Позови

Сложная путаница в мыслях заставила Натаниэля приостановиться у дверей собственного дома. Расталкивая локтями оттенки кошмара, он продрался сквозь воспоминания об этом страшном дне и замер, делая глубокие вдохи-выдохи. Поднималась луна, соперничая холодным, равнодушным сиянием с манящим лимонным теплом высоких окон. Из гостевого домика доносился звук телевизора — садовники смотрели какой-то сериал. На веранде западного крыла за столиком хохотали Алистеры, выделывающиеся перед Жаклин. Натаниэль открыл дверь и вошел, вдыхая простор и свет. Хохочущая Жаклин определенно заслужила свой вечерний отдых, потому что аромат приготовленных на ужин блюд заставил его вспомнить, как он голоден. Из белоснежной кухни появился Лайонел в фартуке и с огромной шумовкой: — А-а, вот и сам хозяин, — радушно объявил он. — Прошу к столу! — Всегда знал, что ты не так прост, — устало улыбнулся Натаниэль и сел за стол. — Конечно! — обиженно протянул доктор, — как это я могу себе позволить?! — он помешал что-то в кастрюле, заглянул в духовку и только потом поставил перед Натаниэлем тарелку и рюмку. — Лайонел, — слабо запротестовал юноша, — я, по-моему, даже жевать не могу. Доктор усмехнулся и открутил крышку на бутылке «Блэк Джека»: — Но глотать-то ты можешь? — Блин! А еще врач! — Натаниэль подвинул рюмку, сам понимая, что от потрясений прошедшего дня требуется противоядие. — Наливай, чего уж. Только себе-то — тоже. — А как же, — золотая жидкость полилась в рюмки. Чудесные легкие блюда перекочевали в тарелки, появилась корзиночка с тонко нарезанным хлебом, фрукты. Лайонел приподнял рюмку, качнул ею в воздухе и спросил: — Что Рико? — Мертв, — глухо ответил Натаниэль и залпом выпил. — Ичиро убил его. — Мне иногда кажется, что я в кино. Пришёл к середине фильма и охреневаю от количества крови и трупов. Когда твой отец ввел меня в курс дела — в тот год тебе исполнилось четыре — я сразу хотел смыться, — Лайонел снова разлил виски. — Чего ж не смылся? — Натаниэль с удивлением поднял на него взгляд. — Я познакомился с Мэри, — вздохнул Лайонел. — Знаешь, она не была красива в общепринятом смысле, но пообщавшись с ней в течение какого-то часа, можно было согласиться пойти за ее улыбкой на край света. Я остался ради этой ее улыбки. А еще, — он снова горестно вздохнул, — ради ее безопасности. В ее глазах был свет. Я не хотел, чтобы он погас. Натаниэль кивнул: — Я тоже запомнил ее улыбку. На всю жизнь. — Она живет в тебе, — Лайонел сжал его предплечье, — вот она — ее улыбка. Только глаза другие, но свет тот же. Эндрю его разглядел, по-моему… Вздрогнув, Натаниэль хрипло спросил: — Как он, кстати? — Спит. Я вколол успокоительное. Он выбрал диван в кабинете рядом с твоей спальней. В гостевую не пошел, сказал, там удобнее. И кот этот туда же приперся. Завалился ему в ноги и давай урчать! Жаклин звала-звала — ни в какую. Тотем Миньярда, — Лайонел рассмеялся. — Точно, — тоже улыбнулся Натаниэль. — А на диване этом еще пять Эндрю поместятся. Я там во время экзаменов засыпал. Слушай, а он действительно в порядке? — вдруг встревожился молодой человек, — я имею в виду… Рико его не… — Нормально все. Ты не ошибся. Травмы — да, сотрясение — да. Этот урод пробил ему голову в двух местах. Одну рану — прямо под волосами на лбу — я подшил. Другая, чуть выше виска, от удара кастетом. Но она, как шишка. Надо бы снимок сделать, но это уже завтра. И еще… — Лайонел строго глянул в лицо юноше, — на тренировки пока не допущу! — Бли-и-ин! А у нас матч же с «Лисами» в конце недели. Лайонел! Миленький! — Натаниэль молитвенно сложил ладони. — И слышать ничего не хочу! Обойдетесь без Миньярда. Почувствуете горечь поражения… Нат, — он сменил тон, — оставьте парня, пусть отлежится. — Хорошо, — Натаниэль вдруг ощутил бешеную потребность увидеть Эндрю, чтобы самому убедиться в заключениях Лайонела, — я могу к нему подняться? — А кто тебе мешает? — Лайонел с улыбкой окинул его лицо взглядом. — Скажи, вы раньше не были знакомы? — Только по боям, — пожал плечами Нат, — я его уважал. Переругивались иногда, как домохозяйки на распродаже, — он фыркнул, — это Кевин всех научил — баба базарная! Хотя, нет, он просто истеричка. — Думаю, вы все хороши, — рассмеялся Лайонел. — Я почему спросил: он беспокоится о тебе, как будто, вашим отношениям уже много лет. Натаниэль вдруг вспыхнул, не зная, куда деваться от этого доброго, но проницательного взгляда. — Мы были едва знакомы, — тихо произнес он. — Тогда тебе следует с уважением отнестись к его чувствам. Эндрю будет непросто, если ты остынешь… Ну, или, по прошествии некоторого времени, решишь привести в этот дом очаровательную хозяйку… Натаниэль удивленно вскинул глаза: — Я остыну? — Ну, да. Сколько у тебя было «друзей»? Ни один не задержался… — Это несправедливо, — шепнули пухлые губы, — я…не могу объяснить, что со мной. Я впервые так боюсь за человека. За него и…потерять его. — И, спасая его, ты убил двоих, — тихо произнес Лайонел. — Я бы и Рико убил! — сверкнул глазами Натаниэль. — Если бы он сделал это с Эндрю, я бы его убил голыми руками. Я его и сейчас еще хочу убить! Дважды! — Тише-тише. Скажи мне, когда будет разбирательство? — Лайонел примирительно подвинул ему рюмку и налил еще. — Выпей; трех будет достаточно. — Спасибо. Ичиро согласился принять у себя федералов завтра. Мне надо там присутствовать. Эндрю уже дал показания… Не знаю, как пройдет. Три трупа, ладно, на мне — два. Это не очень похоже на самооборону, — он вздохнул, — впаяют лет пять, как нехер петь. — Значит, отсидишь, — строго оборвал его доктор, — нечего пушкой махать направо и