Не верь, не бойся, не проси

Гиллиан Тридцать один год. Много это или мало? Всего лишь обновлённая цифра в графе «возраст», которой я никогда не придавал значения. По большей части, вообще не обращал на неё внимания и не впадал в истерику, как некоторые омеги, которые, перешагнув определённую планку возраста, моментально поддаются панике. Летят птицей к зеркалу. Смотрят на отражение с вселенской тоской в глазах, пытаются отыскать морщинки и первые седые волосы, наталкивающие на мысли о неминуемой старости. Мне довелось столкнуться на жизненным пути с огромным количеством омег, а потому и определённые их привычки как-то сами собой врезались в память. Те самые ужимки и трагичные сценки у зеркала — одни из них. Как будто нет в этой жизни ничего важнее юности и красоты, которая, с возрастом, как известно, имеет свойство увядать. По сути, день рождения в моей системе ценностей никогда не занимал высоких позиций и не играл важной роли. Болтался где-то в самом низу, у подножия лестницы, сливаясь с другими, ничем особо не примечательными днями. В своё время отец поспособствовал формированию такого отношения к праздникам. Он портил всё и всегда. Дни рождения исключениями из правил не были. Любой семейный праздник Ллойдов всегда проходил по единому сценарию, а главным — пиздец, каким сомнительным, — украшением его становилось угашенное ебло определённого человека. Поэтому я был тем самым странным одноклассником, который никогда не приходит на чужие дни рождения и никого не приглашает на свои. Я действительно держался особняком, не бегал по школьным коридорам, раздавая миленькие приглашения с нарисованными зайчиками, в которых бы каллиграфическим почерком было выведено сообщение о том, что «Гиллиан Ллойд приглашает вас на празднование своего дня рождения. Буду рад разделить с вами свой праздник!». Праздника не было. Приглашений — тоже. Была игра в прятки. Не та, что ассоциируется с весельем, а та, что идёт рука об руку со страхом, и прячешься ты не для того, чтобы тебя нашли, а с надеждой на то, что не отыщут никогда. За убийство отца папу приговорили к двадцати пяти годам лишения свободы. Что-то там пиздели про убийство с особой жестокостью. И даже то, что умница-адвокат старательно выстраивал линию защиты с упором на то, что это было убийство непредумышленное — самооборона, папу всё равно приговорили к весьма и весьма суровому наказанию. В приюте мои дни рождения проходили по одному сценарию, в котором из года в год ничего не менялось. Хотя, нет... Изменилось слегка в год, когда мне исполнилось шестнадцать. К списку тех развлечений, которыми я пытался забить пустоту, добавилась ебля. Я не назвал бы это ни сексом, ни тем более возвышенным до охуения занятием любовью. Это действительно была просто ебля, без чувств, без особого интереса к тому, с кем мне довелось лишиться невинности, но с определённым любопытством к самому процессу. Из всего сброда, оказавшегося в стенах приюта, Гиллиан Ллойд жаждал выбрать лучшее, а потому в день своего шестнадцатилетия уложил в постель местную принцессу, предварительно напоив её каким-то дешёвым сладким третьесортным пойлом и угостив травкой. Яркое воспоминание далёкого прошлого. Вытравленные паршивой краской волосы. Вместо благородного блонда нечто неестественное, отдающее в желтизну, отрастающие тёмные корни. Липкие от того самого пойла и жевательной резинки губы. Характерный дым, что изо рта в рот кочует, когда раскуриваем один косяк на двоих, и ржём, словно безумные, над чем-то, что сейчас уже стёрто из памяти. Своего первого омегу я помню. Слишком хорошо помню, в отличие от вереницы тех, что были после. Помню, что ебёмся мы не в общей спальне и даже не на кровати, а в подсобном помещении, где хранится инвентарь. Помню, как разрываю