Птичка

На почти рассыпавшейся от времени каменной кладке древней стены лежали два халата, приготовленные слугами для альф. Сунув ноги в остроносые туфли, мужчины оделись, пока молчаливый Парис растирал тело своего господина мягкой тканью, высушивая нежную кожу омеги. Маленький евнух не поднимал взгляда, работая быстро и аккуратно. Наконец он набросил на плечи Наби мягкий теплый халат, жестом пригласил юношу сесть на плоскую подушечку и надел на ноги принцу легкие тапочки без задника. — Все готово, господин… Но мне бы еще привести в порядок твои волосы… — Идем, евнух, — позвал Париса Гияз. — Тебе позволено войти в шатёр в присутствии Сына Небес. Закончишь там со всеми удобствами. Судя по сдавленному вздоху, мальчонка и помыслить не мог о такой чести. — Благодарю, тысячу раз благодарю, о повелитель! — Хорошо служи моему наложнику и я буду тобой доволен, — властелин Полуночи вынул из расщелины в скале один из факелов. — Идём. Оба мужчины шли впереди, освещая путь принцу и его слуге: те шагали молча, не зная, можно ли болтать в присутствии Императора и его Тени. Однако, долго держаться им не пришлось: Гаяр с Гиязом устроились перед кальяном, давая возможность Наби ненадолго уединиться. Ароматный дым стелился по шатру, заволакивая ночь сладковатой завесой. Спрятавшись за ширмой, омега и маленький евнух обнялись, уже не пряча друг от друга счастливых улыбок — это была новая жизнь, которая пришлась по вкусу им обоим. — Я успел перенести сюда некоторые вещи, господин, — мальчишка указал на сундуки с одеждой для путешествия и пару шкатулок с украшениями. — Завтра же распоряжусь, чтобы из обоза доставили остальное: наряды, масла, красители для лица, все, что полагается иметь с собой кадиру Небес, а пока… пока выбор у нас довольно скудный… — Ничего особого не нужно, — мягко улыбнулся Его Высочество, прислушиваясь к смеху своих мужей: те обсуждали что-то, с бульканьем втягивая густой дым кальяна. — Сегодня я буду таков, какой есть. — Мудрость твоя велика, господин, — сложил руки на груди маленький евнух. — Я сделаю все, что смогу. — Где вы с Нилюфером разместились? — поинтересовался Набияр, как только Парис взялся за гребень и принялся расчесывать влажные пряди волос омеги. — Повелитель проявил невероятную щедрость к нам, недостойным, и даровал нам отдельный шатёр! Только представь, господин, прекрасный шатер, и ковры, и подушки, и одеяла, и жаровня, и столики, — принялся перечислять маленький евнух. — Разве мы могли предположить подобное?! — Значит, вы с Нилюфером устроены и всем довольны? Хорошо. Отведи его искупаться, пока не стало совсем холодно: после дальней дороги хочется смыть с себя пыль. — Слушаю и повинуюсь, — мальчишка, закончив, отложил в сторону гребень. — Могу я еще чем-то услужить тебе? — Беги! Дальше я сам. А, впрочем, постой: в одном из сундуков должна лежать черная шкатулка с месяцем и солнцем. Дай её мне и можешь быть свободен до завтра. Расторопному евнуху понадобилось меньше минуты, чтобы найти искомое и передать в руки принца. Пятясь и кланяясь, Парис покинул шатёр Императора, а Наби вдруг засмущался, слушая голоса своих мужей: те увлеченно обсуждали что-то, посмеиваясь, и кальян таинственно булькал, выпуская дым. Здесь, посреди пустыни, в оазисе Сим-Самаль, любовь к истинным чувствовалась по-особому остро — жгуче-пряное, томное, тягучее… Решившись, Набияр вышел из-за ширмы, остановился, давая повелителям возможность себя рассмотреть. — Птичка, — взгляд Гаяра прошелся от изящных обнаженных ног омеги, что виднелись из распахнутого