налево! Еще и ствол, поди, не зарегистрирован? — Не-е, там порядок, — Натаниэль выпил виски и поднялся. — Спасибо за ужин. Жаклин поцелуй от меня. — О, я твою девочку скоро себе заберу. Ты же не против? — Придется поспорить за ее сердце с Алистерами. Пушки у них тоже законные, — улыбнулся Натаниэль, — но если она выберет тебя, добро пожаловать. Этому дому нужны хорошие люди. Он пошел к лестнице, стараясь удержаться, чтоб не ломануться в кабинет и не наброситься на Эндрю с объятиями и слезами. Из темноты сверкнули круглые медные глаза. Страж сна и покоя Миньярда, Шамаль, предупреждающе муркнул, типа, ты на моей территории. Стой, или буду стрелять. Натаниэль вошел, стараясь ступать, как можно тише. Луна светила в окно, и глаза быстро привыкли к инфернальному плавающему мареву. Лес делился ночными шорохами и нежным теплом, насыщенным хвойным ароматом. На широченном диване, сбросив с себя теплый плед, спал Эндрю. Луна прошлась и по его волосам, превращая в персонажа из упомянутого Лайонелом фильма или, как минимум, клипа. «Только жанр я бы подкорректировал», — улыбаясь и присаживаясь на пол рядом с диваном, подумал Натаниэль. «Вампирская сага» или «Дитя Луны» — ну, что-нибудь такое. Поняв, что рыжий конкурент не претендует на место под солнцем, точнее, под луной, Шамаль лег обратно в ноги Эндрю, свернулся в шар и тихонько замурлыкал. — Неплохо вы тут устроились, — проговорил Веснински. — Пока хозяин размахивает пушкой, по словам нашего остроумного доктора, а потом охреневает от созерцания хладного трупа своего врага, они спят, как принцессы, да еще и мурлыкают! Ладно, спите. Попробуйте только завтра со мной не попрощаться. Он поднялся, склонился к лицу Эндрю и тихонько прикоснулся губами к уголку губ. Вдохнул аромат шампуня; кончиками пальцев погладил белоснежные волосы. Потом поднял плед и осторожно укрыл им обнаженные плечи. Длинные ресницы чуть дрогнули, и Натаниэль разозлился на свою несдержанность: Миньярду досталось. Нечего было лезть с нежностями. — Привет, — не открывая глаз, шепнул Эндрю. — Привет. Ты спи. Я зря… — Нет. Иди ко мне, — сильная рука выбралась из-под пледа и притянула Натаниэля к себе. — Полежи со мной. Я слышал, тебе завтра «на ковер»… — Точно. — Морияма что? — Убит. Золотые глаза распахнулись; сна, как не бывало: — Что значит, убит? Твоих рук дело? — Ичиро. — А-а, ну этого следовало ожидать, — Эндрю обнял его, прижимая рыжую голову к своему плечу. — Как думаешь, соскочишь? — Не знаю, Эндрю. Два трупа… — Ты крут, Веснински. Еще и Морияму поломал. — Не напоминай. Интересно, откуда он Салливана вытащил? Зассал в одиночку на тебя идти? — Думаю, да. Опыт у него уже имелся. Сука. Мне такие приключения в хуй не стучали. Расслабился, называется, — Эндрю вздохнул. — Ты в курсе, что Годфри не пускает меня на матч? — Да. Делать нечего, — Натаниэль поднял голову, заглядывая Эндрю в глаза. — Ты как? Голова болит? — Пока лежу — нет. — Можно тебя поцеловать? — вопрос сорвался без предупреждения. Не отвечая, Эндрю повернулся набок и сам прикоснулся губами к щеке Натаниэля, спускаясь поцелуями к шее и мочке уха. Натаниэль закрыл глаза от блаженства, обнял Эндрю и прижался к нему. — Спасибо, что вовремя появился, — от уха, по всему телу прокатилась жаркая волна, а нежные губы с маленькими ранками приоткрыли его губы и утащили в рай. Руки прошлись по плечам, лаская, стискивая мышцы и тут же отпуская, чтобы нежно исследовать его тело и дальше. Пальцы сжали бедра, ягодицы, скользя к пояснице и выше — по спине…потом — обратно… — Эндрю, мать твою! Я так долго не выдержу…ты что творишь?! — Натаниэль зарылся пальцами в его волосы, умирая в этом горячем слиянии губ. Желание, как спазм во всем теле, скрутило его, отнимая остатки самообладания. Почувствовав в паху гибкие пальцы, обхватившие его со смесью нежности и грубой силы, Натаниэль отдался безумию этой ночи — достойному окончанию парадоксального дня. Стон сорвался с его губ. Кончая, он прижался лбом к ямочке между ключицей и шеей Эндрю, судорожно обнимая его и борясь со слезами наслаждения от этой невероятной близости. — Ну, теперь-то ты угомонишься? — чувствуя губами его улыбку, Натаниэль обессиленно кивнул, но все же тихо спросил: — А как же ты?.. — Спи уже. Разберись со своими проблемами сначала, — Эндрю поцеловал его, снова запуская искорки по всему телу. — От твоих поцелуев заснуть не получится. — А что с ними не так? — Они мои… — проваливаясь в сон, успел шепнуть что-то невнятное Натаниэль, уже не почувствовав, как руки Эндрю обняли его и крепко прижали к себе. Он так и проспал в этих горячих объятиях до самого утра. Открыл глаза в состоянии полной нирваны, вдохнув прохладный воздух, тянущийся из открытого окна. Возбуждение непрошенным фейерверком взорвалось в мозгу, разливаясь истомой по всему телу, когда к коктейлю из хвои и влажной травы примешался аромат шампуня Эндрю, исходивший от его растрепанных волос, и запах секса, действующий, как запал. Разнежено потершись щекой о ключицу Эндрю, Натаниэль сжал его бок, лаская ребра и перебираясь к стальным мышцам пресса. Член внятно заявил о своем желании; теснота стала просто невыносимой. До Натаниэля только сейчас дошло, что он завалился спать в брюках, которые — спасибо ласкам Эндрю — были хотя бы расстегнуты. — Веснински, — хриплый шепот Эндрю возбуждал еще сильнее, — убери свои похотливые ручонки. У нас нет на это времени. — Эндрю! — капризно простонал Натаниэль, — ты первый меня в постель затащил. — Я же не думал, что ты так прешься по утреннему сексу… — А ты, значит, нет? — нависнув над ним, Натаниэль, обнаглев, сжал его