целомудренные трусы, в которых нет ничего соблазнительного. Сероватые, пережившие множество стирок, не вызывающие, сами по себе, никакого сексуального желания, но, напротив, отлично справляющиеся с задачей по его уничтожению. Но мы пьяные, обкуренные и, сука, такие пиздец взрослые, по нашему мнению, что подобные мелочи — последнее, о чём я вообще думаю. Он не гуру подросткового секса, но на год старше, а потому мнящий, что гораздо лучше меня разбирается во всём. Пытающийся раздавать советы, стыдливо протягивающий мне резинку и зачарованно наблюдающий за тем, как я раскатываю её по члену. Помню свою торопливость и спешку, с которой жажду ему вставить. Помню, как он пищит задушено, но при этом не пытается вырваться. Течёт водопадом, насаживается на член, сильнее прогибаясь в пояснице, стонет исправно, поднимая мою и без того нехилую самооценку до небес. Помню, что разворачиваю его лицом к себе, и он лезет обниматься, а я отталкиваю его руки от себя, не позволяя обвить ими шею. Потому что его нежность мне нахуй не нужна, о чём сообщаю незамедлительно, попутно кроя его самыми грязными словами, что на ум приходят. Без ложных надежд и рассказов о любви. Откровенно. Единственное, что интересует — задница, которую я и без того уже получил. Самая обычная, ничем не примечательная. Посредственность. Как и сам омега, запомнившийся лишь тем, что это именно он — тот, кому я устраиваю умывания уксусной кислотой, спустя непродолжительный период времени после появления в стенах «Грейсхолла». Тот, кто спустя время, сдаётся на милость победителя и признаёт моё превосходство над собой, признаёт мою власть. В шестнадцать лет Гиллиан Ллойд король отбросов в этой богадельне, который не боится никого, но кого боятся и стараются лишний раз не трогать остальные, а тот, кто с самого начала пытается диктовать мне условия, в итоге становится моим любовником. До тех пор, пока не надоест, и на смену ему не придёт новый экземпляр. Благополучно язык в задницу запихивает и больше не стремится что-то до моего сведения доносить. Мои дни рождения в «Грейсхолле» — само противоречие. Утром Фрэнсис с его нотациями, пожеланиями не терять себя, но отыскать собственный путь в жизни и никогда не сворачивать с него, не размениваясь по мелочам, не растрачивая собственный потенциал впустую. Утром — встречи с ним в беседке, чай и торт, который он выпекает для меня. Утром — разговоры с высшими силами, потому что после того, как напоит чаем и накормит тортом, Фрэн неизменно тащит меня в церковь, где я сижу на скамейке, хлопаю глазами, разглядываю фрески, изображающие определённые сцены из священных книг, думая о том, что все его старания напрасны. Король отбросов никогда из своей помойки не выберется, его дальнейшая жизнь предопределена заранее, потому нет смысла тратить время. Потому все мои мысли крутятся вокруг вечерних приключений. Вокруг дешёвого пойла, в котором избытком сахара пытаются забить вкус самого отвратительного спирта, но получается из рук вон плохо. Вокруг очередной порции марихуаны, а, если подвернётся возможность, то и чего-то более серьёзного. Вокруг размышлений об омегах, готовых составить мне компанию и оказаться в моей постели. Уже других. Тот, с кем я теряю девственность, слишком быстро идёт в утиль. Я теряю интерес к нему буквально через пару недель после того, как он впервые оказывается на моём члене. Он первый, но, сука, никакой. Ничего цепляющего, ничего интересного, ничего достойного внимания. Просто безликая дырка, слишком высоко себя ценившая и слишком высоко задиравшая нос. Неоправданно. Тот случай, когда стоимость, заявленная продавцом, не соответствует реальной. Университетские праздники, по большей части, ничем не отличаются от тех, что в стенах приюта. С поправкой на то, что