халата, задержался на узком поясе, оставлявшем едва прикрытыми чресла, скользнул выше, к груди, отмечая затвердевшие от холода горошинки сосков, остановился на зарумянившемся лице, таком прекрасном, что от желания к юноше у альфы захватило дух. — Иди к нам… Гияз протянул руки, подхватывая наложника и устраивая его между собой и братом. — Так теплее, — властелин Полуночи укутал Наби меховым одеялом до самых плеч. — Я еще не успел замёрзнуть, повелитель, — хихикнул тот, с удовольствием кутаясь в мех. — Ночи в пустыне суровые, — Гаяр заботливо подоткнул одеяло под ноги наложника. — Нет, Птичка, сядь вот так. Похлопав ладонью по себя бедру, властелин Дня показал, как устроиться на низенькой подушке с максимальным удобством. Полог шатра все еще был открыт и в черном прямоугольнике можно было рассмотреть водную гладь озера, по которому пролегла лунная дорожка, и звездное небо над ним, походившее на опрокинутую чашу. Высокие тени пальм окружили озеро, подобно страже, а ночь то и дело пронзала тонкая, дикарски-прекрасная мелодия, от которой сладко-сладко щемило сердце. Слуги, вошедшие к Сыну Небес с поклонами, внесли и поставили перед альфами и их омегой несколько блюд, накрытых металлическими колпаками, а затем развели костер перед входом, чтобы тот согревал и освещал дом повелителя этой ночью. — Как вкусно, — ахнул Лирой, проглотив первый кусочек приготовленного на огне мяса. — Такого во дворце не подают, — усмехнулся Гаяр, довольный произведенным впечатлением. — Пробуй еще это, Птичка: это дамшаль, его едят прямо руками, помогая себе лепёшкой. Вот так, смотри. Наби со стоном удовольствия закатил глаза, смакуя вкус пряного блюда, состоящего из мелкой крупы и овощей. Альфы довольно посмеивались, радуясь аппетиту своего истинного: Птичка быстро схватывал навыки кочевой жизни и вскоре отлично управлялся с лепёшкой, пока подносил к губам кусок за куском. К шатру приблизились музыканты, чтобы усладить слух повелителя и его любимого наложника, пока те отдают должное ужину. Устроившись за границей отсвета костра, четверо мужчин коснулись струн, заставляя звонкоголосые дарны чувственно вздыхать в такт звенящим бубнам. Наби слушал и слушал, изредка прикрывая глаза, когда удовольствия становилось слишком много: вкус новых блюд, пряный аромат чая в пиалах, звуки дикарской мелодии, тепло и уют мехового покрывала, яркий свет звезд, заглушить который не мог даже огонь, и близость истинных, сидевших справа и слева от счастливого омежки. — Угощайся, шайтан-цветок, — Гияз протянул Наби мундштук кальяна. Тот принял длинную резную трубку, помедлил немного, поднес к губам, потянул в себя, смакуя густой дым. Он отдавал на языке карамельной сладостью, немного дурманил голову, словно бокал шампанского после тура паваны, и говорить сразу стало легче, и смеяться, и кивать в ответ, когда альфы обращались к омеге с вопросами о первом дне пути. — Я курил что-то подобное в первый раз… когда ты, повелитель, призвал меня по Пути Наслаждений… Парис дал мне кальян, потому что я боялся… — Чего ты боялся, шайтан-цветок? — большой палец Гияза прошелся по губам юноши, прижимая их так любовно-настойчиво, что не ответить было невозможно: Его Высочество мягко забрал его в рот, облизнул и выпустил, с вызовом глядя прямо в глаза Императора. — Боялся не угодить. Боялся, что не понравлюсь. Боялся, что ты узнаешь — твой наложник тебе не верен и проводит вечера с Тенью. — Воистину, ты искушение и для святого, — Гияз ухватил принца за подбородок, подался к нему, срывая возбуждающий