Не верь, не бойся, не проси

На аудиенции к Митчеллу всегда являюсь при полном параде. Сегодняшний день не исключение. Волосы прилизаны лаком, из недр гардеробной комнаты извлечён один из самых дорогих, выходных костюмов, туфли начищены до блеска. На самом деле, я не из тех омег, что тратят жизнь впустую, проводя огромное количество времени у зеркала. Но Митч — отдельный разговор. И дело не в том, что мне хочется быть прекрасным в его глазах. Отнюдь. Это просто что-то на уровне условного рефлекса. Напоминание о событиях прошлого. Об оранжевой униформе, в которой он меня видел, и этот образ хочется из чужой памяти вытравить. Я не стесняюсь тюремного прошлого. Если бы меня спросили: правда или нет, не стал бы отпираться и обелять себя в глазах собеседника. Признался бы честно, что, да, подобный эпизод имел место. Однако, были моменты, цеплявшие и царапавшие. Замечание Митчелла о том, что у меня слишком много тюремных привычек: чрезмерно жадно ем, спокойно моюсь в ледяной воде, остро реагирую на внезапно гаснущий свет, излишне чутко сплю, просыпаясь от малейшего шороха. Брошенное однажды, оно намертво врезалось в память. С тех пор прошло немало времени, от тех самых привычек я благополучно избавился, но каждый раз неосознанно пытался доказать Митчеллу свою независимость от прошлого. Знакомые коридоры. Дом, который не назвать гостеприимным или уютным. Это просто глянцевая картинка, очередной выкидыш дизайнерской мысли. Но Митчеллу нравится, и кто я такой, чтобы указывать ему, как жить, и в каких декорациях? Камеры, натыканные всюду и везде, фиксирующие каждый шаг хозяина дома и его гостей. Кроме того, здесь всегда полно охраны. Разумеется, вооружённой до зубов, готовой защищать своего хозяина до последней капли крови. Большинство тех, кто работает на Тозиера, обладают одной отличительной особенностью. Все они преданы своему хозяину, как собаки. Проходя по коридору, прихватываю сигарету зубами, щёлкаю крышкой зажигалки. Митчелл не из тех, кто закатит скандал из-за сигаретного дыма, а для меня это сейчас едва ли не жизненная необходимость. Равнодушие, которым я прикрывался на похоронах Фрэнсиса, окончательно тает. Меня отпускает. Нет больше ледяной корки, с помощью которой мне удавалось отгораживаться от осознания случившегося. Нет больше показной сдержанности. Наружу пробиваются истинные чувства. Горечь и боль. Моментами — отчаяние. Всё то, что я не позволял себе, пока Фрэнсис ещё был жив. И то, что так уверенно рвётся на свободу теперь. Быть может, так было бы правильнее, лучше. Но я не из тех людей, что могут позволить себе слишком много чувств и эмоций. — Митч? — бросаю, проходя мимо знакомых сотрудников службы безопасности. — У себя, — короткий ответ. — Принял. Меня не тормозят на входе и не обыскивают. Крайняя степень доверия. «У себя» означает в спальне, и я решительно толкаю знакомую дверь. Спальня пустует, но слышно шум воды. Тозиер, действительно, здесь. Судя по тому, что по полу не разбросаны чужие вещи, в гордом одиночестве. При этом на столе вскрытая бутылка красного вина и бокал. Словно приглашение, для определённого гостя. К вину не прикасаюсь. Подтаскиваю ближе пепельницу. До недавнего времени она была чистой, а теперь по стеклу размазан пепел. Прикрываю глаза, вновь и вновь возвращаясь мыслями к недавней поездке, к гнетущей атмосфере похорон, к ощущению своего тотального одиночества, особенно остро проявлявшемуся во время произношения торжественной речи. Да, с моими утверждениями можно поспорить. Напомнить, что рядом есть люди, которые мною дорожат, для которых я что-то да значу. Тот же Митчелл. Но это связь иного рода. Их преступно сравнивать. Почти кощунственно. Когда Митчелл выходит из душа, успеваю скурить сигарету до конца и развалиться в кресле, неприлично широко расставив ноги. Стоит взглядам встретиться, и на губах появляется кривая ухмылка. Не выпуская зажигалку из рук, продолжаю щёлкать крышкой, то открывая, то закрывая. То позволяя пламени вырваться на свободу, то тут же его уничтожая. Влажные после душа волосы Тозиера кажутся темнее, нежели обычно. Он облачаться в костюм не торопится, и, судя по всему, вообще не собирается этого делать. Чёрно-белый шёлковый халат. Пояс завязан, тем не менее, не затянут. Полы халата всё время норовят разойтись, и я отмечаю полное отсутствие нижнего белья. Взгляд сам собой падает на полувставший член. Ухмылка становится ещё шире и ехиднее. — Как поездка? — интересуется Тозиер, подходя к столу, наполняя бокал практически до краёв. Полное, непростительное попрание законов сомелье. Их бы хватил удар, если бы они увидели подобный способ употребления благородного напитка. Тозиер внимательно смотрит на меня. По очереди предлагая бокал и бутылку. Отказываюсь и от первого, и от второго, отрицательно качая головой. — Повод был не слишком радостный, — произношу отстранённо. — Соболезную, Гил. — Спасибо. Благодарность скупая и сдержанная. Наверное, это единственное, что могу себе позволить. Не скрою, иногда чёртова омежья натура одерживает верх, продирает изнутри, пытается пробить броню, выстраиваемую на протяжение долгих лет. В такие моменты хочется стать максимально сентиментальным, порыдать на чужом плече, рассказывая