первую часть мероприятий я благополучно пропускаю. Сам пишу сценарии дня и не делаю того, что не хочется. Нет утренних чаепитий, нет визитов в дома божеств — крылатые статуи не смотрят на меня с осуждением за ещё один впустую проёбанный год. А развлечения те же самые, что и в «Грейсхолле». Поддельные удостоверения, пиво, льющееся рекой, такие же доступные омеги, что сменяют друг друга, словно разноцветные стёклышки в калейдоскопе. В свои двадцать я надираюсь настолько, что едва стою на ногах, и зрение подводит меня. Именно тогда, посреди разношёрстной толпы, в полумраке, под звуки, бьющей по ушам музыки, я вижу его. Безумно красивого, нереально притягательного. Того, на чей образ капаю слюной второй год подряд, но словно конченный долбоёб не рискую подойти даже на расстояние вытянутой руки, наблюдая издали. От количества выпитого меня шатает, и приходится опереться о стенку, чтобы не упасть. Кажется, что слышу его голос, ко мне обращённый, меня зовущий. Закушенные губы, обещание рая во взгляде, брошенном из-под полуопущенных ресниц. Харлин Бреннт. Заучка, которая, по мнению преподавателей с факультета рекламы и связей с общественностью, уверенно идёт к успеху, прямиком в блестящее будущее шагает, оставляя всех конкурентов далеко позади. Странное чучело в безразмерных шмотках, по мнению большинства моих приятелей-альф, и такой лакомый кусочек для меня. Там, на танцполе, он кажется мне совершенством, манящим к себе и чертовски соблазнительным. То, как он смотрит на меня. То, как вскидывает руки. То, как двигается, напрочь лишая способности мыслить здраво. Мыслить вообще. Уверенно продираюсь к своему видению сквозь толпу, желая схватить его в охапку, прижать к себе, впиться в восхитительный рот грубым, голодным поцелуем. Представляю, как обниму его, прижавшись к разгорячённому танцами и алкоголем телу со спины, притискивая его, забираясь пальцами под ткань футболки, медленно задирая самый её край. Уткнусь носом в шею, туда, где ярёмная вена, вдохну природный аромат, чуть сожму зубы, скользну по коже языком. Смогу попробовать его на вкус. Впервые за долгое время. Лишь в момент, когда оказываюсь рядом, морок рассеивается. Становится понятно, что это не более, чем визуальный обман, умноженный на потаённые желания, одолевающие с завидной периодичностью и такой же настойчивостью мозг. Вижу то, что хочется видеть, а не то, что происходит на самом деле. Не Харлин. Снова не он. Хорошие омеги по таким злачным местам не ходят. Он точно не. Вместо подсобки, до отказа забитой инвентарём, в тот вечер у меня туалетная кабинка. И омега определённого типажа. С непохожим запахом, но в полумраке принимаемый за мою недоступную и неприступную мечту. Стоит остаться наедине, и я набрасываюсь на него с такой жадностью, которая меня самого поражает. В голове всё плывёт, я думаю лишь о том, как отчаянно хочу этого нелюдимого, временами агрессивного полудурка — как о нём периодически отзываются, — с факультета мажоров. О том, как его схватил бы за волосы, его бы вжал в эту стену, в его шею впился бы губами. И трахнул так, что он не смог бы на ногах стоять. Чем больше мыслей о нём, тем ярче желание. Я вбиваюсь в тело доступного омеги с ожесточением, а перед глазами образ другого, и имя его неоном горит под сомкнутыми веками. Два года сталкерства не проходят даром. Кажется, я не просто влюблён в него и зависим от запаха. Кажется, я помешан на нём. Смертельно болен им. И обречён, потому как он ни разу не обратил на меня внимания. Даже не посмотрел в мою сторону. Ни разу не повернул головы, равнодушно проходя мимо, сосредоточившись на чём-то своём. Существо, принадлежащее другому миру, никого и ничего вокруг не замечающее. Он такой сладкий, вкусный, такой восхитительно невинный. Тот, кого хочется