желание поцелуй. Наби обвил шею альфы обеими руками, прижимаясь к нему всем телом. Еще… нужно еще… так мало просто ласк… — Довольно, — тихо посмеиваясь, властелин Полуночи отстранился. — Еще два дня воздержания. Нужно ли говорить, как Наби взъярило это заявление. Он уже нарисовал себе в мыслях полную страсти ночь, а ему снова отказывают?! Вот уж нет! Он хочет своих альф, и он их получит! — Пусть музыканты уйдут, — попросил юноша, выпутываясь из мехового кокона. — Я хочу вручить вам подарок… — Прикажи, — подбодрил принца Гаяр. — Ты кадир Небес, это в твоей власти. Приблизившись к выходу, Его Высочество дернул шнур полога, намереваясь закрыть шатер от любопытных глаз. — Ступайте прочь, — молвил он музыкантам. — Повелитель доволен вами. Полог упал до самой земли, превращая походное жилище Императора в уютное убежище на троих. — Я хочу кое-что подарить своим повелителям, — Наби скромно опустил ресницы, награждая альф длинным томным взглядом искоса. — Вы дарили мне много красивых вещей, а теперь и я хочу… вручить вам кое-что особенное… Его Высочество стремительно прошел за ширму, взял в руки найденную Парисом шкатулку. — Что же ты приготовил, Птичка? — Хван, приблизившись совершенно бесшумно, обнял юношу за талию. — Никто из наложников никогда не делал ничего подобного. — Да много чего не делал, — хмыкнул Гияз, тоже вошедший на ночную половину. — Но и мне очень любопытно, что там у тебя, шайтан-цветок… — Позвольте мне самому все сделать, хорошо? — Наби развернулся лицом к Гаяру, мягко прошелся ладонями по плечам мужчины, скользнул по халат, чтобы одним быстрым движением сбросить его наземь. — Птичка? — улыбка альфы стала хищной. — Мне обязательно получать подарок вот так? — Поверь, повелитель, обязательно, — приподнявшись на цыпочки, Лирой быстро коснулся губами губ Хвана. — А теперь твоя очередь, господин… Гияз лишь изогнул бровь, когда наложник освободил его от одежды. — Великолепно, — перейдя на родную речь, Лирой чувственно облизнул губы, любуясь на два роскошных крепких члена, гордо вздымавшихся вверх в полной любовной готовности. — А теперь время вручать дары… Это для моего властелина Дня… Юноша вынул из бархатного ложемента широкий кожаный ошейник, в центре которого россыпью желтых топазов сияло яркое солнце. — Позволь мне… Мягко подавшись к альфе, принц всем телом скользнул вверх, по загорелой коже, обтерся, приласкался, жарко дохнул в плечо, прикусил кожу на шее, а затем быстро застегнул украшение и отступил на шаг, любуясь своей работой. — Восхитительно… теперь для моего властелина Полуночи… На подарке Гияза серебристыми искорками сиял полумесяц и звезды. Проложив дорожку поцелуев по груди Сына Небес, юноша обнял мужчину за шею, потерся давно стоящим членом о стержень жизни господина, а затем застегнул украшение и на нем. — Наконец-то, — торжествующе улыбнулся Лирой, притягивая обоих мужей к себе за тонкие золотые цепочки, что прилагались к ошейникам. — Мои… Халат с тихим шорохом скользнул с плеч на пол. Наби, зажмурившись от восторга, терся о горячие тела своих истинных, зажавших его в чувственные тиски спереди и сзади. — Птичка… дерзкий… ты хоть понимаешь… — Молчи, — приказал Лирой, чуть сильнее потянув за цепь. — Ночь — мое время. И приказы мои… — Шайтан-цветок, — с низким рычанием Гияз прокусил тонкую кожу омежки, оставляя свежую метку. — Высечь бы тебя за такое… — О, нет, повелитель: плеть в моих руках, помнишь? Вторая цепь натянулась сильнее, заставляя альфу почувствовать себя пленником своего ненаглядного цветка. В полумраке