когда «Мазерати», сбросив скорость, вползла в свои тенистые владения. Поднялись ворота, бесшумно впуская их в дом. В огромный светлый холл, с прямоугольниками солнца на сиренево-розовом граните пола, они вошли, почти касаясь друг друга плечами. Окна были открыты, и широкие листья цветов покачивались под легким ветерком. Эндрю тихонько выдохнул: — Сколько света. — Нравится? — осторожно спросил Натаниэль. — Проходи. Здесь есть второй этаж; там еще больше солнца, и вид на горную гряду. Сейчас попрошу Жаклин сварить кофе. — У нас прислуга, — скептически поднял бровь Миньярд. — О, да. И охрана. И еще — семейная пара занимается садом, там, во дворе, для них построен отдельный домик, — Натаниэль мягко коснулся его плеча, — ты голоден? Может, озадачим Жаклин по полной? — Спасибо. Только кофе, — Эндрю оглядел его лицо быстрым взглядом, отметив, как возвращается к Натаниэлю его сдержанность и манеры, а еще — обезоруживающее гостеприимство — естественное, и оттого, располагающее. — Добрый день, Нат, — нежный, певучий голос заставил их обернуться. Полненькая, миловидная женщина, неопределенного возраста, с целой шапкой темных волос, свернутых в сложный узел, появилась из огромной кухни и приглашающе повела маленькой ручкой, — располагайтесь. Кофе сейчас будет. Ее красивые темно-карие глаза восхищенно остановились на лице Эндрю. — Жаклин, — Натаниэль нежно улыбнулся, — это мой друг Эндрю, и я совсем не знаю, что он предпочитает… — Круассаны? — она лукаво улыбнулась. Улыбка Эндрю сверкнула вдруг, затмив солнце: — У меня на лбу, что ли, написано? — спросил он. — Секрет, — отозвалась она задорно, — сейчас все будет. Натаниэль, приобняв за плечи, повел Эндрю в белоснежное пространство, именуемое кухней, а на деле, больше похожее на бальный зал. Здесь тоже стояли цветы; на стене висела огромная плазма, а за столом можно было выбрать, на чем сидеть: или диван с высокой спинкой и такими же подлокотниками — с одной стороны, или плетеные креслица — с другой. Эндрю расположился на диване, на секунду откинув голову на подлокотник. Ветерок из открытых окон занялся его волосами. — Почему только в таких охрененных местах понимаешь, как сильно устал? — тихо произнесли его губы, и длинные ресницы опустились. Но он тут же вздрогнул и открыл глаза, когда на колени ему запрыгнул огромный котище — рыжий, с медными пятаками глаз и плоским розовым носом. Натаниэль расхохотался: — Это Шамаль — кот Жаклин. Но, походу, теперь твой. Он вредный, и только сам решает, кому раздавать милости. — Меня чуть инфаркт не хватил, — ослабев, признался Эндрю и осторожно погладил велюровый лоб с отчетливой буквой «М», будто прописанной более темным мехом — признаком породы. Кот оглушительно замурлыкал и свернулся на коленях Эндрю в лохматый шар. — Это любовь, — констатировал Натаниэль, — вот и сиди теперь так, пока не надоешь ему. Он ветреный зверь. Сначала побыл на кухне, потом немного пожил у Дороти со Стэном — это садовники, ну, а спать хочет только со мной… — Я его понимаю, — выдал вдруг Эндрю, и Натаниэля бросило в жар: — Твою мать, Эндрю… — М-м? А что я сказал? — уголок губ чуть дернулся, а тонкая рука продолжала нежно гладить рыжую шубку кота. Эти две недели… Натаниэль сохранил их в памяти, как самые чистые и светлые дни своей жизни. Каждое утро Эндрю приезжал к нему, уже на своей «Ауди». Ставил ее на парковочную площадку перед домом и вытаскивал Натаниэля на пробежку. Почти не разговаривая, но чувствуя друг друга без всяких слов, они выходили на тропинки и бежали, в течение часа, пока солнце не поднималось из-за горизонта и не зажигало их волосы неверным, загадочным светом. Они бежали сквозь утро, оставляя где-то в другой жизни чужих людей, с их алчностью и злобой, оставляли Рико, с его уже затянувшимся ребром, Ичиро, с его непоколебимой уверенностью в собственной