член, который явно не возражал против такого обращения. Сильные мышцы живота напряглись, непроизвольно подавшись навстречу его руке. — Нат, слезь с меня! — строго приказал Эндрю. — Тебе звонят. — Да? — Веснински разочарованно повертел головой и прислушался, — точно, блядь! Воспользовавшись его замешательством, Миньярд спихнул Натаниэля с дивана и попытался привести свое ложе в норму. Ничего не вышло: простыня куда-то исчезла, плед опять свалился на пол, а на подушке, не теряя времени даром, развалился Шамаль, даже не удостоив этих развратников взглядом. Звонивший был настойчив и даже, учитывая промедление, с которым Натаниэль снял трубку, вызов не сбросил: — Доброе утро, — Ичиро не собирался любезничать, — немедленно ко мне в офис. Если провозишься, ночевать будешь в участке, и я ничем не смогу тебе помочь. Делом занялся местный департамент — с минуту на минуту явятся за тобой. — Еду, — Натаниэль с досадой выругался и быстро прошел к себе в спальню, а оттуда — в гардеробную. Бросил взгляд на дверь ванной и все-таки решил принять душ, пусть хоть минутный. Эндрю проследовал за ним с напряженным выражением бледного лица. Стоя все еще штормило, и накатывала тошнота. Он вошел в гардеробную, изучая костюмы и галстуки. Руки с восторгом погладили дорогие ткани. Натаниэль одевался очень стильно, и Эндрю, сам обладая прекрасным вкусом, высоко ценил эту особенность в других. Веснински казался ему просто эталоном красоты… — Черный…как думаешь? — голос за спиной заставил Миньярда чуть вздрогнуть. — Подкрадываешься, как кот, — выдохнул он. — Да. Черный, в самый раз, и галстук темно-красный. Натаниэль убрал полотенце, оставшись в одних белых боксерах. Глаза их встретились. Эндрю с еле заметной улыбкой кивнул: — Давай уже, завязывай меня обольщать. Я пока не в форме. Натаниэль встревоженно посмотрел на него, снимая с плечиков белоснежную сорочку. — Все еще плохо? — тихо спросил он. — Пройдет. Ускорься, — Эндрю оглядел несколько коробочек с ювелирными украшениями и часами, нашел ту, что с запонками и принялся выбирать, — наверное, с рубинами, — тихо предложил он. — Да. Как ты узнал, что я думал именно о них? — Веснински подошел к нему уже одетый, и Эндрю молча помог справиться с застежками. — Садись, у тебя на голове какой-то кошмар, — также тихо произнес Эндрю и взялся за массажную щетку и укладочный спрей. Колечки послушно тянулись за его пальцами, поблескивая в лучах поднимающегося солнца. — Вот так, что ли? — пожал Эндрю плечами, а Натаниэль повернулся к нему с какой-то растерянной улыбкой. — Спасибо. Я уже с ними замучился. — Пожалуйста. На самом деле, ничего сложного, — он нежно покрутил кудряшки за ухом, чуть вытягивая их и любуясь, как они упрямо сворачиваются обратно. — Поторопись, Нат! Нахрен тебе лишние проблемы? — Ты будешь здесь, когда я вернусь? — Натаниэль поднялся со стула и оказался в объятиях Эндрю. — Я буду здесь, — теплые губы, израненные, но излечивающиеся в этой нежности, прижались к его губам. В офис к Ичиро Натаниэль поднялся на скоростном лифте, понимая, что уже заставляет себя ждать. У двери навытяжку стоял чуть не целый эскадрон. Тут тебе и воины клана — парни в черных одеждах, которых Веснински именовал про себя «ниндзя,» и несколько федералов в строгих серых костюмах, с лицами, выражающими вселенскую скорбь. Дверь перед Натаниэлем распахнулась, и его пригласили войти. Первое, что бросилось ему в глаза — это почерневшее лицо Ичиро, утонувшего в своём глубоком кожаном кресле за огромным столом из сандалового дерева. Жалюзи были открыты, и солнце сияло, заставляя забыть, что уже приближается ноябрь. В Южной Каролине климат, в самом деле, считался райским. Но Ичиро, казалось, даже не замечал этого почти летнего прозрачного света, озарявшего все пространство вокруг. Жизнь словно покидала его; и красивые черные глаза уже не мерцали, излучая острый ум и иронию. — Присядь, Нат, — по-домашнему уютно предложил он и указал на кресло для посетителей. На диване у стены под гравюрами, изображающими исторические сражения, расположись двое агентов ФБР, синхронно отпивающие кофе из крохотных белоснежных чашечек. На столике стоял такой же изысканно-белый кофейник и неизменные сласти в лаконично исполненных вазочках. Натаниэль не успел позавтракать по понятным причинам, но при виде этих кушаний, только больше сжался, ощущая напряжение и легкую тошноту. Глаза Ичиро отбили всякий аппетит. Казалось, с убийством брата, он лишился прежнего апломба и теперь продолжает действовать по инерции, а сам где-то далеко… Отставив чашку, один из агентов искусственно откашлялся, испрашивая этим позволения у Ичиро. Тот вяло шевельнул рукой, давая добро. — Итак, господин Веснински, вы утверждаете, что защищали вратаря своей команды от домогательств, инициированных младшим братом вашего босса? Пока все верно? — подпухшие глазки на безэмоциональном лице остановились на сосредоточенном Натаниэле. — Все верно. — Вы всегда носите с собой оружие? — одна бровь вопросительно дернулась, собрав лоб в морщины. Натаниэль машинально отметил капельки пота на рыхлой коже этого массивного лба и брезгливо отвел глаза. Ответ на вопрос дал Ичиро: — Господин Веснински носит оружие по моей просьбе. К сожалению, мой покойный брат страдал психопатией… Он был очень неуравновешен и часто угрожал членам команды. Я сам настоял, чтобы все мои подчиненные и близкие — тоже, обзавелись средствами защиты. — Вы понимаете, господин Морияма, что вам придется предоставить суду убедительные медицинские заключения о состоянии здоровья вашего брата? — Разумеется, — холодно произнес Ичиро, наклонив