шатра легко быть смелым. Его Высочество и сам не знал, отчего вел себя столь развратно, подставляясь под ласкающие мужские руки, обтираясь ягодицами о член одного альфы, и вжимаясь животом в член другого. Они стояли так тесно друг к другу, что между ними не оставалось никакой возможности просочиться ночному холоду — тот медленно опускался на пустыню, но позорно бежал прочь от походного дома Сына Небес, пристыженный жаром взаимной страсти. Наби целовал Гаяра жадно, до боли впиваясь в желанные ему губы, а затем вдруг потянул одну из цепей вниз, вынуждая Гияза опуститься на колени. Дернув в ложа подушку, Лирой последовал примеру господина. От возбуждения нутро сводило долгими изматывающими судорогами, по внутренней стороне бёдер уже текло, а потому член альфы легко скользнул внутрь, когда Наби, обхватив его рукой у основания, насадился сам. — Взять, — шепнул он, обернувшись через плечо и одарив добела распаленного Гияза шалым взглядом. — Взять! Ты знаешь, как я люблю! Дважды просить не пришлось. Властелин Суль-Мирьяха впился пальцами в бедра омежки, одним толчком засаживая ему до самого основания. — Так ты хочешь, шайтан-цветок?! Так тебя трахнуть?! — Да, о, да, — вскрикнул тот, упиваясь жгучей тугой наполненностью. — Не останавливайся! Еще! Каждый раз, когда бёдра Гияза с пошлым шлепком впечатывались в ягодицы омежки, Набияра всего пробивало наслаждением: изнутри и до самых пальцев ног. Но этого все еще было мало… В два оборота намотав тонкую золотую цепь на член Хвана, Его Высочество скатил её до самого основания, срывая с губ альфы протяжный хриплый стон. Восхитительно… Подавшись вперед, Наби обхватил естество господина губами, прокатился языком по головке, еще раз, и еще, нажимая чуть сильнее, и был вознагражден за это: повелитель больше не мог вырываться из сладкого плена, не испив наслаждение до дна. Всхлипы удовольствия таяли в горле, когда Наби, захлебываясь похотью, слюной и властью, сосал член властелина Дня и подставлял задницу под стержень жизни властелина Ночи. Перехватив поудобнее пальцы на основании, Его Высочество двинул рукой так, что по стволу влажно скользнула и золотая цепь. Альфа зарычал от дикой, сносящей голову, смеси боли и наслаждения: никогда раньше он не испытывал ничего подобного. И не видел… Как это было пошло, развратно и невыносимо-прекрасно. Кровь вскипала в жилах при виде Птички, которого яростно трахал Гияз. Чего стоил только этот изгиб спины, эти приподнятые мягкие ягодицы, и влажные звуки, с которыми член брата входил в медовые врата их истинного… Опустив взгляд, Гаяр едва не задохнулся от похоти: ах, сладкие алые губы, похожие на зерна спелого граната: как хорошо они его принимают… — Птичка… Небо… уста твои порочны и прекрасны… Вместо ответа юноша вскинул на господина затуманенный похотью взор, снизу вверх, не выпуская изо рта член, и Хван полностью утратил над собой контроль. Намотав на кулак длинную косу омежки, Гаяр входил и входил в сочную, тесную влагу гостеприимных уст — еще… еще… еще! Наби всхлипывал, принимая в себя желание мужчин: они, словно дикие звери, терзали его с обеих сторон, практически убивая удовольствием. Мысли разлетелись, тело плавилось, волны щипучего предвкушения расходились изнутри все шире, захватывая омежку целиком. Они кончили практически одновременно. Горячее солоноватое семя хлынуло прямо в горло, а затем горячо стало и внутри, когда властелин Полуночи с хриплым рычанием излился в кончающего на его члене наложника. Растраханное колечко мышц сжималось и разжималось, стискивая