неуязвимости. Вдалеке, в другой вселенной, замирал в тишине каньон, сожравший сотню невинных душ, как вампир, насытившийся кровью случайного прохожего… Они были только вдвоем, и это лживое солнце признавало их право самим закончить пробежку и свалиться со счастливым смехом в сухую зелено-золотую траву под «их» сосной. Ритуал пробуждения: сначала — сигнал «Ауди» под окнами его спальни. Блеск золотистых глаз, прохлада, изгоняемая из сердца горячим поцелуем, пробежка в рассвет, и объятия… Эндрю осторожно опускается на него, зарывается лбом в огонь волос. Он все еще боится обжечься, но уже верит ему, этому нежному пламени, согревающему его ледяные пальцы и когда-то мертвое сердце. Он тонет в синеве глаз Натаниэля и никак не может насытиться ею — глубокой, чистой синевой, тянущей его на дно. Где-то в глубине тлеет страх за его жизнь. Натаниэль уязвим, хоть и силен, и может похвастаться многими навыками: владением оружием, знаниями, деньгами и властью… Он боится за него, потому что знает, каков он на самом деле. Эндрю видит его сердцем, слышит своим чувством, своими снами, которые становятся все тревожней, и гонят его каждое утро в этот дом над пропастью, чтобы убедиться — его Натаниэль жив, ждет его и выбежит к нему, с нежной, сонной улыбкой, обнимая все доверчивее и смелее… Эндрю держит в узде свое безумие и контролирует свою страсть, короткими поцелуями покрывая горящее редким румянцем лицо, осторожно касаясь пухлых губ, боясь себя, боясь разбудить этот дикий огонь, когда поцелуй уже не унять…когда он снесет все на своем пути к получению удовольствия совсем другого порядка, и свяжет их по рукам и ногам. К такому добровольному заточению он еще не готов. Не потому что не хочет гореть в его объятиях, а потому что эта сила сделает его слабым и невнимательным. Потому что он может заснуть на своем посту и ослабить защиту. Теплые губы приоткрываются навстречу его губам. Искушение, которое, вполне возможно, ведет за собой смерть. Эндрю чувствует эту опасность, как человек, живший в ее разъедающем плену и надышавшийся ее миазмами до одури. Его боль, шрамы и память. Он не должен допустить больше ничего похожего в жизнь Натаниэля. Он весь — боль, потребность и страх. Даже когда сильные руки переворачивают его на спину, и губы начинают пытку поцелуями, а руки зарываются в волосы на затылке, путая их с поздними цветами и травой. Он сдается ненадолго. Тихо стонет, приподнимая подбородок, и почти умирает, когда губы ласкают шею, осторожно, стараясь не наставить синяков. А вот дрожащие, жадные пальцы на своём нежном животе, над поясом спортивок, он крепко ловит и уверенно отводит в сторону. В паху — свинец. Голову ломит от пошлых мыслей. Все тело пылает от желания. Но ему нужно сберечь эту жизнь. Только эту. Мало. Но много. Для него — все. — Они встречаются каждое утро. Миньярд приезжает к нему. Бегают, пьют в доме кофе и едут на тренировки, — Рико прошелся по офису Ичиро, остановившись у окна с видом на город. Внизу сновали автомобили; мелкие людишки напоминали муравьев. Ичиро, откинувшись в кресле за рабочим столом, оторвался от монитора и пристально посмотрел на брата. Самочувствие, значительно улучшившееся после курса терапии, позволило ему с новым воодушевлением вернуться к делам. Сонное царство «Адриэттэ» пока обойдется без него. — И ты абсолютно уверен, что это не просто дружба? — негромко спросил он, — мне, как ты знаешь, не до игр твоего разума. Я в курсе, что Натаниэль Веснински для тебя, как кость в горле… — Это не совсем так, — досадливо сморщился Рико, — и да, я уверен, что они мутят… Миньярд выезжает в туман. Рико знает, что это уже не в первый раз. Ему не нравится это постоянство. Что за прогулки в семь часов утра, когда еще заперты ворота, а тренировка только в девять? Натаниэль сдержан и безразличен. На стадионе — собран