историю своей жизни и ища утешения, сочувствия, сопереживания. К счастью, цинизма во мне гораздо больше, и эти порывы удаётся задушить в зародыше. Перерыв выходит непродолжительным. Две сигареты, скуренные практически подряд. Бокал опускается на столешницу. Митчелл подходит ближе ко мне. Опускается на колени, оказываясь прямиком между широко расставленных ног. — Я скучал, — шепчет, и голос его сейчас не похож на стандартный, властный тон, который так привычен для большинства окружающих Митчелла людей. — Неужели? Вместо ответа прижимается губами к колену, обтянутому чёрной тканью. Усмехаюсь. Это действительно забавно. Смешно, в какой-то степени. У грозного альфы, от одного взгляда на которого многие готовы от страха обоссаться, есть маленький секрет. Маленький секрет, разделённый на двоих со мной. — Очень. — Сильно кроет? — Безумно. Понимающий взгляд. Провожу ладонью по его щеке. Обманчивый в своей нежности жест. Немного ласки, сменяющейся контрастной болью. Крепкая хватка. Заставляю его запрокинуть голову и посмотреть мне в глаза. Подтаскиваю ближе, так что дыхание практически касается его губ, облизываюсь пошло и шепчу: — Сучка хочет к папочке? Кусает губы, оттягивая решающий момент. Знает, что мне ничего не стоит подняться из кресла прямо сейчас, развернуться и уйти, оставив его в одиночестве. Вернее, в окружении не самых радостных мыслей. Скелет в шкафу, о существовании которого большинство даже не догадывается. А если бы догадались, узнали наверняка и растрепали об этом на каждом углу, Митчелл нашёл бы способ заставить их замолчать. И я даже догадываюсь, кто занимался бы укорачиванием чужих, неоправданно болтливых языков. Ведь ни одна живая душа на свете не должна знать о том, что Митч Тозиер, тот, кого считают восхитительным примером истинного альфы, тот, чьё имя в криминальном мире — не пустой звук, на самом деле, готов душу продать за то, чтобы его самого периодически драли, как самую конченную блядину. — Ты же знаешь, иногда мне это нужно, — произносит, распуская полы халата. Облизывает губы. Едва уловимое движение плеч, и шёлковая ткань соскальзывает на пол. Цепляю её носком ботинка, отбрасывая в сторону. Тушу недокуренную сигарету. Подавшись вперёд, заставляю Митчелла запрокинуть голову. Провожу по его горлу языком, оставляя широкий, мокрый след, и впиваюсь зубами в чувствительное место между плечом и шеей. А этот припадочный не только не отталкивает, но и стонет удовлетворённо, чувствуя мои зубы на своей коже. * Он любит подчиняться. Любит, когда его кроют последними словами. Лёгкое рукоприкладство тоже любит. Но, естественно, большую часть времени о собственных желаниях молчит. И, только оказавшись в моих объятиях, может позволить истинным желаниям прорваться на свободу. Расслабиться и получать удовольствие. А в том, что он его получает, сомневаться не приходится. В противном случае, не приходил бы за повторением, а приказал забыть то, что произошло однажды под влиянием большого количества выпитого, как страшный сон. Конечно, если я не хочу пополнить ряды тех, кто поплатился за неумение держать язык за зубами. Тех, кого стёрли с лица земли мои предшественники, выполнявшие в этом основательно прогнившем королевстве всю грязную работу. Но я знаю правила игры, принимаю их, следую им. И не люблю сплетни, потому Митчелл за сохранность своих секретов может не переживать. Никто никогда не узнает о том, как отчаянно мистер Тозиер подмахивает омеге, способному его ментально сломать, как при этом отчаянно стонет и умоляет не останавливаться. Как покорно подставляет шею под мою ладонь, стремится к более близкому контакту, тянется за ним. Как кончает, стоит лишь сильнее сжать ладонь на его горле. Чистая работа. Я не оставляю пятен на его коже. Ни единого синяка. Ощущаю влажные выдохи на своей шее, после — мимолётный поцелуй. Нечто вроде попытки отблагодарить за доставленное удовольствие. И тебе спасибо, детка, что позволил слить напряжение и сперму. Даже не пришлось таскаться по клубам в поисках доступной дырки. Будь ты омегой, было бы вообще шикарно. Но и так тоже неплохо. Равнодушно швыряю использованный гондон в ведро для бумажного мусора, застёгиваю молнию на брюках. Поднимаю с пола пиджак, отряхиваю его от мельчайших, невидимых пылинок, перебрасываю через плечо. Жду дальнейших действий. Не думаю, что Митчелл позвал меня только ради того, чтобы раздвинуть подо мной ноги и бросить небрежное «свободен». Если он позвал меня к себе, значит, на то есть причины. И причины серьёзные. В противном случае, назначил бы встречу где-нибудь на нейтральной территории. Но он делает ставку на стопроцентную безопасность, и это наводит на мрачные мысли. — Зачем позвал? — Может, правда, соскучился? — вопросом на вопрос. — Не пизди. У меня уши кровоточат от сентиментальной поеботы. Подхожу к столу, наливаю полный стакан воды и практически залпом его осушаю. Во рту пересыхает. На курево больше не тянет. Зато под ложечкой предательски посасывает. Странное такое чувство. Неприятное. На самом деле, ни на секунду не верю в сказочку о скучающем Митче. Не стал бы дёргать меня сразу после возращения только потому, что отчаянно захотелось поебаться. Нашёл бы себе эскортника, разложил бы и