Птичка

— Мой принц, — счастливая улыбка озарила лицо Нилюфера, когда Лирой вошел в шатер, на ходу снимая с головы покрывало. Омега отодвинул в сторону несколько исписанных листов и поднялся со своего места, спеша приветствовать дорогого гостя. — Я записывал впечатления о церемонии выезда из столицы, — объяснил он, потирая глаза. — Не спал почти всю ночь… — Тогда скорее ложись, — Его Высочество обнял наставника за плечи, мягко подталкивая в сторону постели. — Повелитель отдаст приказ выдвинуться в дорогу после заката. — Тебе и самому бы выспаться, — лукаво подмигнул юноше Нилюфер, вытягиваясь среди пестрых подушек. — В лагере только и разговоров о томных всхлипах прекрасного кадира, что раздавались из шатра Сына Небес, Дня и Полуночи… И о яростных стонах господина нашего… Наби залился краской, но головы не опустил, встречая взгляд наставника. — Парис считает, что это хорошо. — А я разве утверждаю, что плохо? Ты любим и обожаем, мой принц. Ты величайшее сокровище Императора. И мой лучший друг… Наби плюхнулся рядом, растянулся на подушках, переплетая пальцы с Нилюфером. — А ты — мой. Скажи, ты доволен поездкой? — Чувствую себя узником, выпущенным из темницы, — признался тот, поворачиваясь к юноше и подпирая щеку рукой. — Могу выходить из шатра, могу бродить по лагерю, прячась под абием, могу ехать верхом, наслаждаясь дорогой, могу видеть бесконечный простор пустыни, могу говорить с кем угодно, не опасаясь, что это сочтут предосудительным… Ох, это счастье, Наби, такое счастье! — Я рад это слышать, — Его Высочество улыбнулся в ответ. — Обещаю сделать все, чтобы ты больше никогда не сидел взаперти. А теперь, правда, давай немного поспим? Ты ведь не против, если я останусь? Парис, вернувшийся в шатер с целым подносом еды, обнаружил обоих омег крепко спящими друг подле друга, и каждый из них улыбался сквозь грёзу своему собственному счастью. *** Закат догорел так стремительно, словно кто-то огромный развел и тут же затушил в небесах исполинский костёр. А затем на пески пала густая бархатная тьма. Караван, растянувшийся длиной лентой, петлял между величественными барханами, то взбираясь на гребень одного, то спускаясь к подножию другого. Наби ехал впереди, между обоими братьями, поражаясь величию и красоте открывавшихся видов. Странно, раньше юноша представлял себе пустыню как плоское пространство, бесконечно простирающееся до горизонта, а барханы виделись ему невысокими насыпями, но теперь… Теперь он изумлялся величине песчаных гребней, любовался яркими звездами, похожими на драгоценные камни — кажется, протяни руку, и достанешь один из них с небосвода, а еще изумлялся, как милорд Хван умудряется вести караван, не теряясь среди одинаковых с виду барханов. Когда перед началом пути Лирой узнал, что их провожатым будет никто иной, как Гаяр, он застыл в изумлении, глядя, как властелин Дня набрасывает на плечи длинную серую хламиду, а затем закрывает нижнюю часть лица краем чафии так, чтобы остались видны лишь глаза. — Во всем Суль-Мирьяхе никто не знает пески лучше, чем я, — объяснил Хван, а принц понял, что отчаянно жаждет именно такого Гаяра — дикарски-прекрасного и загадочного как сама пустыня. — Как же ты находишь путь, — Его Высочество привстал в стременах, чтобы оглядеться: пейзаж казался совершенно одинаковым — во все стороны разбегались хребты песчаных холмов, таких огромных, что верблюд казался муравьем на их покатых спинах. — По рисунку созвездий? — По ним тоже, — обернулся через плечо альфа. — Вот, смотри: видишь самую яркую звезду над горизонтом? Это Ридж-Ган, небесная стрела. Прочерти от нее прямую линию вон к той золотистой звездочке… видишь? Юноша проследил за указующей дланью, прищурился, пытаясь разглядеть одну из сотен небесных искорок, и, наконец, кивнул. — Да, нашел. Это наш путь? — На эту ночь, — подтвердил Хван. — Тебе не холодно, Птичка? — Вовсе нет, господин, — улыбнулся Наби, плотнее запахивая подбитый мехом халат: с наступлением вечера изнуряющий зной сменился сначала приятным освежающим ветерком, но уже через час