голову. Агент снова обратился к Натаниэлю: — Вы обезвредили двоих членов банды. Из них — Кэндлер Си уже был замешан в убийстве, а на Локнера Салливана тоже готовился обвинительный приговор по делу об убийстве голкипера команды «Вороны» Виктора Сайду. Статьи красноречиво характеризуют их личности… Натаниэль молча слушал весь этот сфабрикованный бред; добавить ему, определенно, было нечего. Агент продолжал заслуживать конфетку у Ичиро: — Думаю, нам удастся избежать судебного разбирательства, или, по крайней мере, оградить вас, господа, от личного присутствия на слушаниях. Ичиро снова склонил голову, соглашаясь с выводами. Натаниэля мучили сомнения. И касались они не угрызений совести или притянутых за уши выводов. Он никак не мог отделаться от витавшего в воздухе чувства вновь нарастающей угрозы. Что бы это могло быть? Суд назначен фиктивный: ясно, что Ичиро уже давно купил с потрохами местную полицию. Кроме того, по словам этого грозного, но такого покладистого представителя власти, все события выглядели так, будто Веснински со дня на день ждала награда за доблесть. Ведь он избавил общество от прожженных негодяев, чье место и так было за решеткой, а то и на виселице. Откуда этот мандраж? Блядь… Эндрю дома, под присмотром охраны. Здоровью его больше ничто не угрожает, разве что, быть задушенным в объятиях чересчур горячего партнера… Нервная улыбка дернула его губы. Мысли не уходили и не прояснялись. Веснински терпеливо сидел на своем месте, ни черта не слыша. Показалось? Слишком большое нервное напряжение. Слишком сильные чувства. По его вине погибли люди, пусть и мерзавцы… Ощущение, что по лицу ползают мухи, заставило его резко вздрогнуть и поднять глаза. Такого странного выражения на лице Ичиро он еще никогда не видел. Морияма не успел нацепить свою маску безразличия, и Натаниэль замер, прозревая: он винит его. Винит в смерти Рико, хотя сам вышиб ему мозги. Винит в его положении, которое сам же и предложил ему, втравив в эту сделку. Винит, не хочет смириться с его баснословным состоянием, открывающим любые возможности. Натаниэль словно открыл пособие для конченых идиотов, ослепленных красивыми словами и замороченных, якобы честным, соблюдением договоренностей. Боже… Что теперь? Ичиро болен. Умирает. Все так… Но он из тех упертых шизов, кто идет до конца. А еще из тех, кто верит в чудо и собственную вечную жизнь. " Это могло случиться с кем угодно, только не со мной!» — заявляют такие люди и за день до смерти берут города. С ними опасно иметь дело, потому что они свято верят в свою возможность шнырять между мирами и насыщаться чужой кровью и слезами, богатея, назло всем остальным. Веснински, похолодев, замер, а в мозгу кипела работа. Играть и победить. Эта партия должна остаться за ним, какие бы козыри не припрятал Ичиро в рукаве. Один из таких козырей уже активно разыгрывается: «Ой, да-да, представляете, агенты, мой верный партнер по бизнесу — легальному, заметьте — был вынужден применить оружие. Мой брат, ах, такой негодяй, конечно, заслуживал смерти, а его подручные — тем более! Нет, что вы, агенты, не троньте господина Веснински! Он все сделал правильно!» Сука! Сука! Натаниэль понял, что партия уже во всю идет, а он только сейчас прозрел. И сидит теперь здесь, как дебил, усердно подыгрывая…а в чем, дебилам знать не положено. Это продолжительное полоскание друг другу мозгов затянулось до самого вечера. Понимая, что все уже все решили, а теперь исполняют «третью часть марлезонского балета», Веснински набрался терпения и перестал смотреть на часы. И так понятно, что тренировок ему сегодня не видать, и без них вымотан насмерть. В одиннадцать часов Ичиро кое-как вытащил свое хрупкое изможденное тело из глубокого кресла и, сделав над собой последнее усилие, проводил федералов до дверей. Охрана испарилась, и Натаниэль понемногу выдохнул. — Ты тоже поезжай, — произнес Морияма, — думаю, на этом все и закончится. Их смерть была заслуженной. Натаниэль окинул его лицо подозрительным взглядом, но Ичиро был невозмутим. Руки их сошлись в крепком пожатии, и Веснински вышел в теплую ночь, на ходу доставая телефон. Одно сообщение встревожило. Писал Райбок, несший вахту с трех часов дня: — Нат. Ты просил беречь Эндрю, или сообщить, если он куда-нибудь поедет. Так вот, он смылся, примерно на час, на машине доктора, пока тот сидел в компе и кого-то консультировал. Вернулся бодрый. С ним все нормально. Я хотел проследить, но ты не велел. Беспокоимся. Дай знать, что и как. Блядь, Миньярд! Ну и где тебя носило? Утром строил из себя умирающего, а потом… Натаниэль сел за руль, глубоко вдохнул эту прозрачную ночь и нажал на газ. Нервы сдают, сразу, как мурчание двигателя исчезает, растворяясь в розовом рассвете. Сосны смыкаются, словно говоря: «Ты не увидишь его больше, тебе просто приснился сон.» Эндрю резко вскидывает руки к лицу, закрывая ладонями глаза. Кончики пальцев задевают свежий шов под волосами, и боль обжигает, приходя на помощь: когда чувствуешь боль, ни о чем другом думать не можешь. Миньярд закрывает все двери. Сначала — в гардеробную, потом — в спальню Натаниэля. Чуть задерживается у зеркала. Брендовая парфюмерия; все сдержанное, одухотворенное, что ли? Он сам бы выбрал что-то подобное. Неброские ароматы до сих пор прячутся в молекулах воздуха этой комнаты. Эндрю делает несколько вдохов. Он скучает. Уже скучает по синим глазам, дерзкой улыбке, нахальным рукам. Лучше бы не трогал его — смелого, покорного, нежного. Это ведь просто одна из его сторон. Он завалил двоих. Два выстрела — два трупа. Веснински, мать твою! Что ты такое? Эндрю