потрахался. Не подставился бы, конечно, но от напряжения избавился. Однако, расклад у нас иной. Мне даже пары часов на отдых не дали. Сразу после возвращения приказали ехать сюда. А теперь тянут кота за яйца, выдерживая интригу до последнего. Тот случай, когда хочется сказать Тозиеру, что он конченный мудила, и если ему настолько нравятся подобные игры, то пусть играет в одиночестве. Он ненадолго скрывается в гардеробной. Иду туда, останавливаясь на пороге. Прислоняюсь плечом к косяку, внимательно наблюдая за чужими действиями. Тозиер в этом плане педантичен до омерзения. Обожает красоваться перед посторонними людьми. Обожает привлекать внимание и вешать окружающим лапшу на уши. Потому нет ничего удивительного в том, что его потянуло туда, где эти навыки ценятся выше всего. В политику, чтоб её. Язык у Тозиера подвешен, раздавать лживые обещания и пускать пыль — во всех смыслах — в глаза он умеет. Данные навыки у него прокачаны до максимальных показателей. Политическая карьера Митчелла пока находится в стадии зародыша, но головной боли от неё уже слишком много. А это только начало. Не сомневаюсь: чем дальше, тем хуже. Чем дальше, тем страшнее. И, говоря откровенно, совсем не уверен в том, что хочу видеть этого альфу в кресле губернатора. Сколько помню, всегда считал себя здравомыслящим человеком, а потому прекрасно понимаю, что представляет собой Тозиер. Посадить такого в губернаторское кресло всё равно, что подписать смертный приговор штату. Признательность за давнюю помощь не убила мою умственную деятельность, не сделала Тозиера самым прекрасным альфой на свете в моих глазах. Если он добьётся поставленной цели и приберёт власть к своим рукам, то вскоре штат превратится в его личный Готэм-сити, по венам которого заструится опасная пыль, а коррупция станет нормой. Я это прекрасно понимаю. Как понимаю и то, что Тозиер вполне может добиться желаемого результата. Идеально отглаженная рубашка. Чёрный костюм. Запонки. Галстук. Митчелл проводит ладонью по волосам, приглаживая их. Погружённый в свои мысли, благополучно пропускаю момент, когда он оказывается рядом, подкрадывается, словно опасный хищник со спины. Перехватывает ладонью поперёк живота, копирует мои недавние действия. Лижет и прикусывает кожу на шее, попутно пытаясь воздействовать на меня. К счастью, это дохлый номер. В моём случае. Митчелл — доминантный альфа. Его феромоны способны свести с ума большинство омег. На мне система даёт сбой, и это то, что несказанно радует. Не хотел бы я стать зависимым от подобной мрази. А то, что он — мразь, это не оскорбление. Банальная констатация факта. — Знаешь, Гил, чем дольше об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь в собственной правоте. — Думаешь о чём? — Мы могли бы стать чудесной парой. — Не в этой жизни, Тозиер. — Подобный ответ мою уверенность только подпитывает, — хмыкает, но руки больше не распускает. Надевает маску сдержанности и холодности. Сентиментальные порывы в его исполнении — то, что мне никогда не нравилось. Они такие же ненастоящие, как и его предвыборная программа, которую Митч собирается озвучивать во время проведения дебатов с экранов телевизоров. По сути, Митчеллу не нужен супруг. Он не из тех, кто способен стать замечательным семьянином. Отвратительный муж, омерзительный отец. В сочетании с его личностью напрашиваются лишь подобные характеристики. Актёр, конечно, прекрасный. Но, если ему так нужен исполнитель роли покорного супруга, то пусть ищет другого кандидата. Я умываю руки прямо сейчас, на стадии планирования. Конечно, практика показывает, что семейные кандидаты находят куда больший отклик в сердцах потенциальных избирателей, но я не тот, кого можно демонстрировать публике с пометкой «идеальный супруг». Татуированная, разноглазая тварь, в анамнезе которой ходка за убийство — которого я не совершал, но кого ебут детали? — не состыкуется в головах электората с образом любящего хранителя домашнего очага. Демонстрацией такого супруга, как я, избирателей можно только оттолкнуть, но не привлечь, не расположить к себе. Тозиер это наверняка прекрасно понимает, тем не менее, периодически пытается играть на моих нервах, заводя разговоры о том, что криминальному королю нужна достойная вторая половина. И кто, если не я, знающий его, как облупленного? Кто если не я, имеющий доступ ко всем счетам, тайнам и заднице его драгоценного величества? — Слышал последние новости? — меняет тему, что не может не радовать. — Относительно? — Серия взрывов на севере штата. Губернатор в срочном порядке отложил все свои дела и бросился туда. Усмехаюсь, тем самым, привлекаю внимание Митчелла. — Что такое? — Желаю губернатору долгих лет жизни. И, полагаю, мои пожелания исполнятся. — С чего ты взял? — Раз я здесь, его жизни ничто не угрожает. Не так ли? Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас паковал шмотки и ехал за ним, а потом в новостях... — до конца фразу не договариваю. — Не думаю, что твой план настолько глуп. Думаю, есть другой вариант. Ты ведь ратуешь за честную борьбу. Не так ли? — Относительно честную, — поправляет. — Само собой. Взрывы — твоих рук дело? Смотрит серьёзно, стараясь не показывать истинные эмоции. Но хватает его ненадолго. Роскошная улыбка освещает лицо. Гордость изнутри распирает. Как малыш, которого всё время обижали, а потом случилось чудо, он вырос, стал сильнее и разрушил до основания песочные замки, построенные врагами. — Ювелирная работа, — произносит. — Никогда ещё так красиво не срабатывали. Чисто, уверенно. Идеально. — Главное не перегибай палку. Пары случаев вполне достаточно для запугивания. Больше — перебор. Особенно, если перерыв будет совсем незначительным. Кивает согласно. В последний раз смотрит на себя в зеркало. Кажется, остаётся доволен увиденным. Глаза возбуждённо блестят. Виной тому не алкоголь и не химия. Просто он отчаянно любит себя. Отчаянно гордится собой и своими решениями. Даже, если они далеки от блестящих. — Поужинаем вместе? — Отказы принимаются? — Нет. — Так я и думал. Вновь обвивается вокруг меня змеёй. Горячими ладонями прикасается через рубашку, забираясь под полы пиджака. Клеймит шею горячим дыханием. Феромонами своими блядскими воздух отравляет. Правда, вместо неконтролируемой течки лишь лёгкую головную боль у меня провоцирует. — Я в тебе не сомневался, — шепчет, прижимаясь губами к плечу. — Ты же меня, как свои пять пальцев знаешь. Знаешь и принимаешь со всем дерьмом, скрывающимся за красивым фасадом. За это я тебя и ценю. Мы с тобой похожи, Ллойд. Слишком похожи, как бы старательно ты это не отрицал. * Его движения порывисты. Шаг широкий. Идёт, не оглядываясь толком по сторонам. Можно было бы списать на беспечность, но это не так. Он замечает всё и всех, но, пока за его спиной маячу, словно тень, я, все заботы о его безопасности ложатся на мои плечи. И на плечи остальных сотрудников службы безопасности. Разумеется, для ужина Митчелл выбирает не тихое семейное кафе, в которое миловидные омеги-домохозяева приводят своих детишек, чтобы поесть мороженого. Митчелл любит демонстрировать собственное благосостояние всем и каждому. Не самое оправданное поведение для того, кто видит себя в губернаторском кресле. Редкие люди доверяют тем, у кого в карманах полно денег. Тот случай, когда массовая психология отторгает подобную персону. Кто-то считает, что тот, чьи банковские счета имеют множество нолей — идеальные управленцы, ведь у них уже полно своих денег, и они не станут воровать из бюджета. Кто-то считает, что подобным кандидатам доверять нельзя никогда и ни за что, потому что честным трудом больших денег не заработать, и их значительно больше. В случае с Тозиером второе утверждение актуально на сотню процентов, а он своими повадками только подтверждает правдивость данной теории, разбрасываясь деньгами направо и налево. Роскошные автомобили, фешенебельные рестораны, дорогостоящая недвижимость, отдых на лучших курортах, брендовая одежда и невероятной красоты омеги рядом. Последний пункт, фигурирующий в списках покупок, вовсе не ошибочен. Омег Митчелл тоже покупает, несмотря на то что большинство их готовы раскинуть под ним ноги совершенно бесплатно. Ещё и поблагодарить. И, возможно, самим заплатить какую угодно цену за ночь с доминантным ублюдком. Лавируя между столиками, попутно наблюдаю за одинокими омегами. Не удержавшись, подмигиваю одному из них. Не могу сдержать усмешки, заметив, как его щеки заливаются краской. Скромность. Такая же фальшивая, как внешность многих посетителей ресторана. Уверен, часть омег приходит сюда вовсе не ради ужина, а в попытках отыскать себе щедрого спонсора на ближайшие несколько месяцев, а, если повезёт, то и лет. Просто не все замахиваются на продолжительные сроки. Все знают, что срок эксплуатации омег, находящихся на содержании, непродолжительный. Большинству альф, похожих на Митчелла, нужно постоянное разнообразие, потому подолгу рядом с ними ни одна пассия не задерживается. Сегодня Митчелл не настроен на поиски любовников-однодневок, потому ужинаем мы не в общем зале, а в отдельном кабинете. Никакой интимности, никакой пошлой романтики с цветами и свечами. Сервировка строгая, я бы даже сказал, что она несколько аскетичная. О моих предпочтениях Митчелл не особо заботится. Не спрашивает, что желаю выпить. Спасибо, что хотя бы еду позволяет выбрать самостоятельно. Официант разливает по стаканам виски, и удаляется, заметив лёгкое движение руки, которым ему указывают на выход. Кубики льда летят в стаканы, поднимая фонтанчики брызг. — Я за рулём, — напоминаю, отказываясь от предложенного напитка и демонстративно тянусь к воде. — Тебя отвезут и машину к дому пригонят, если понадобится. — Не хочу, — качаю головой, отодвигая стакан, заполненный почти до края. — Призраки прошлого не отпускают? — интересуется, понизив голос, приближаясь и покачивая свой стакан в ладони. — Не люблю подобные разговоры. — Почему же? Разве они не показатель доверия, существующего между нами? — От них падалью и гнилью тащит за сотни миль, — произношу, откидываясь на спинку стула. — Как старательно ты от своей биографии открещиваешься. Давит на болевые точки. Пускает в ход то, что принято называть запрещёнными приёмами. Более чем прекрасно осведомлён о моей острой реакции на события давнего прошлого, но не может не укусить. Исподтишка. Делая вид, будто искренне обо мне заботится. Сука ядовитая. Не упускающая возможности отомстить хотя бы на словах за