пути в темноте прохлада начала пробираться под одежду, заставляя зябко ёжиться и греть дыханием руки. Ветер стих, оставив после себя чистый звенящий холод. Заметив, что их омега мёрзнет, Гияз сделал знак остановиться, а затем сам укутал юношу в меха, не слушая ни слова возражений. — Не для того я послал тебе тёплые вещи, чтобы ты возил их в седельных сумках, — проворчал властелин Полуночи, завязывая на истинном вышитый пояс. Мягкий золотистый мех тут же согрел Лироя, напомнив о дне, когда тот получил от Императора столь роскошный подарок. — Скажи, повелитель… насколько был сладок этот грех? — Набияр, порочное ты создание, — фыркнул Гияз, вновь вскакивая в седло. — И грех был сладок, и ты был слаще райского нектара. — Меня вела любовь, хотя я тогда еще и понятия не имел об этом, — Его Высочество чуть натянул поводья своего пустынного. — О-о-о… Колокольчик! Слышите? Где-то в отдалении, действительно, раздавался мелодичный перезвон, словно между холмов ехал почтовый дилижанс, какие ходят из Авалорна по всей стране. Гияз и ухом не повел, продолжая путь. Гаяр тоже, казалось, не слышал: его конь все так же мерно шел впереди, протаривая дорогу для всего Императорского каравана. — Повелители?! Может, там кто-то едет? Заблудился? Давайте посмотрим? — Птичка, это шайтан бродит, заманивает глупых путников, — обернулся к юноше Хван. — Мы не сойдем с пути. Но ты можешь слушать, это безопасно. И, действительно, звон словно бы переместился дальше, потом зазвучал совсем близко, за соседним барханом, потом снова далеко, и вновь рядом. По спине юноши побежали ледяные мурашки. Тронув поводья, он послал Зазу вперед, встраиваясь между своих альф и лишь тогда понял, что те едва сдерживают смех. — Вы меня надули, да?! — взвился Его Высочество. — Разыграли как дурачка! А ну живо говорите, что это такое! — Шайтан, — расхохотался Хван. — Небом клянусь, шайтан, Птичка! — Оставь эти сказки для Париса! Я омега из просвещенной страны. Так что это такое — звенит? — Песок, — наконец, снизошел до объяснений мужчина. — За день он нагрелся, потом был ветер: он нанес тонкий слой на склоны, а потом пришло затишье. Песок скатывается вниз и рождается звук. Но в племенах все-таки говорят о шайтане — многие глупые путники уходили в пустыню искать колокольчик, но немногие возвращались назад. Пустыня любит запутывать, Птичка. Сойди с тропы, зайди за хребет другого бархана, и вот ты уже не знаешь, откуда пришел. Вот и думай: то ли, действительно, шайтан уводит, то ли сам разумом скуден. Но я бы все-таки поставил на шайтанов! Сверкнув подведенными сурьмой глазами, Гаяр спрятал улыбку под краем чафии, и от этого взгляда, от этой тайной усмешки Наби бросило сначала в жар, а затем в похоть. Небо, почему же он сильно реагирует на близость своих истинных?! Разве мало было прошедшей ночи, чтобы насытиться?! Залившись краской смущения, юноша перевёл взгляд на ехавшего рядом Гияза. Тот выглядел не менее желанным в простом синем одеянии. Единственное, что могло бы выдать в этом альфе правителя Суль-Мирьяха — так это тяжелая золотая цепь с солнцем и месяцем, надежно спрятанная от посторонних глаз под широкой рубахой и халатом-мишлахом, какие обычно носят кочевники. Сегодня перед отправкой из оазиса, Гаяр передал брату цепь с украшением, тем самым снимая с себя обязанности Императора. Синяя чафия прятала нижнюю часть лица Гияза, оставляя открытыми лишь глаза, подведенные сурьмой: не для красоты, а исключительно для защиты от песчаной пыли. Теперь Его Высочество старался смотреть только вперед, чтобы взбунтовавшееся нутро успокоилось и желание немедленно прижаться к альфам снизилось до терпимого. Какое-то время они ехали молча, прислушиваясь к мелодии пустыни, пока кони шаг за шагом отмеряли её бескрайнее величие. — К рассвету мы должны увидеть старые скалы, — наконец, разорвал молчание Гаяр. — И к полудню мы скроемся в их стенах, чтобы переждать самый зной. — Смотрите, растение, — ахнул Лирой, заметив среди песка корявый сухой ствол и несколько узких листочков на нем. — Это каменное