отступает из его спальни, делая небольшие шаги спиной вперед, пока не натыкается на дверь, ведущую в кабинет. Здесь ему спокойнее. Шамаль вопросительно поднимает морду, сплющенную ото сна. — Вот ты спать, чувак! — Эндрю берет его на руки, запускает пальцы в рыжие пушистые глубины и добивается восторженного мурлыканья, — у тебя там кнопка, что ли? — он улыбается и пробует нажать на бочок чуть сильнее — мурчание усиливается с каждым нажатием. — Прикольно. Кот со встроенной мурлыкалкой! Эндрю беспокоится. Он не находит себе места. Лайонел велел ему лежать, подозревая, и не без оснований, сотрясение мозга, но, увы, ничего не выйдет: лежать времени нет. Эндрю перебирает оставленные ему вещи. Натаниэль сложил из них огромную стопку. Здесь и джинсы, и футболки, и толстовка, на случай прохладной погоды; даже кроссы — черные, совершенно новые «Balenciaga» — точно его размера. — Захочешь пройтись — шмотки вон, не загоняйся, надевай, хорошо? — уезжая, Натаниэль просто ткнул пальцем в эту разноцветную кучу. Ему срочно, просто жизненно необходимо, попасть в «Эвермор». Как? Хер его знает… После душа, стараясь двигать кружащейся головой как можно осторожней, Эндрю одевается. Из зеркала на него смотрит какой-то сексуальный блондин в яркой брусничной тенниске и синих узких джинсах с охрененным ремнем, красиво охватывающим его стройные бедра. Карие глаза почему-то меняют цвет и кажутся темнее, чем есть на самом деле, уходя в лиловый отсвет. — Арт-хаус, — задумчиво констатирует Миньярд, — или, говоря проще, параллельная вселенная. Он спускается по лестнице, глушащей его шаги темно-вишневым ковролином, и слышит неясное бормотание. Кажется, доктор обосновался на кухне. По нескольким фразам Эндрю понимает, что идет онлайн-консультация. Упертый Эскулап не собирается покидать свой пост. Надо же, как они все преданы Веснински. Интересно, он сам тоже скоро так привяжется к нему? Сука. Вопрос снимается. Он уже… Эндрю крадется, невольно сдерживая нервный смех. Если поймают, ничего, конечно, не сделают, но Нату точно настучат. Так. «Лексус» доктора на парковке. Отлично. Еще бы ключи там были… Ладно. Объясним потом, что цель оправдывает средства. Дверь открывается бесшумно. Ключи в зажигании; модель не самая новая, и если доктор не спохватится, он успеет доехать… Но сигнализация издевательски орет на весь лес. Эндрю разводит руками, глядя через окно, прямо в глаза Годфри. Придется сдаваться. — Охренел совсем, Миньярд?! — доктор осматривает его с головы до ног, — куда собрался-то в таком состоянии? — Мне надо кое-что забрать из «Эвермора». Это очень важно. Встретив горящий возмущением взгляд, Эндрю начинает нервничать. Руки сжимаются в кулаки: — Отвезите меня тогда сами! — он чуть не орет. — Что это за блажь? Что?! — Это нужно Нату! Может ему понадобиться! — зверея от промедления, шепчет Эндрю Доктор принимает решение и отдает ему ключи, снимая блоки. — Туда и назад! — шипит он в ответ. — Нат с нас шкуру спустит! — Не спустит, когда я отдам это вам. — Че за тайны? — Терпение… — Блин, Миньярд, как ты поедешь-то?! — Я в норме. — Не гони только, — Лайонел бесцеремонно оттягивает его нижние веки, проверяет зрачки и реакции глаз, щупает пульс. — Расхлещешься — домой не возвращайся! — Тогда сами меня и везите! — уже не сдерживаясь, орет Эндрю. — Я не могу! У меня работа, мать твою! — орет Лайонел, но окончательно сдается, — будь осторожней. Если почувствуешь дурноту, сразу звони. Я вышлю этих недоумков, — он кивает на комнаты охранников. — Все. Время теряем только. Тачка слушается, лишь немного удивляя мягкостью хода. Его «Ауди» — дерзкая, агрессивная, рвет дорогу совсем иначе. Но скорость у «японца» приличная, и Миньярд успокаивается. Стены встают перед ним, как неизбежность. Только бы успеть до тормозной полиции, которая теперь будет таскаться на место преступления, пока ей не надоест. Он бегом, забыв о проблемах и кружащейся голове, направляется к подвальным помещениям. Кажется, все на трене… Повезло. В темном коридоре он зажигает фонарь своего «Айфона! Где же эта проклятая клетушка? Он входит. Следов полиции полным-полно. Ленты, оборванные на пересечении двери, меловые остатки на полу. Уже все перерыто и затоптано. Но не такой же идиот был Морияма, чтобы оставлять важные бумаги у всех на виду. В спальне бы — ни за что! А здесь, в своей тайной комнате, где выпускал прогуляться на свободу всех демонов, запросто. В азарте Эндрю оглядывается. Где?! Где этот козел мог спрятать документы? Это не просто фотка в телефоне. Это нормальные листки бумаги, на каких доктора ставят печати и пишут заключения. Потому что другие свидетельства Ичиро просто швырнул бы ему в лицо. Он обшаривает полки и стенные шкафы, набитые ремнями, наручниками, лентами презервативов в ярких упаковках. «Извращенец, гребанный!» — в ярости срывается с губ Эндрю. Потолок без швов. Луч фонарика показывает ровную бетонную поверхность. Стены — тоже гладкие. Оружие, скорее всего, все изъято, если оно вообще было. Мечущийся луч выхватывает несколько неровных теней на полу под кроватью, и Эндрю принимается осматривать узкое пространство со всей тщательностью. Одна, чуть более широкая щель между паркетинами, задерживает его взгляд. Он тут же принимается ее расшатывать, и досточка неожиданно легко подается. Вот они! Вот! Эндрю быстро пробегает глазами по бумагам, и пальцы его немеют: даже на его неопытный взгляд, информация достаточно красноречива. Он не может утаить ее от Лайонела, нужно мнение эксперта. Мало будет радости от этих бумажек, если все в них окажется оптимистичной хренью. — А полиция