то, что его предложения не находят во мне живого, яркого отклика. За то, что не падаю к его ногам, стоит пальцами щёлкнуть, и не растекаюсь лужей. Во всех смыслах. За то, что даже в течки, которые у меня проходят с постоянными осложнениями, не приползаю к порогу его спальни и не забираюсь в постель, предварительно сорвав с себя всю одежду. Вместо этого жру горстями блокаторы. И не только перед наступлением течек. В обычное время — тоже. Во избежание разного рода неприятных сюрпризов. За то, что, несмотря на гены доминантного альфы, ему так ни разу — единственный случай в тюрьме — исключение из правил — и не удалось уложить меня на лопатки. За то, что если мы и спим вместе, то подставляется обычно именно он, а не я. Сколько бы он не отрицал очевидное, его подобная расстановка унижает, оттого он и старается зацепить меня словами, напомнив всё то, что так отчаянно хочется позабыть. — Митч? — М? — Ты для чего меня на ужин позвал? Чтобы обсуждать биографию и вредные привычки? Для того, чтобы пытаться меня унизить? Если да, то сразу предупреждаю: не получится. — Почему же? — Мне не больно, — бросаю равнодушно. Демонстрация независимости и отсутствия триггеров. Как будто бы. Показное спокойствие, а изнутри разрывает. Хочется не улыбаться широко, а цедить сквозь зубы, чтобы он чувствовал угрозу, от меня исходящую. Но я притворяюсь. Лицемерие в чистом виде. Искусство высшего порядка. — Ещё? — Уже. Цепляет кубик льда прямо из стакана. Водит им по моим губам. Холодно. Облизывать губы не буду. Промокну салфеткой. Это дело принципа — не переступить черту, когда тебя намеренно провоцируют, пытаясь развести на эмоции, подталкивают к совершению ошибки. Помню, какова их цена. Помню, в каком дерьме мне доводилось плавать, как старательно — из него выбираться. Больше не хочу. Меня ничто не заставит отступиться от выбранных принципов. Ничто меня не сломает. Никто. Я не играю по его правилам, не поддаюсь. Не открываю рот, не провожу языком по губам. Не цепляюсь зубами в лёд, не обхватываю губами пальцы. Делаю совсем не то, чего от меня ждут. Вернее, не делаю того, чем грезят. Потому Митч быстро теряет интерес к одностороннему развлечению и сам принимается рассасывать подтаявший кубик льда. Косвенный поцелуй. — Давно ли? — Достаточно. В который раз мыслями возвращаюсь к своим светлым созданиям. К тем, кого в моей жизни было до обидного мало. Зато уродов вроде Митчелла больше, чем хотелось бы. Значительно больше. Фрэнсис был последним в списке, а теперь и он меня оставил. Теперь моя жизнь наполнена лишь беспросветной темнотой, в которую я стремительно падаю и даже смутно не представляю, как из неё выбраться. Нет тех, кто видит во мне хорошего мальчика, просто однажды оступившегося и совершившего ошибку. Мальчика, способного встать на путь исправления. Нет тех, о ком я мог бы заботиться, позволяя малой толике сентиментальности, заложенной в меня природой, изредка доминировать над цинизмом и равнодушием. Возможно, это к лучшему. Если бы её во мне было больше, Митчелл давно раздавил бы меня, как давит большую часть своих подчинённых, лишний раз не поднимающих на него взгляд. Лишний раз не открывающих рта в его присутствии. Вкуса еды практически не ощущаю. Лишь слабые отголоски, словно вкусовые рецепторы разом потеряли чувствительность. Поняв, что слова не произвели должного эффекта, Митчелл перестаёт упражняться в искусстве острословия. Тоже принимается за еду. В отличие от меня, ест с огромным аппетитом. Наслаждается каждым куском. Радуется жизни. Довольный и счастливый. Ужасно хочется стереть эту паршивую улыбку с его лица. Можно даже кровью, но я продолжаю разделывать на части стейк, представляя совсем другое. — Я подумал, — произносит Митч, прикладывая салфетку к губам, — что без помощи извне мне не обойтись. Я не нуждаюсь в инвесторах. Но у меня острая потребность в грамотных специалистах, способных создать мне необходимый образ. — Хочешь, чтобы я занялся поисками гения связей с общественностью? — В этом нет необходимости. — Тогда?.. Прости, не совсем понимаю. — Я уже обратился за помощью к проверенным людям. Завтра нам предстоит познакомиться с тем, кто вылепит из меня образ самого желанного губернатора. — Знаешь что-нибудь о своём потенциальном помощнике? — Пока нет, но мне обещали лучшего. — Я бы удивился, если бы тебе предложили худшего. Митчелл усмехается. — На встречу ты поедешь со мной. Не спрашивает. Ставит перед фактом. Возражения — стандартно — не принимаются. — Моё присутствие обязательно? — А что, хочешь слиться? — Просто уточняю. Неужели думаешь, что твои проверенные люди могут обмануть? — Не отметаю такой возможности, — неохотно признаётся, прикладываясь к стакану. — Не то время, когда можно слепо доверять каждому встречному. Мне нужен человек, способный читать других, словно открытую книгу. Ты умеешь. Посмотришь на этого специалиста, пообщаешься, составишь общее впечатление. Проверишь его по своим каналам. Мне нужны гарантии и не нужны крысы... — Никому не доверяешь? — Доверяю. Себе. И тебе. Другим — нет. — Какая честь, — усмехаюсь. — Такой короткий список, и я в нём. — Гил, — глаза темнеют. — Не перегибай. — И не думал. Просто польщён, — хмыкаю, прихватывая из своего стакана