стержень жизни господина во влажном плену, и Гияз тоже содрогался в ответ: эхо оргазма все еще прокатывалось изнутри, пока последние капли семени орошали медовые врата их шайтан-цветка. — Наби… что же ты с нами делаешь, порочное ты создание? Ничего не ответив, юноша сполз на ковры, не имея возможности даже пошевелиться — слишком хорошо ему сейчас было. — Пить, — едва слышно шепнул он, закрывая глаза. — Пожалуйста… Кто-то из альф подхватил его на руки и перенес на постель, кто-то поднес к губам край пиалы с еще теплым чаем. Утолив жажду, принц с невнятным мурчанием устроился между своих мужей, не пряча сытой довольной улыбки. — Вам понравились подарки? — Это лучший подарок, мой прекрасный, — ответил Гияз, натягивая на них одеяло. — Лучший, — подтвердил Гаяр, целуя Лироя в оголившееся плечо. — Я и представить себе не мог, что такое вообще бывает… — Тогда я счастлив, — пробормотал юноша, засыпая. — Люблю вас… навсегда… *** — Доброе утро, господин, — улыбающийся Парис с поклоном приветствовал пробудившегося омегу. — Я принес тебе кофе, сваренный прямо на песке, как варили у меня дома! Набияр, щурясь, пытался вспомнить, чем закончился вчерашний вечер… Кажется, после кальяна ему стало легко и весело, потом он прогнал музыкантов и… краска бросилась в лицо, когда воспоминания обрели яркость, выступая на свет из ночной грёзы… Неужели он, правда, взял своих повелителей на поводок?! Изначально подарок был со смыслом: принц хотел показать альфам, что они связаны навек узами куда более прочными, чем любые брачные союзы, но… Так вышло даже лучше… Со стоном восторга юноша натянул на голову одеяло, губы сами растянулись в счастливой улыбке — вот они и попались! Если Лирой что-нибудь и понимал в искусстве чувственной любви, то… — Господин? С тобой все хорошо? — обеспокоенно поинтересовался маленький евнух. — Да-да, — смеясь, отозвался принц. — Я просто… я просто слишком счастлив… — Понимаю, — хихикнул в ответ Парис. — Стоны повелителя слышали все в лагере, так что… — О, Небо, — взвыл Наби, зарывшись лицом в подушку. — Стыд какой! — Господин, разве это стыдно?! — мальчишка теперь хохотал в голос, хлопая себя по бедру. — Какая глупость! Ты делаешь жизнь повелителя нашего сладкой и жаркой, разве это что-то дурное?! Вай-мэ, из-за тебя повелитель наш стал улыбаться даже во время Полуночи! Его Высочество обнаружил под подушкой два тяжелых браслета и с торжествующей улыбкой продемонстрировал находку Парису, выпростав руку из-под одеяла. — Красота, господин: редкие розовые турмалины, — одобрил маленький евнух, взвесив на ладони сверкающие украшения. — Воистину ты искусен в ласках, если повелитель наш осыпает тебя такими дарами! Ну же, выбирайся: кофе негоже пить холодным! Прихлёбывая горячий напиток вприкуску со свежайшей лепёшкой, сыром и фруктами, Его Высочество предавался мечтам — что бы такого предложить властелинам Суль-Мирьяха грядущей ночью… — Парис, а где мои… мой… где… — Повелитель наш отправился в лагерь серванов и собрал вельмож для обсуждения деталей путешествия. — Как это? — не понял Наби. — Одновременно? — Разумеется, — Парис с поклоном подал юноше рубаху. — Повелитель богоподобен и, как я понял, может являться в двух обличиях сразу. Или ты, господин, видишь Сына Небес иначе? Его Высочество аж руками всплеснул, как его изумил ответ кудрявого мальчишки. Нет, а почему, собственно, жителям Суль-Мирьяха так не рассуждать?! Это объясняет и двойственную природу Императора, и перемены в его настроении, и смену времени Дня на время Ночи… Един в двух лицах — это же так просто и так гениально! — Повелитель являлся мне по-разному, — нашелся с ответом Лирой. — Бывало, что один, а бывало, что сразу Днем и Полуночью… — Ты счастливейших из счастливых, господин, — зацокал языком Парис. — Я сразу понял, что твою судьбу ткали шелком и расшивали золотом. Желаешь ли пойти искупаться? Или мне принести воды сюда? Разумеется, Наби выбрал купание. Набросив на голову абий и сунув ноги в туфли, юноша выскочил наружу. Пустыня дохнула жаром, окутывая тело густым, почти ощутимым зноем. — Небо… и это мы еще не среди песков… — Да, там будет куда тяжелее, — согласно кивнул евнух. — И потому я буду заботиться о тебе еще больше, чем всегда. — Куда уж больше, — обернулся через плечо Набияр. Обернулся, и едва не налетел на мальчишку, что мчался по тропинке, петлявшей сквозь зеленые заросли, и вскочил прямо навстречу омеге. — Как ты смеешь, негодный наложник?! — темноглазый альфа вздернул подбородок точно так же, как делал это Гюльдар, и Наби безошибочно понял, чей это сын. — Я велю тебя выпороть за неуважение к будущему Императору! Пади ниц, несчастный! Султан выхватил из-за пояса плеть, взмахнул было рукой, намереваясь ударить. За спиной принца молча выхватили оружие четверо серванов, неслышно и незримо охранявших сокровище повелителя, а за спиной маленького альфы ощерилась кинжалами его свита, и никто не знал, что делать дальше: напасть на наследника повелителя — смерть, на кадира Небес — верная гибель. — Отступи, мерзкое отродье иноземного блудника! И пади ниц перед будущим Императором! — тонкие смоляные брови султана сошлись на переносице. — Я велю отсечь твою голову, как только взойду на престол! Я… я… Договаривал он, глядя в лицо разгневанного Сына Небес, Дня и Полуночи. Тот, подняв ребенка за ворот халата, смотрел на него прямо и не мигая. — Не взойдешь, — молвил Гияз тихо. — И Императором не станешь. А если сейчас же не принесешь извинения моему любимому наложнику, то лишишься и титула султана. — Повелитель, — пискнул мальчишка, испугавшись впасть в немилость. — Я… я совершил ошибку… прошу меня простить… — Гюльдар вбил тебе в голову вздорные мысли, и я примерно накажу его за такое воспитание моего сына. Кадир Небес по положению выше тебя, Мусфар. Поклонись ему, как подобает, и в грядущие годы сделай все, чтобы я не пожалел о проявленном к тебе милосердии. — Да, повелитель, — маленький альфа, вновь оказавшись на земле, обернулся к Набияру, поклонился, сложив на груди обе руки. — Прости мою дерзость, кадир, — голос мальчишки чуть дрогнул, но все-таки не сорвался на жалостливую плаксивую ноту. — Продолжи свой путь, я же дождусь своей очереди пройти. — Ты мудр, султан, — в ответ поклонился ребенку Его Высочество. — И я не держу на тебя обиды. — Идем, шайтан-цветок. Я провожу. Гияз протянул наложнику руку. Наби с трепетом ощутил, как сильные пальцы сплетаются с его — тонкими и изящными. Его Высочество, проходя мимо мальчика, не удержался, глянул искоса, отыскивая в лице ребенка сходство со своим главным недругом в гареме. И, действительно, альфа-султан, хоть и мал был годами, а все-таки походил на имбаля Полуночи изгибом бровей, разрезом глаз и повадкой, хотя было в нем что-то и от Гияза, только еще не созревшее, не раскрывшееся — лишь намёком. Сдержав тяжелый вздох, Наби прошел и мимо свиты наследника Императора: те склонились перед повелителем и перед ним самим, вот только юноша прекрасно понимал — свежая сплетня уже готова облететь лагерь, и хорошо, если не направится во дворец на крыльях почтовых