пусть сосет, — справедливо решает Миньярд, пряча бумаги под тенниску, — раз искать не умеет. Даже издалека, Лайонел Годфри напоминал встревоженного родителя, за каким-то хером поведшимся на уговоры сына — подростка, и отпустившим его «погулять с друзьями.» Полненький, симпатичный доктор нервно мялся на роскошном крыльце особняка Веснински и вглядывался в дорогу, потирая ручки — чистенькие и розовые. На фоне его светлой рубашки, они смотрелись, как любвеобильные поросятки, замершие в объятиях друг друга. Но когда солнечный луч сверкнул на линзах очков, Эндрю аккуратно паркуя чужую машину, ясно понял что его ждет серьезное наказание. Справедливо рассудив, что за хорошие новости гонцов в древности не вешали, Миньярд высунул из распахнутой дверцы сначала стопку листов, а потом уже появился сам, издав совершенно не свойственный ему радостный вопль: — Я нашел! Доктор, я их нашел! — Ебать-колотить, — сказал Лайонел, тут же сдуваясь, всем видом показывая, что хитроумный план Миньярда сработал, и прогноз оказался верен: бить не будут. Они расположились на кухне, разложив добычу Эндрю примерно по датам — каждый лист, по мере возрастания и приближения к сегодняшнему дню. Миньярд нервничал, то и дело подскакивая и пытаясь сам разобраться в каких-то таблицах, которых в этой стопе оказалось подавляющее большинство. А Лайонел упорно отмалчивался, что-то сравнивая и откладывая некоторые обследования в сторону. Жаклин зажгла свет, осторожно поинтересовавшись, не желают ли гости перекусить, но мужчины даже не удостоили ее вниманием. «Вот появился этот блондинчик в доме, и все перевернулось с ног на голову!» — думала она, с восторгом разглядывая платиновые волосы Эндрю. У нее на родине — на юге Франции, большинство мужчин брюнеты. А этот! Глаз не отвести. Настоящий красавец, как и Нат. Посмотришь на них, и сразу поймешь, что никакие визгливые, алчные девицы им не пара. А вот доктор — такой галантный! И посуду помыть поможет, и готовит, как в ресторане, и комплиментов наговорит, а — туда же. Сошел с ума и сидит что-то бормочет. Ну, ничего. Вернется Натаниэль — покажет им, как игнорировать прекрасную частичку этого дома. — Доктор! — не выдержал Эндрю. — Мне нельзя нервничать! А то завтра поеду на треню, и в пятницу — на матч рвать «Лисов». — Слушай, дай мне еще минуту. Все уже ясно. Просто в голове не укладывается, — Лайонел растерянно повертел в руке три листочка с какими-то «протоколами». Эндрю подошел к открытому окну. На душе стыла тревога за Натаниэля. Нервное напряжение, связанное с охотой за документами, а так же их азартная расшифровка, немного снизили накал, но перед этой темнотой, спускающейся на лес, он почувствовал себя беспомощным. Что будет, если ФБР зацепит Веснински и предъявит обвинение в предумышленном убийстве? Ведь Кэндлер погиб, по сути, ни за что ни про что. Или он чего-то не знает… Эндрю сам не заметил, как начал мотаться вдоль стен, ломая руки. Лайонел поднял голову от бумаг и окликнул его: — Хватит. Перестань себя накручивать! — Я, что, вслух разговаривал? — с досадой поморщился Эндрю. — Нет. Но и без слов все понятно. Он вернется. Игрок твой Веснински. Игрок и стратег. Он прекрасно знает, что даже импульсивные действия можно замкнуть на закон. Не волнуйся, — добавил он мягче, — тебе это только во вред. Лучше иди сюда. — Что-то сложилось? — Эндрю присел за стол. — Сложилось, — доктор снял очки, потер глаза и со вздохом произнес, — ты знаком с Идзуси, личным медиком при Морияме? — Не имел удовольствия, — качнул головой Миньярд. — И правильно. Этот, с позволения сказать, врач, в самом начале прощелкал ряд тревожных признаков развивающейся болезни. Еще пять-шесть лет назад, — Лайонел положил перед Эндрю два листочка с собственными пометками, — у господина Ичиро маякнул хреновый показатель по составу крови. Я бы назначил полное обследование еще тогда… — А что теперь? — напряженно спросил Эндрю. — А теперь он умрет, — ударил кулаком по столу Годфри и огляделся в поисках чего-нибудь горячительного, — вон там, в баре, рядом со стеклянной витриной, видишь, — он дернул рукой, — налей мне, пожалуйста, пять капель, а то я сам поеду и пристукну этого еблана! Эндрю встал, нашел бутылку виски, уже початую, рюмку и принес доктору. — Прямо умрет? — Стопудово, — Лайонел опрокинул в себя виски и вздохнул, — короче, Эндрю, Идзуси, походу, хочет за решетку, ну, или куда там клан сливает за профнепригодность… — Он ошибся в чем-то?.. — Он обнадежил Ичиро, — глаза Лайонела, склонившегося к Эндрю, сделались больше очков, — он назначил ему операцию по пересадке костного мозга, которая и так не из легких, а с учетом диагноза ВИЧ — будет просто смертельна. Все равно, что нажать на курок. Эндрю забыл, как дышать и сдавленно добавил: — И еще…эти документы, — он постучал по бумагам, — он, видимо, продал их Рико. Как бы они здесь оказались, а? — Подонок! — сморщился Лайонел. — И что, Ичиро ничем нельзя помочь? — Раньше надо было думать! Эндрю откинулся в креслице и задумался. Можно ли использовать эту информацию? Как и зачем? И, самое главное, нужно ли говорить Нату? Он повернул голову, изучая расстроенное лицо доктора. Конечно, расстроишься тут, если коллега натворил таких дел, проявив себя полным придурком, отнявшим надежду на исцеление у человека — пусть преступного элемента, пусть со своими тайнами, но человека, ждущего от него помощи, почти, как от Бога. А он еще и приторговывает информацией, нарушая врачебную этику. Да за одно это, похоже, Лайонел готов стереть его с лица земли. — Лайонел, — тихо проговорил он, — Натаниэлю знать не обязательно… — Как