подтаявший кубик. — Правда. Польщён. Вместо того, чтобы забросить его в рот, провожу по шее, оставляя на коже ледяной след. А затем разжимаю пальцы, позволяя льдинке проскользнуть под рубашку. Пристальный взгляд едва ли не препарирует. Тозиер наблюдает за моими действиями зачарованно. Без удивления отмечаю невыносимо, бесконтрольно сильный голод, прочитывающийся в чужих глазах. Голод и возбуждение. Такое же сильное. Чертовски предсказуемые альфы, думающие по большей части членом, а не головой. Ведущиеся на простейшие провокации. Смешные в своей ведомости, но искренне верящие, что именно они правят миром. А то и вовсе на хую его вертят. Как смешно за ними наблюдать. И как же сладко обламывать. * Ресторан покидаю не в одиночестве. В компании омеги, чьи щёки были покрыты румянцем смущения, стоило обратить внимание в его сторону. Когда мы с Митчеллом выходим из отдельного кабинета, взгляд непроизвольно падает на тот самый столик. Омега никуда не делся. Всё так же сидит в одиночестве, изображает тотальную незаинтересованность во всём происходящем, но стоит посмотреть в его сторону, моментально откликается. Не торопится отводить глаз. Между нами возникает визуальный мостик. Словно безмолвный поединок, такое же безмолвно данное обещание. Омега облизывает губы, присасывается к коктейльной трубочке. Усмехаюсь. Вот тебе, Гил, и смущение. Вот и целомудрие. Ничего нового, ничего удивительного. Очередная разыгранная практически безупречно партия. Мальчик думает, что вышел на охоту. Думает, что в этой ситуации именно он хищник, а не жертва. Некоторые очень любят заблуждаться. Некоторые так никогда и не признают своих ошибок. Митчелл, пробирающийся к выходу, притормаживает. — Что-то случилось? — интересуется заботливо. — Пожалуй, задержусь ненадолго, — говорю, улыбаясь шире. Прослеживает направление моего взгляда. Хмыкает. — Слишком. — Что? — Простоват, как по мне. — Зато невинность изображать умеет. Иногда мне и подобные экземпляры интересны. Молча проглатывает обиду. — Не опаздывай завтра, — произносит назидательно и удаляется вместе со своими телохранителями. Я остаюсь и решительно пробираюсь в сторону столика со скучающим омегой. К моменту, когда отодвигаю стул и без приглашения присоединяюсь к омеге, разбавляя его одиночество своим присутствием, он оставляет несчастную трубочку в покое. В невинность больше не играет, смотрит на меня пристально. Окидывает изучающим взглядом, цепляясь за браслет на одном из запястий, за островки тёмной краски под кожей. Оба запястья покрыты татуировками, шея — тоже. Разноцветные глаза прожигают его насквозь. Наверняка моя личность не вызывает у него вопросов. Слишком запоминающаяся внешность для того, чтобы можно было спутать меня с кем-то. А слава моя успела разлететься далеко. О самых мрачных подвигах, правда, история умалчивает, но то, что я работаю на Тозиера, ни для кого не секрет. — Познакомимся? — Мы уже. Заочно, правда, но знакомы. Голос без соблазнительных нот. Руки слегка подрагивают. Нервничает. Не знает, по какому сценарию отыгрывать роль. То ли развращённый любитель острых ощущений, то ли сама невинность, которая толком не представляет, чего хочет от жизни. Вернее, представляет, но сомневается в том, нужно ли ей это. Тот колеблющийся мальчик, который жаждет сунуть руку в огонь, но умом понимает, что получит ожоги, потому делает шаг назад, а не вперёд. — Неужели? Я бы тебя запомнил. Да, несомненно. У меня прекрасная память. А потому я помню внешность Харлина Бреннта на все сто процентов. Каждую веснушку, каждую родинку на его теле. Из тех, что можно было рассмотреть, когда он был в одежде. Видеть его обнажённым мне не довелось, потому многое так и осталось скрыто от меня и моей фотографической памяти. Этот омега и близко не Харлин. У него карие глаза, а не зелёные. А вот волосы такие же. Длинные, тёмные. Губы более полные, скулы не так ярко выражены, нос не такой аккуратный. Образ Харлина до сих пор ярко горит в моём сознании. Намеренно сравниваю каждого омегу с ним. Не могу не. Часами смотрю на его фотографии, которыми до сих пор забит мой телефон. Каждый раз обещаю себе, что соберусь с силами и удалю, отправив фото в корзину, а воспоминания в пропасть. И всё равно рука не поднимается. Неизменно воскрешаю в сознании его образ. Думаю о том, как могла сложиться моя история, если бы я не побоялся испортить это светлое создание, если бы всё-таки познакомился с ним, а не стоял в стороне. Если бы рискнул и попытался втянуть его в отношения, неприемлемые для хороших, правильных омег. Если бы он всё-таки сдался однажды... Да, несомненно, этот омега совершенно не похож на Харлина. Общий лишь типаж, а детали — разные. Не имеет значения. Не думаю, что буду пристально смотреть ему в глаза. Достаточно будет развернуть его спиной. Запустить ладонь в волосы, намотать их на кулак, представляя совсем другого человека. Вспоминая его запах, от которого неизменно вело и крыло так, что словами не передать. — Хорошая шутка. — А кто сказал, что я шучу? — Сколько подобных мне мелькает у тебя перед глазами? Десятки, сотни? Тысячи? Не так ли, мистер Ллойд? Слегка склонив голову набок, внимательно наблюдаю за ним. Чем дольше смотрю, чем шире улыбка. — Наслышан