птиц. Наверняка, Гюльдар, да и остальные имбали, велели сообщать им все, что касается их сыновей, так рано покинувших своих родителей. И пусть обычай велит отлучать маленьких альф от жизни гарема и ввергать их в жизнь взрослую, где они смогут научиться всему, что требуется для будущего правителя, но для омег их дети всегда останутся детьми. — О чем ты задумался? — голос повелителя вырвал Наби из размышлений. — Тебя огорчил Мусфар? — Нет, что ты, господин, — помотал головой принц. — Я просто думал… а смогут ли наложники навестить альф-султанов или теперь они разлучены на долгие годы? — Смогут, — кивнул Гияз. — Через год любой имбаль сможет поехать в султанат, где правит его сын, и пробыть там столько, сколько пожелает. — Но почему нужно столько ждать? — Потому что мальчикам необходимо отвыкнуть от легкой жизни в гареме, где их баловали имбали, наложники и евнухи. Пришло время становиться мужчинами. За год они многому научатся и не станут допускать промахов, таких, как сейчас допустил Мусфар. — Хорошо, что ты не наказал его строже, — тихо вздохнул юноша. — Это могло бы ожесточить его сердце. — Мне придется дать особые наставления его визирю, чтобы тот строже относился к вздорному характеру султана. Я слишком много воли дал Гюльдару, не избирая других кадиров Полуночи, и он, возгордившись, воспитал моих сыновей непочтительными и дерзкими. Это и плохо, и хорошо… Главное, направить силу их духа в верное русло, но… я уже принял решение: Мусфар не станет наследником императорского престола. Его Высочество отвел взгляд, чтобы властелин Суль-Мирьяха не прочел там затаенную ревность: что толку от этого путешествия, если по возвращении обоих мужчин ждет гарем, полный прекрасных наложников, знай выбирай любого… — Ты собираешься купаться, шайтан-цветок? — Гияз обнял омегу, останавливаясь на ступенях, что вели к чистейшему озерцу. — Мне нужно омыться после ночи, повелитель… — Злишься? — хмыкнул мужчина, сильнее смыкая руки. — Мой цветок так прекрасен в гневе. И в страсти… знаешь ли, как нам было хорошо вчера делить тебя на двоих? Колкая обида, стоявшая в горле, растаяла от этих слов и горячей патокой потекла по венам. Прекратив вырываться, юноша замер, прильнул к господину, томно опустив ресницы. — Ты такое искушение, шайтан-цветок… Мы ведь собирались подождать с ночными утехами еще пару дней, но как устоять, если ты так настойчив? — Просто я слишком особенный накроватник, — Лирой перешел на родной язык, намеренно исковеркав слово «наложник». — И вы оба не способны мне противиться… Гияз задумался, видимо, мысленно переводя, а потом расхохотался, чуть отстранив смеющегося Набияра от себя. — Небо! Накроватник! Отныне и навсегда этот титул будет принадлежать тебе, мой чарующий цветок! — Да случится всё по слову твоему, — Его Высочество мягко коснулся щеки альфы, обвел пальцами все еще улыбающиеся губы. — Этой ночью я покажу, насколько я особенный. В разноцветных глазах мужчины вспыхнуло что-то дикое, первобытное и тёмное, ноздри хищно затрепетали, выдавая нахлынувшее желание, но на дворе царил светлый день, позади ждали вооруженные серваны, а рядом, склонив голову, замер верный Парис — и поэтому Гияз отступил, выпуская омежку из объятий. — С ночью придется подождать, — молвил он, глядя на закутанного в алый шелк возлюбленного. — Гаяр настаивает на необходимости отправляться сегодня с закатом: из Великой Пустыни идет большая буря, нужно успеть добраться до моря прежде, чем она нас настигнет. Так что купайся, шайтан-цветок и потом хорошо отдохни — спать нам не придется.