дерево, Птичка, сим-улур. У скал их будет больше. Древесина сим-улура очень твердая, но хрупкая. Её нельзя разрубить топором, только разбить, бросив с высоты. Эти дрова очень долго горят, от них не бывает искр и дыма. А еще там, где сим-улур, там вода. Если бы мы начали копать тут колодец, то непременно напились бы еще до восхода. Юноша долго провожал взглядом удивительное дерево, про себя поражаясь его стойкости: еще бы, выжить в обжигающих песках, да еще и умудриться зеленеть… К рассвету усталость начала брать свое: от долгой монотонной езды мышцы затекали, веки наливались тяжестью, нестерпимо хотелось хоть на мгновение прикрыть глаза, но Лирой знал — нельзя, нужно бороться с липкой дремотой любой ценой. И он боролся: кусал губы, усиленно моргал, пил из фляжки маленькими глотками припасенную в оазисе воду, привставал в стременах, чтобы размять тело. Рубиново-красный шар солнца выкатился из-за горизонта, окрасив небеса и пески в изумительные розовые и рыжие оттенки. — Как красиво, — ахнул юноша, пожирая взглядом мягкие округлости барханов, что стыдливо румянились под восходящим светилом. — Какие краски… о, отчего я не художник, как мой брат?! — Твои бедра так же прекрасны, шайтан-цветок, — молвил Гияз, подъезжая ближе, — Когда мягко горят масляные светильники, озаряя их совершенство, я тоже жалею, что не могу запечатлеть их иначе, кроме как в своей памяти. Низкий бархатный голос альфы затронул в Наби чувственную струнку, отчего тот с силой вцепился в луку седла, вскинув взгляд на улыбающегося мужчину. Тот, наконец, открыл лицо, и смотрел на наложника так, будто специально его дразнил. — А твоя ладная грудь, словно созданная для моих ладоней… эти холмики удовольствий с золотыми колечками в них — разве не совершенны они? — Повелитель, прекрати, — взмолился Его Высочество. — Отчего же ты велишь мне перестать восхвалять твою красоту и совершенство? — не согласился Гияз. — Потому что… ты меня возбуждаешь… и мне хочется не ехать верхом, а оседлать тебя, вот почему! — Дерзкий накроватник, — фыркнул альфа, вновь закрывая лицо. — Подожди, следующая ночь наша. — Жду с нетерпением, о повелитель, — в тон откликнулся Наби. — Мои аппетиты растут с каждым мгновением. Солнечный диск стремительно поднимался вверх, и с каждой минутой становилось все теплее. Подбитый мехом халат уже был не нужен и, сняв его, юноша убрал одеяние в седельную сумку. — Горы, — Хван указал на едва заметные глазу возвышения, выраставшие из песка у самого горизонты. — Нам туда. Птичка, сейчас начнется самая сложная часть пути. Постарайся пить воду маленькими глотками: даже если захочется осушить всю флягу залпом, этого делать ни в коем случае нельзя. — Я выдержу, — пообещал Лирой. — Не беспокойся обо мне. Правда, обещать было легче, чем, действительно, переносить изнуряющий зной бескрайнего песчаного моря. Как-то в детстве маленький принц заскочил в дворцовую кухню и замер в изумлении перед огромной печью, где гудело пламя. От печи шел такой жар, что омежка невольно заслонился рукавом, отшатнулся и был пойман няньками, от которых умудрился сбежать, отстаивая право самому бродить по дворцу, где вздумается. И вот сейчас Наби чувствовал себя так, словно он забрался-таки в эту печь, и теперь медленно едет сквозь огонь, оплывая, как свеча. По спине тёк пот, дышать раскаленным воздухом было невыносимо тяжело, губы пересыхали мгновенно. Юноша вспомнил о круглой блестящей коробочке, что сунул ему Парис перед отъездом. — Непременно нанеси этот состав на губы, господин, — напутствовал принца маленький евнух. — Иначе жара иссушит их до грубых корок. Отыскав в кармашке седельной сумки коробочку, юноша втянул её под абий, уже там открыл крышечку и ткнулся губами во влажно блестящую ароматную смолу. Пустынные кони отмеряли шаг за шагом, постепенно приближая всадников к цели. Скалы, пусть медленно, но вырастали, сначала став размером с фалангу пальца, затем с мизинец, и, наконец, с целую ладонь. — Там вода, — Его Высочество в восторге привстал в седле, указывая альфам на дрожащую гладь