обо мне, получается? — Кто же не знает цепного пса Митчелла Тозиера? О тебе часто говорят. — И что слухи? Правдивые? — Не знаю. Но я, в принципе, не имею привычки доверять сплетням. — А рисковать любишь? — Да. Так просто, легко, решительно. Похоже, действительно не робкого десятка создание. Выбирая между тихой гаванью и штормом, останавливает выбор на втором варианте. Тянется ко мне, прикасаясь к руке, с осторожностью поглаживает забитое запястье, скользит нежными пальцами по змеиной чешуе, выбитой на коже. По ядовитым клыкам, впивающимся в запястье, и по глазам с вертикальными зрачками, наблюдающими за действиями посторонних людей. — Я или Митчелл? — уточняю напоследок. — Ты. Без сомнений. Иногда встречаются те, кто хочет к Тозиеру, но боятся действовать напрямую, ищут обходные пути. Надеются, что я проведу для своего хозяина тест-драйв, а потом помогу особо отличившимся попасть и в его постель тоже. Глупость несусветная, феерическое в своей нелепости заблуждение. Должность помощника не включает в себя обязанности сутенёра. Тех, кто жаждет переспать с обоими, Митч обычно находит самостоятельно. Подбирает их на свой вкус, моему не доверяет. Вернее, доверяет, но каждый раз, когда передаёт право выбора мне, злится. Слишком много внимания я уделяю омеге определённого типажа, слишком мало самому Тозиеру. Это его задевает. Может быть, даже немного ранит. На смену пальцам приходят губы. Целует моё запястье, слегка прихватывает кожу зубами. Смотрит чуть плывущим взглядом, покусывает и без того яркие губы. Нет смысла задерживаться здесь надолго. — К кому? — К тебе, — бросает, поднимаясь из-за стола. — Счёт уже оплачен. Не беспокойся. Удар, своего рода. Неплохо, кстати. Я ведь действительно мысленно записал его в армию тех, кто жаждет, чтобы по их счетам платили другие. Он не торопит события, не набрасывается на меня с поцелуями сразу же после того, как мы оказываемся на стоянке. Не тянется к застёжке моих брюк, когда сидим в машине. Но стоит переступить порог квартиры, и маска сдержанности моментально спадает с этого хорошенького личика. Так же стремительно, как пиджак с его плеч. Позволяет прижать себя к двери, обвивает шею руками, приоткрывает рот и прикрывает глаза. Позволяет себя поцеловать, уверенно откликается на поцелуй. Позволяет себя раздевать, и кожа под моими пальцами покрывается мурашками. Его потряхивает, но не от страха, а от возбуждения. Природный запах усиливается, становится ярче. Тело тонкое, гибкое, податливое. Откликается на ласки стремительно, уверенно. Определённо, не девственник. Знает, что и как делать. Обхватывает ногами за пояс, льнёт всё ближе, прижимаясь, притираясь ко мне, продолжая настойчиво целовать. Коротко вскрикивает, оказавшись на кровати, прикусывает нижнюю губу. Меняет положение, оказываясь сверху. Одну за другой вытаскивает пуговицы из петель, скользит ладонями по груди. Поглаживает, с осторожностью надавливает ногтями, оставляя едва заметные следы. Повторяет путь ладоней губами. Расстёгивает молнию на брюках, тянет их вниз вместе с нижним бельём. Горячее дыхание на чувствительной, влажной коже. Не теряя времени, ведёт кончиком языка по головке, облизывает, посасывает, и почти сразу насаживается ртом на мой член, заглатывая до самых яиц. Скромник сотого уровня, чтоб его. Разрешение не церемониться особо получено, а потому закрываю глаза и всё-таки наматываю его волосы на ладонь, жёстко трахая податливый рот и узкое, горячее горло. Чем дольше не вижу реального человека, тем ярче образы, возникающие в сознании. Обмануться полностью не позволяет лишь запах, в котором нет ни намёка на аромат моего персонального безумия. Если бы меня спросили, чем пах Харлин Бреннт, я не сразу отыскал бы нужное сравнение. Но сказал бы, что запах его был острым. Бил на поражение, точно, прицельно. Один раз, но метко. В самое сердце. Он пах так, что у меня кружилась голова от восторга, рот наполнялся голодной слюной, а задница намокала не хуже, чем в течку. Вряд ли он догадывался о том, как действует на другого омегу. Вряд ли он вообще задумывался о подобных вещах. Чем дольше закрыты мои глаза, тем ярче фантазия, тем сильнее хочется думать, что чудеса всё-таки случаются, и когда-нибудь в моих объятиях окажется тот, кем я грезил несколько лет подряд. — А ты, оказывается, эгоист, — выдох прямо в губы. — Любишь получать удовольствие, а о других особо не думаешь. Мне доводилось слышать обратное. — Но ты же сам говорил, что слухам особо не доверяешь. Разрушенная иллюзия. Снова тёмные глаза вместо зелёных. Снова пухлые губы вместо тонких. Снова каштановые волосы вместо чёрных. Не тратя время на разговоры, прихватываю его за подбородок. Мог бы сжать до боли, но стараюсь контролировать собственные действия. Целую порывисто, горячо, глубоко, заставляя заткнуться и не клевать мне мозги рассуждениями о паршивых любовниках, зацикленных исключительно на себе. Подминаю омегу под себя, веду одной ладонью по его телу. Оглаживаю бедро, заставляю прогнуться в пояснице, пальцы скользят между ягодиц, поглаживают края чувствительной, податливой дырки. Меняю положение, сажусь на кровати, подтаскиваю его к себе. Устраивается на моих бёдрах, льнёт всё ближе. Возбуждённый до чёртиков. Не слегка влажный. Мокрый настолько, что липкая, густая смазка течёт по бёдрам. Он изнывает от желания, жаждет, чтобы его натянули как можно скорее. Стонет отчаянно, стоит только протолкнуть внутрь разгорячённого тела два пальца разом. Цепляется ногтями в плечи от каждого нового движения, запрокидывает голову, когда прижимаюсь губами к его шее. Стонет, стоит лишь сомкнуть на чувствительной коже зубы. — Вылижи меня, — шепчет, облизывая припухшие губы. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Произносит одно и то же слово на бесконечном повторе. Очередное пожалуйста, как спусковой крючок. Сложно устоять, когда так отчаянно просят, практически умоляя. Кончик языка скользит по спине, вдоль позвоночника. Губы прижимаются к пояснице. Раздвигаю ягодицы, стискивая до боли пальцы на нежной плоти. Он хнычет, утыкаясь лбом в скрещенные ладони. Провожу языком по гладкой, влажной, глянцево поблёскивающей коже, даря случайному любовнику то, о чём он так мечтает. Широкие уверенные мазки перемежаются с лёгкими касаниями. Язык обводит края припухшей дырки, слегка толкается вперёд, оглаживая горячие стенки изнутри. Пальцы цепляются в простыни. Из горла не стон, а хрип отчаянный вырывается. Хотел, чтобы тебя вылизали, малыш? Наслаждайся и не проси останавливаться, потому что теперь я и не подумаю это сделать. Смазки и, правда, много. Слишком много. Она смешивается со слюной, остаётся на моих губах. Продолжаю трахать его языком и пальцами, но к члену принципиально не прикасаюсь. Он ведь сам сказал, что хочет быть вылизанным. Вот пусть теперь и кончает от языка. А я не сомневаюсь в том, что он уже близок к разрядке. С ним, в отличие от Митчелла, ловящего кайф от доминирования и грубости, приходится держать себя в руках. Прикосновения, по большей части, осторожные. Никаких синяков на коже. Никаких пощёчин. Никаких грубых слов. Он, скорее, обидится, чем придёт в восторг, если назвать его блядью. Никаких укусов до крови. Нежное, хрупкое создание, с которым нужно обращаться соответственно, обхаживать и топить в нежности. И это то, что мне не нравится, отчего внутри разрастается чувство неудовлетворённости. Осознание, что это знакомство было ошибкой. Очередной. Совершенно мне ненужной. Он кончает от моего языка. Кончает от моих пальцев в заднице. Кончает от того, что ближе к утру я всё-таки натягиваю его на свой член и трахаю так, что с припухших губ бесконечно срываются громкие стоны, в которых нет боли, но есть наслаждение. Он выползает из моей постели, едва переставляя ноги, но при этом не выглядит недовольным. Расслабленный, счастливый, хоть и порядком уставший. Идёт вместе со мной в душ. Выливает на ладони немного геля, растирая его до появления густой пены. Скользит ладонями по моему телу. Замирает на мгновение, внимательно глядя мне в глаза. Его ладони покоятся на моей заднице. Судя по хитрому выражению лица, успевает в красках представить, что может сделать со мной. Перехватываю запястья, отстраняя. На его лице отражается непонимание. — Не хочешь? — удивляется. — У меня умелый язык. И пальцы. Тебе... — Не хочу, — отвечаю холодно. И, не желая продолжать разговор, покидаю душевую кабину, оставив парня в одиночестве. Наверное, думает, что я чокнутый. Может, так и есть. Но я не тот, кто любит подставляться. Не тот, кто сходит с ума от чужого языка или члена в заднице. Даже во время течек мне больше хочется быть сверху. Хочется, чтобы мои зубы сжимались на чьём-либо загривке и совершенно не хочется подставлять свой. Аномальный, ненормальный омега, которому больше подошло бы родиться альфой, но природа решила пошутить. Вновь неуместные мысли. Неуместный образ перед глазами. Харлин Бреннт. С этой его холодной красотой и взглядом ко всему равнодушной мрази, чья душа и сердце оттаивают лишь при виде собак из приюта. Он не выглядел, как типичный альфа. Его при всём желании невозможно было спутать с представителем сильного пола. Но он тот, кому мне хотелось отдаться. Именно с ним были связаны мои порочные мысли. Ему бы я позволил взять меня. Находясь в постели с ним, я бы с удовольствием исполнял обе роли. Именно им мне чертовски сильно хотелось обладать, и именно ему подставляться. Единственный в своём роде омега, моё личное исключение из правил. Омега недолго мается в одиночестве. Выходит из душа, тянется к моим вещам, не спрашивая разрешения. Минутка своеволия, откровенно меня раздражающего. Хочется схватить его за руку, дотащить до двери и выставить в коридор. Он провёл со мной минимум времени и уже чертовски утомил. Надоедливая прилипала, решившая, что именно ей выпала честь стать особенным, а не очередной безликой, безымянной шлюшкой, согревшей ненадолго мою постель. — Увидимся как-нибудь? — интересуется, набрасывая полотенце на мокрые волосы, и меня передёргивает от мысли, что на вещах сейчас останется посторонний запах. — Я подумаю, — говорю, закуривая и даже не глядя в сторону собеседника. По интонациям понятно: ни о чём думать не собираюсь. Просто отговорка, которую он, впрочем, расшифровывает без посторонней помощи. — Козёл, — фыркает. — Некоторым слухам всё же стоит верить, детка, — замечаю равнодушно, попутно отмечая про себя, что так и не удосужился узнать его имя.