развратить, а невинность забрать себе, как самый желанный трофей. Приучить его к себе и только к себе. Приучить и приручить. Вместе с тем накрывает осознанием, что это невозможно по определению. Слишком большая пропасть, разделяющая нас. Его распрекрасная семья такому ухажёру для своей деточки явно рада не будет. Тем более ухажёру одного с их драгоценной деточкой пола. Иронично, что в тот миг, когда мои сомнения, наконец, испаряются, и я даю себе шанс, обещая попробовать подступиться к этой крепости, он исчезает из моей жизни, как тогда кажется, навсегда. Я вспоминаю дни рождения, проведённые рядом с Тозиером. Его попытки внести разнообразие в мою жизнь, подстроить меня под свои вкусы. Роскошные торжества, на которых чувствую себя, вопреки ожиданиям, не главной звездой вечера, которой всё внимание и восхищение, а бедным родственником, по ошибке завернувшим на праздник жизни и выставившим себя на посмешище. Или же цирковой обезьянкой, которую вывели в свет на потеху публике. Слишком много внимания, которое не льстит, но претит. Навязчивого, наигранного, фальшивого и ненужного. Дорогие пиджаки, такое же дорогое бухло, как противоположность всей той хуете, что была перепробована мною в юности. Шампанское, льющееся рекой, фейерверки в мою честь, какие-то грандиозные по размаху и бюджету мероприятия. Разговоры о возвышенном. Относительно, само собой. Бизнес, нужные и важные связи, рассуждения об искусстве и политике, мир больших денег и бесконечной грязи, в которой все они радостно плещутся. Если задуматься, получается, что Митчелл давно и уверенно шагал к построению своей политической карьеры. Просто раньше ограничивался намёками, а теперь заявил о своём желании открыто. Строил планы, разрабатывал стратегию и двигался к намеченной цели. На его вечеринках нет места отбросам. Здесь только высший свет и эскорт их такой же. Вместо сомнительных омег с вытравленными перекисью прядками и в видавших виды трусах, элитные шлюхи в изысканных кружевах, которые ластятся ко мне, вернее, к нам с Митчеллом, изображая вселенскую любовь и желание именно под нами обоими оказаться. Ни одна из этих шлюх — не тот, кто мне, по-настоящему, нужен. Ни одна из них — не тот, кто способен заполнить собой пустоту в моей душе. Хотя бы частично. Вместо домашних праздников — оргии высшего общества, не приносящие никакой радости. Мимолётное удовольствие — да, несомненно, но что-то большее — едва ли. Два года проходят по схожему сценарию. После появляется стремление изменить что-то. Отчётливое, практически осязаемое. Прошу у Митчелла выходной и просто уезжаю из города, предварительно отключив телефон и заявив, что в этот день я потерян для мира. Никакого алкоголя, никаких запрещённых веществ, никаких блядей. Только тишина, одиночество и размышления наедине с самим собой. Какие-то полуразрушенные здания, по руинам которых брожу бесцельно, теряя счёт времени, а на обратной дороге заглядываю в часовню. Опаздываю на вечернюю службу, лишь на самое окончание её попадаю. Не спешу уходить, даже, когда другие люди расходятся, и часовня пустеет. Самый тихий из всех моих дней рождения. При этом, самый нормальный, что ли, проведённый не в безумном угаре, не в сочетании несочетаемого, а в гармонии с самим собой. С тех пор моя единственная традиция в этот день — забывать. Я не люблю свой персональный праздник, с самого раннего возраста, наполненный сомнительными ассоциациями. Приятной — ни одной. Потому, когда Харлин задаёт вопрос о том, какой подарок хочу получить, отвечаю первое, что на ум приходит: — Просто не думай о нём, — советую, поглаживая его по щеке. — Этот день не из тех, что стоят внимания. Мне действительно не нужны никакие подарки и громкие торжества. Достаточно того, что в день рождения Харлин будет