озера. — Смотрите! — Это мираж, — покачал головой Гияз. — Вода будет лишь на стоянке. — Но ведь я точно вижу, — не согласился с ним Набияр. — Вот же, за тем барханом! Поедемте быстрее! — Птичка, — Гаяр перехватил поводья Зазу, останавливая готового помчаться вперед коня. — Стой! Не смей соваться вперед, ясно?! Опешив от такого тона, омежка вернулся на свое место, молча переваривая обиду. Почему с ним так? — Пустыня опасна, шайтан-цветок, — Гияз придержал своего пустынного и поравнялся с наложником. — Смертельно опасна. Ты — гость в ней. Я — член семьи. А Гаяр… Он дышит ею. Это его мир. И если он велит сделать что-то, нужно исполнять, не спрашивая причин. — Я понял, господин, — кивнул юноша. — И больше не стану вести себя неосмотрительно. Как оказалось, альфы не зря останавливали восторженного дурачка, решившего рвануть к миражу. Совсем недавно Наби был готов поклясться, что впереди, среди песков, раскинулось серебряное озеро — вон же оно, блестит, сверкает под солнцем, манит близкой прохладой, только поспеши, и окунешься в живительную влагу, но… бархан сменялся барханом, а дрожащая водная гладь неизменно удалялась, оставаясь недостижимой. — Пустыня сводит с ума, Птичка, — Хван, направив своего коня к омежке, который ехал молча и больше не порывался умчаться вперед. — Знаешь, сколько раз я находил тела обезумевших от жажды путников, стремившихся к несуществующим источникам? Ты можешь злиться на меня, но, если надо, я привяжу твоего Зазу к своему Дирхану, чтобы тебе не пришло в голову нестись куда-то, не спросив позволения. — Прости, господин, что понапрасну растревожил тебя, — опустил ресницы Наби. — Впредь я буду сдержанней. — Посмотрим, — кивнул Гаяр, вновь устремляясь во главу их отряда. Изнуряющий зной пробирался, казалось, под кожу, вода во фляге плескалась уже на самом дне, а рубаха давно прилипла к спине, и все это под монотонный шаг коней, которых тут не пустишь рысью: в песке ноги увязают так, что скакун просто-напросто рухнет с вершины очередного бархана, запнувшись на бегу. Набияр с затаенной надеждой поглядывал на скалы впереди, но те, казалось, лишь насмехались над караваном, не спеша приближаться ни на дюйм. И вдруг что-то сдвинулось, время потекло быстрее, а скалы начали стремительно расти, и вскоре кони правителей Суль-Мирьяха уже вступили в их тень, далеко растянувшуюся на песке. Два высоких уступа образовывали природные врата, куда вела утоптанная дорога — судя по всему, этим укрытием пользовались довольно часто. Рощица каменных деревьев жалась к самому подножью утесов, прячась в их тени от палящего солнца. Рев верблюдов эхом отдавался в отвесных скалах. Наби с облегчением вдохнул влажный воздух: из каменного коридора ощутимо тянуло свежестью, какая бывает лишь в присутствии воды. Небо, как же хочется умыться! — Там караван, — Гаяр обернулся к брату, а затем бросил взгляд назад: их процессия уже начала втягиваться в каньон, а значит, решать проблему нужно быстро. — Я поеду к ним, договорюсь о добром соседстве на время отдыха. — Может, лучше Императорской властью? — Гияз, прищурившись, оглядывал стада чужих верблюдов, что бродили по колено в воде, всласть утоляя многодневную жажду. — Нет, — покачал головой Хван. — Для них мы будем простыми путниками. Тронув поводья пустынного, альфа направил его вдоль мелкого озерца, что находилось внутри каньона. На сухой части укрытия разбил лагерь другой караван, и теперь мужчины неспешно выходили из шатров, любопытствуя, кто же прибыл в Кум-Таман и с кем придется иметь дело. — Они так… настророженны, — заметил принц, деликатно избегая слова «враждебны». — Почему? — В пустыне нередки нападения диких племен на чужие караваны, да и сами путники, бывает, не гнушаются поживиться имуществом того, кто слаб… Потому мы с братом и решили путешествовать без знамён и флагов: так безопаснее. Пусть думают, что мы торговцы, что идут с товарами по городам Суль-Мирьяха. Если ты не заметил, то все оружие спрятано, даже серваны скрыли клинки под халатами… Но нам повезло — это перегонщики