получится, — соглашаясь, но делая поправку на характер Веснински, вздохнул доктор. — Иди спать, Эндрю, тебе надо восстанавливаться. Все окна он оставил открытыми, а чтобы не замерзнуть посреди ночной прохлады, просто натянул нежнейшую пижаму из тонкого велюра. Он замучил сам себя этой нескончаемой чередой мыслей. Ему просто хотелось покоя. Эндрю Миньярд впервые в жизни испытал эту потребность. Он вообще за последнее время ко многим выводам пришел впервые. Он уже не был так уверен, что хочет играть в экси, в какой бы то ни было команде. Он не хотел вспоминать детали прошлых событий. Его тянула вперед какая-то неудержимая сила; что-то звало его, а что и куда, он не понимал и чувствовал растерянность. И главным, честно принятым страхом — тоже впервые в жизни — была предполагаемая потеря Натаниэля Веснински. Утрата его красоты и уверенности, утрата его живого, как весеннее солнце, присутствия. Он уже лежал в постели и слушал стук своего взбесившегося сердца, когда шум двигателя разорвал ночь. Эндрю повернул голову. За окном висела светлая лунная дымка. Сосны черными шпилями уходили в небо цвета индиго. Звезды, высокомерно игнорировав туман на земле, усыпали все пространство, создав странное ощущение невесомости. Эндрю поднялся. Сна не было ни в одном глазу. В своей мягкой пижаме, состоящей из футболки с длинным рукавом и брюк такого же оттенка, да еще и в белых носках, он напоминал Шамаля — фланелевого и бесшумного. Слегка загудев, отъехали ворота, и «Мазерати», привезшая Натаниэля, вползла внутрь. Сердце разогналось, вызвав временную дурноту. Пришлось заставить себя постоять у огромного окна и просто подышать. Он понимал, что беспокойство и жажда информации выгонят его из кабинета, но упорно ждал, пока тряска рук и стук в ушах немного утихомирятся. Пора. Дверь была не запрета. Все же деликатно постучав, он осторожно открыл ее шире. Натаниэль в расстегнутой белой рубашке и костюмных брюках стоял у окна. В глубоком кресле лежал небрежно сброшенный черный пиджак, и змейкой свешивался темно-красный галстук. На манжетах сверкали рубины. Он весь был, как символ окончания официальной встречи. — Как прошло? — негромко спросил Эндрю. Не оборачиваясь, Натаниэль пожал плечами: — Самооборона. — Следовало ожидать, учитывая статус твоего босса, — кивнул Миньярд, приближаясь все так же тихо. Натаниэль протянул ему сигарету. Серый дымок поднимался вертикально и уходил куда-то в небо, теряясь в тумане. На широком подоконнике, устроенном в этой комнате только с одной стороны, примостилась серебряная пепельница, и Эндрю присел рядом, затягиваясь. — Ты как? — Натаниэль перевел на него взгляд. — Я цел и невредим, благодаря тебе; нечего беспокоиться. — Я опять убил… От моей руки погибли люди, — синие глаза смотрели жестко, но в их глубине Эндрю чутко уловил горечь и досаду. — Я хотел убить еще и его. Должен был. Я должен был убить Рико. Сам. Тянул столько лет, хотя Ичиро в любом случае, прикрыл бы меня. И посмотри, что вышло! Все, кого убил он, замучил, изнасиловал, были бы живы! Это я виноват… Эндрю потушил сигарету в пепельнице, отодвинул ее от края и поднялся: — Что вышло, Натаниэль? Разве это не есть законный повод? Разве не появилось оправдание, избавившее тебя от возможных нападок Ичиро или, того хуже, обвинений в преднамеренном убийстве? — Какой ценой это промедление?! — сорвался он на хрип, — ты же все понимаешь! Эндрю! Я уже не знаю, где начало, где конец, что правильно, что нет! Мне не нравится, что происходит. Ичиро какой-то странный! Ты еще куда-то мотался, не предупредив… — Я не сделал ничего плохого, — негромко произнес Эндрю. — Я знаю. Прости… — Натаниэль посмотрел ему в глаза. В свете луны белые волосы Эндрю зажглись серебряным нимбом. Темное лицо, губы, кажущиеся твердыми, сухими; графичные черты; блеск бриллианта в ухе, — прости, — шепнул Натаниэль и вдруг оказался в его объятиях. — Все. Заткнись. Губы прижались к его губам. Кто сказал, что они твердые. Как же… Невероятное успокоение, наполненность этой силой захватило Натаниэля. Осталось только имя, и эти горячие, нежные губы, целующие его, будто спасая. Он обнял Эндрю за шею, чуть подняв голову. Мысли отключились. Он зарывается руками в эти белые волосы, ворошит их, а сам прижимается все ближе. Хочется шептать его имя, тонуть в нем. Он тихонько произносит, не прерывая поцелуя: «Эндрю», и губы, целующие его, делаются еще нежнее, словно имя является кодом наслаждения. На мгновение Эндрю отстраняется и смотрит ему в лицо: — Прошло? Он уже задавал этот вопрос однажды в похожих обстоятельствах. Дрожь только усиливается. Глаза перебегают с бледных щек на аккуратные уши, обычно скрытые удлиненной стрижкой, точеные скулы, длиннющие ресницы, темные, почему-то слишком темные, для такого светлого блондина. Он пытается захватить памятью весь его облик, чтобы утащить в глубину, запасти там и с жадностью дракона, чахнущего над золотом, мучительно стонать в экстазе, вынимая кусочек, один за другим. Эндрю. Как же так получилось, что гибнущий от зависимости, найденный им в пыли на обочине дороги, жалкий, безвольный, он вдруг преобразился и встал на его защиту? Как так получилось, что он сейчас дрожит в его сильных объятиях и оживает от каждого прикосновения губ? — Тебе надо отдохнуть. Ложись, поспи. Эндрю отпускает его, коротко касается рукой рыжих волос, которые сам же укладывал сегодня утром, и идет к выходу. — Вряд ли у меня получится заснуть, — говорит он ему в спину. Эндрю оборачивается в дверях. Взгляды тонут друг в друге. Мост выстраивается между ними, сегмент за сегментом, соединяет сердца