рядом со мной. Что мы пережили этот грёбанный взрыв, и никто из нас не остался навеки под завалами. Сейчас единственное, чего мне по-настоящему сильно хочется — это стабильность. Хотя бы видимость её. Понимание, что скорпионы, наконец, исчезли из нашей жизни. Первое, что на ум приходит. Сколько бы я не терзал собственный мозг, пытаясь отыскать в нём ещё какой-нибудь ответ, многообразия вариантов так и не появляется. Как нет в нём и желанного покоя, поскольку скорпионы всё ещё свободно передвигаются по стране, а, значит, могут появиться в любой момент. Их всё ещё много, их предводитель всё ещё верит в то, что он непобедим, и Чикаго рано или поздно опустится перед ним на колени. Тот факт, что выбранная им марионетка сдаёт позиции и в политике особо внимание к себе больше не привлекает, его не смущает. Он продолжает выжидать, затаившись и мечтая нанести очередной удар. Я думаю об этом, и даже те крохи праздничного настроения, что иногда проскальзывают в моём сознании, окончательно испаряются. Остаётся лишь собранность, серьёзность и сосредоточенность на определённых делах. Митчелл принимает живое участие в устранении последствий взрыва, не только не уходя в тень на фоне столь громкого происшествия, но и в два раза активнее привлекая к себе внимание. Не тот человек, что будет прятаться по углам, как было в случае с Россом Такером, чья репутация значительно пострадала после истории с незаконными застройками и взрывами на севере Иллинойса. Митчелл, на этот раз, точно знает, что это не пиар, и его вины в случившемся нет, потому так уверенно выступает на публике, не отказываясь общаться с журналистами, а активно раздавая комментарии и делясь своим мнением с окружающими. Такер тоже мелькает в средствах массовой информации, но гораздо реже, и продуктивность его выступлений стремится к нулю. Его рейтинги, как проседали, так и продолжают проседать, а решения жители штата находят крайне непопулярными. Расследование этого дела проходит стремительно. Виновные наказаны. О том, что за организацией террористического акта стоят сицилийские скорпионы, становится известно всем, без исключения. Об этом прямо говорят в новостях, но слегка искажают всю остальную информацию. Например, о том, что виновный был наказан не руками силовиков, и не при попытке к бегству они его уничтожили, как гласит официальная версия. О том, что убийца прихватил на память о погибшем определённый трофей, история тоже умалчивает. Знать, что кто-то срезал с убитого кусок татуированной кожи, общественности не обязательно. Вся история с этой предвыборной гонкой — одна сплошная мутная вода, погружаться в которую лишний раз себе дороже, потому никто особо и не стремится, а те, кто уже рискнул, прекрасно понимают, чем может обернуться излишняя, никому не нужная откровенность. Спрингфилд ничем не отличается от Чикаго. Здесь все точно так же продаются и покупаются. Нужно только уметь делать своим собеседникам выгодные предложения, от которых невозможно отказаться, а этим умением Митчелл обладал всегда. Чего у него не отнять, так это таланта к общению и нахождению общего языка практически со всеми, кроме, пожалуй, отдельных, особо привередливых экземпляров, упоминание которых в наших разговорах нежелательно, но естественно. Эллиас Кронберг — слишком яркий эпизод в нашей жизни, чтобы не обратить на него внимание. Тот, кого Тозиер иначе, как маленькой, лживой сучкой не называет. Забавно, если принять во внимание, что Кронберг, пусть и самый младший из всех членов своей семьи, на маленького не тянет ни ростом, ни возрастом. Полностью погрузившийся в личную трагедию, он больше не попадается нам на глаза, не жаждет прорваться в отель с пистолетом в руках, не идёт по пути отчаяния и не стремится разделаться с Митчеллом. Напротив, старается