верблюдов, они, хотя и суровы, но обычно довольно гостеприимны. Его Высочество кивнул, вспоминая историю Париса. Возможно, на его родное становище тоже напали какие-то караванщики, желая заработать на пленниках побольше звонких монет? Кто теперь скажет? Встревоженный взгляд впился в спину Гаяра: тот, спешившись, зашагал навстречу вооруженным мужчинам, откинув с лица край чафии. И, кажется, его узнали! Один из седобородых незнакомцев всплеснул руками, а затем бросился обнимать альфу, широко улыбаясь и похлопывая того по спине. Сделав знак своим, старик сразу разрядил атмосферу — пришлый оказался другом, можно отдыхать спокойно: этот караван не опасен. Возвращался Гаяр один, но заметно подобревшим. Легкая улыбка тронула его губы, словно он, действительно, повстречал здесь давнего приятеля. — Это Али Абин, — объяснил он брату и Лирою. — Мы были знакомы много лет назад, когда я покинул стены обители Ай-Дгин. Я водил его караван еще мальчишкой. Идемте, нужно отдать приказ разбить лагерь. Нам здесь никто не причинит вреда. Спустя час на песчаном берегу, плотно прижимаясь друг к другу, стояли походные шатры, дымились разведенные костры, запахло чем-то пряно-горьким… Гияз потянул юношу за руку, увлекая прочь от лагеря. — Куда мы, господин? — Идем, шайтан-цветок, — властелин Полуночи вел омегу вдоль озера, петляя мимо лежавших на влажном песке лошадей и верблюдов. — Здесь есть одно место, куда тебя стоит отвести. Отвесные скалы круто уходили ввысь, пряча от палящего солнца дно каньона. Тут было гораздо прохладнее, чем снаружи, но жажда все еще терзала юношу: пить из озера, где бродят животные, небезопасно, придется ждать, пока воду вскипятят в котелках и заварят чай. — Нам сюда, — Гияз, подхватив Наби под локоть, помог перейти низенький каменный мостик. — Смотри, это все твое. И прежде, чем юноша успел молвить хоть слово, он очутился на руках своего альфы, и тот, не церемонясь, шагнул вместе с принцем под водопад, что сбегал по камням и с шумом падал в небольшое овальное озерцо. Взвизгнув, Наби обхватил шею господина, а затем торжествующе завопил, наслаждаясь восхитительным ощущением прохлады. Одежда облепила изможденное зноем тело, вода лилась сверху, смывая песок и пыль, мешался лишь абий, но Гияз стянул его с головы наложника, позволяя тому наслаждаться без помех. — О, повелитель! Как это прекрасно! О, Небо! Юноша, запрокинув голову, подставлялся под прозрачные струи, утоляя мучавшую его жажду. — Как же хорошо… Гияз… я бы спал прямо тут… Договаривал Наби уже в прохладные мокрые губы альфы. Задыхаясь, захлебываясь, они целовались, и жар пустыни сменялся на жар совсем иного толка. Гияз осторожно поставил наложника в воду, и принц тут же прильнул, приласкался, отвел в сторону мокрые волосы господина, любуясь его лицом, невероятно прекрасным даже в потеках сурьмы. — Шайтан-цветок, — мужские ладони сладко стиснули нежные омежьи. — Тебе лучше? — Да, повелитель, — Наби, приподнявшись на цыпочки, вжался губами в губы Гияза. — Целуй меня еще! — Довольно, — рассмеялся тот. — Пора возвращаться. Но я запомню твой порыв, мой прекрасный. И очень скоро дам возможность продолжить. В императорском шатре их уже дожидался Парис. Поклонившись повелителю, маленький евнух бросился к Наби, чтобы помочь избавиться от одежды, с которой ручьями лилась вода. Возвращаться пришлось под мокрым покрывалом, так что гора вещей на просушку оказалась довольно внушительной. Набияр со стоном удовольствия позволил надеть на себя сухую чистую рубаху, доходившую до щиколоток, а затем рухнул на постель, обессиленный и счастливый. Кажется, Парис еще вытирал его волосы, но принц уже не реагировал ни на что, провалившись в тягучий сон без сновидений. Спустя час в шатер возвратились оба альфы: умытые и в чистых одеждах. Сбросив халаты, мужчины улеглись подле своего истинного, обтерлись о спящего омежку, задрали подол его рубахи, огладили все, до чего смогли дотянуться, а затем, устроив Наби между собой, сомкнули веки: усталость брала свое и у братьев больше не было сил ей сопротивляться.