и мысли. — Позови, — шепчет Миньярд. — Эндрю, — зовет Натаниэль, — не уходи. И он остается. Подходит. Крепкой, сильной рукой толкает в грудь, роняя на постель. Садится сверху и расстегивает запонки на манжетах рубашки, а потом снимает ее. Натаниэль тянется к его футболке, мягкой, как плюшевая шерсть кота, и пробует снять тоже, но Эндрю делает это сам. Он склоняется к его дрожащим в ожидании губам и целует, чуть прикусывая нижнюю губу, облизывая верхнюю, и не спешит проникать глубоко, дразня и привлекая его все ближе. Теперь он уже не отстраняется. Раздевает, целуя, расстегивает ремень и замок на брюках, покрывая обжигающими касаниями все тело. Поднимается снова к губам, будто чувствует, что Натаниэль сейчас умрет, не ощутив его близость и горячее дыхание. — Эндрю, — он выгибается под ним, пытаясь прижаться крепче, но губы скользят по шее, ключицам, груди, и он вынужден сдаться этим мучительным ласкам. Он находит наощупь в прикроватной тумбочке тюбик со смазкой и квадратик презерватива, и Эндрю совершенно невозмутимо забирает эти предметы у него из рук. — Ты, надеюсь, не девственник? — улыбка щекочет его ухо, и шелк волос ласкающе касается щеки. — Не помню, — шепчет он. — Интрига, — улыбается Эндрю. Медлит, спускается ниже, проводит языком дорожку по кубикам пресса. — Ты хуже, чем кажешься, или только хочешь таким казаться? Горячие губы берут его чуть не полностью, и он едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть. Наглые руки гладят бедра, перебираясь с наружной стороны к внутренней, а язык продолжает жалить, вытанцовывая по уздечке. Сильные бедра Натаниэля подаются к нему, сами умоляя взять его еще глубже. Но Эндрю, с прищуром своих неземных глаз, выпускает его член изо рта и шепчет: — Пока рано. — Пытки запрещены! — стонет Натаниэль. — Уверен? — пальцы скользят внутрь, совсем ненамного, выныривают, забирая несколько обильных капель смазки и возвращаются, входя уже чуть глубже. — Не больно, экспериментатор? — Ничего побольше нет? — усмехается Натаниэль, борясь с сумасшедшим головокружением, от этих расчетливо-развратных ласк. — Есть значительно побольше. Не оценишь, придется потерпеть, — нежные, совершенно мокрые пальцы продолжают кружить вокруг ободка входа. Губы горячими касаниями захватывают кожу его шеи. Бархатный живот прижимается к спине. Эндрю бережно входит в него, совсем чуть-чуть, но Натаниэль уже не может ждать, и сам продвигается к нему. От первой боли из глаз брызжут слезы, но наслаждение вдруг побеждает. Откуда столько потребности в нем? — Эндрю! — зовет он его, вцепляясь в подушку ногтями, — давай же! Я умру сейчас. Безумно. Восхитительно. Полное слияние, и море какого-то ненормального кайфа. Натаниэль стонет в голос и зажимает рот ладонью, но Эндрю, теряя контроль над собственным удовольствием, о котором столько грезил в своих безудержных фантазиях, заставляет его убрать руку и не сдерживаться: — Я хочу слышать твое наслаждение, — шепчет он. — Услышишь не только ты, но и все, блядь, зайцы и белки в этом лесу! — Хорошо, — расслабленно смеется Эндрю и отдается ритму их любви. — Ты… О, Боже! — Натаниэль умирает в его объятиях, чувствуя каждой клеточкой, руки на груди, шелк волос и прикосновения губ. Эндрю кончает и тихонько стонет ему в волосы. Губы быстрыми касаниями покрывают шею. Страхи изгоняются к чертовой матери. Уверенной рукой Эндрю вышвыривает его страхи, как блудливую девку. Дрожь, сомнения, неуверенность исчезают среди сосен и теряются в ночном небе. Ночь не заканчивается, словно Эндрю — ее властелин — поставил рассвет на паузу. Снова поцелуи, объятия, скольжение влажных тел, рук, языков. «Я с тобой!» — мысль бьется в голове — одна на двоих, словно перетекает из одного в другого. Семя смешивается на нежной коже. Стон глушит стон. Натаниэль осознает, что влага на его щеках — слезы, и Эндрю, с легким испугом склоняется к нему, сцеловывая соленые капли. — Тише. Это нормально. Иди ко мне. — Эндрю! Господи, как мне хорошо с тобой! — Мне тоже… Ты не знаешь, здесь подушки были? Их легкий смех стихает, наконец, и солнце, выпущенное на свободу силой мысли Миньярда, освещает раскуроченную спальню и величественно ужасается. Натаниэль просыпается посреди хаоса. Приподняв голову, он с улыбкой, не веря собственным глазам, оглядывает разбросанную повсюду одежду, скрученные лавандовые простыни. На полу обнаруживаются подушки, валяющиеся, с обиженным видом, по обе стороны кровати. Он со стоном восторга опускается обратно в горячие объятия Эндрю. Руки нежно касаются его груди и живота. Натаниэль выворачивает шею, чтобы заглянуть Эндрю в лицо, но тот сам склоняется над ним и целует. Километровые ресницы щекочут кожу; влажные губы взрывают все тело. Эндрю подчиняет его себе, забирает в плен это сильное тело, плавящееся сейчас под ним. В мозгу мечется обезумевшая мысль, фраза, мешающая соображать: «Как я люблю его. Его — странного, будто созданного для меня»… Натаниэль, сходя с ума от запаха их тел, заводясь от осознания этой близости, от велюровой кожи Эндрю и его железных мышц, отдается в экстазе этому невероятному любовнику. Человек, который сейчас любит его, молча вжимая в шелк перекрученных простыней, куда сильнее… Он дает ему жизнь, делится этой силой и истинной властью. Натаниэль тихо стонет в первом на сегодня оргазме, с наслаждением понимая, что будут еще. И Эндрю — счастливый, обессиленный, уже готов рухнуть на него сверху, как вдруг реальность, освещенная солнцем, позволяет ему услышать эхо своих мыслей, сорвавшееся с пухлых губ, одновременно со стоном экстаза: — Я люблю тебя! Как же я тебя люблю!