и профессионален. Может быть, показалось, и отношения с Миньярдом сошли на нет из-за его дурацкого поведения? Так ведь Веснински мог рассуждать? Тем более, они почти прекратили общение. На тренировках — только сухой обмен замечаниями по игре… Рико не спокоен. Что-то не так. Он берет машину, и, ежась, садится за руль. «Ауди» Миньярда скрылась в тумане час назад. Дорогу к дому Натаниэля Рико находит безо всякого навигатора. Он бывает здесь почти каждый вечер. Приезжает, как на сеанс психологической помощи. Стоит и смотрит на окна. Путающийся вечерний закат скрывает его среди сосен, и можно постоять час, а то и больше, чтобы выпить его свет… Натаниэль — его алкоголь. Солнце поднимется, разгоняя клубы тумана, сливая их в каньон, распинывая по тенистым тропкам. Становится жарко, почти, как летом, и Рико жалеет, что не захватил с собой бутылку воды. «Мерседес» он бросает прямо на въезде в лес, опасаясь быть застигнутым. Машины Эндрю нигде не видно. Он следует за своим чутьем. Что это? Голоса? Рико Морияма не знает прелести чистого любопытства. Ему не знаком и азарт исследователя. Потребность и инстинкт охотника за трофеем ведут его и заставляют застыть в неподвижности у края поляны. Там, дальше, стоят, величественным театральным балконом, сосны, отделяющие каньон от широкой тропы, а на поляне… Нет. Взгляд снова убегает вдаль; видит цветы в высокой, еще по-летнему, зеленой траве, видит белку, одуревшими от удивления глазками, пялящуюся на непонятную фигуру, совсем не нужную этому лесу… — Конечно, я пробовал другие… — тихий смех обрывает фразу. — Нат, сколько тебя просить… — Я не сделаю тебе ничего плохого. — Сомневаюсь… Рико стискивает зубы. Хотел бы он ошибаться? О, да. Хотел бы не видеть, как Натаниэль — совсем другой Натаниэль, смешливый, дурачащийся, роняет Эндрю в золото прозрачной травы, осторожно целует его шею и что-то шепчет на ухо, а рукой ласкает белокурые волосы… Они вместе. Судя по обрывкам фраз, понятным только им двоим, по развратному, свободному смеху, превращающему их в высокомерных, неизученных персонажей из чужой реальности, которым нет дела ни до кого другого, они вместе настолько…и уже давно. Не разбирая дороги, Рико идет обратно к машине. Жар наступающего дня гонится за ним. Непонимание своих чувств рвет мозг на куски. Почему? Почему? Губы с родинками в ямочке, эти нежные пухлые губы, которые он помнит с детства, то в улыбке, то искусанные в страданиях, то цедящие проклятия… Натаниэль. Мать твою! Кто он для него? Нахуя он приперся сейчас сюда? Он же никогда не дружил с ним, не делился сомнениями. Рико застыл, вцепившись в ручку машины. Тогда почему в груди все так болит? Жжет и болит? Он что, хотел бы вот так лежать в солнечной траве и чувствовать на шее прикосновения этих губ? Его затрясло. Какой-то дребезжащий нерв, натянутый до предела, вдруг вызвал странный спазм, и вопль задохнулся в груди: «Хотел бы!» Рико сел за руль, пытаясь наладить дыхание. Он все эти годы жил, ненавидя… Но эта надежда тлела в нем, как отсыревший порох. Что, если, его способность к взрыву вернулась? Он не подозревал, что еще на что-то надеется, пока не стал свидетелем нежности…чего? Сука!!! Вода. Не алкоголь. Вода. Чистая, как родник, с журчанием бьющий из-под корней Древа Жизни. И дающий жизнь — нормальную, полную смеха и света. Натаниэль. Ты — эта вода. Ты можешь погасить этот огонь ненависти и злобы. Но ты не станешь. Потому что ты в других объятиях, с другим человеком. Ты живешь, и он живет в твоих поцелуях, оживая под твоими прикосновениями… А с хуя ли? Рико выехал на трассу. О, здравствуй месть. Ведь только один человек по-настоящему нуждается в этой информации. Он ждет ее уже много лет. Мечтает о ней. И я ее нашел. И у меня тоже найдется кое-что для тебя, Нат. Для тебя, мой синеглазый интриган. Любишь играть? Поиграем.