держаться в тени, не напоминая никому о своём существовании. В отличие от его родителей, считающих своим долгом и чуть ли не святой обязанностью влезть туда, куда их не просят. Ладно, стоит признать. Маркус Кронберг, будучи мэром города, просто не может остаться в стороне и промолчать, потому его звонок Митчеллу вполне оправдан. Они разговаривают более десяти минут, притом, Митчелл, по большей части, молчит, а вот Маркус там, похоже, язык стирает, пытаясь выпросить прощение за то, что позволил подобному случиться, и едва своими руками не угробил идеального — в его глазах — губернатора. Более того, он не ограничивается телефонным разговором и приглашает Митчелла на личную встречу. Всё ещё не теряет надежды на то, что Тозиер проникнется их семейством. Хотя, в свете последних событий и истерических воплей Эллиаса, желавшего Тозиеру сдохнуть, это практически нереально. Я почти уверен, что ответом на щедрое предложение Маркуса станет отказ, но Тозиер умеет удивлять. — Я согласен с вами встретиться. Думаю, нам есть, что обсудить, — произносит спокойно и уверенно. Вскидываю бровь, задаваясь безмолвным вопросом. Тозиер усмехается, давя в пепельнице окурок и улыбаясь уголком губ. — О чём ты собрался с ним разговаривать? — спрашиваю, нахмурившись, когда Митчелл обрывает звонок и кладёт телефон на стол. — Обо всём на свете. Об угрозе терроризма, о новом законопроекте, запрещающем свободную продажу оружия, — загибает пальцы, старательно перечисляя темы. — О воспитании детей, не понимающих, как нужно вести разговоры в цивилизованном обществе. Два деловых человека всегда сумеют договориться и отыскать общий язык. — Готов поспорить, что с куда большим удовольствием ты встретился бы именно с невоспитанным ребёнком и отходил его ремнём по заднице, — замечаю и тут же добавляю. — Разумеется, исключительно в воспитательных целях. — Не обязательно браться за ремень. Хватило бы и ладони, — хмыкает. Я закатываю глаза. — Ты грёбанный мазохист, Митч. Знаешь об этом? — Догадываюсь. Периодически. Очередные эмоциональные качели, на которых он не прочь покататься. Как и всегда. Никак не может определиться со своим отношением к младшему Кронбергу. То его тянет к этому человеку, то как будто бы наплевать, то тянет снова, а потому он возвращается мыслями к тому, кого вроде бы выбросил из головы. Представляет вон, как перегибает деточку через колено и по заднице шлёпает. То ли ремнём, то ли ладонью. Естественно, во время встречи со старшим поколением Кронбергов он об этом не скажет, но думать о вечно раздражённом, злобном, временами даже агрессивном существе вряд ли перестанет. Вся суть доминантного альфы. Если он обратил внимание на что-то или на кого-то, он должен это получить. Пусть даже мимолётно, но обладать. Потом он сам интерес потеряет, но сначала необходимо удовлетворить охотничий азарт, которого у Тозиера в крови хуева тьма. Ни Маркус, ни Митчелл, похоже, не любят долго ходить кругами, а потому встреча их проходит уже на следующий день. Кронберг-старший приглашает Тозиера на обед. Бизнес-ланч в каком-то аутентичном ресторанчике, расположенном рядом со зданием мэрии. Место, где Маркус обедает каждый день, и где потрясающе готовят кофе. И что-то там из блюд, судя по отзывам в интернете, которые читаю без особого интереса, но ради расширения кругозора. Внешность Маркуса Кронберга не столь яркая и запоминающаяся, как у его младшего сына. Разумеется, в их семье только одна белая ворона, притягивающая к себе повышенное внимание. Однако, что-то общее между ними просматривается, определённые фамильные черты видны без труда. Маркус ухоженный и, как принято говорить, очень дорогой омега. Выглядит неброско, но при этом понятно, что каждая его шмотка стоит целое состояние. Волосы тёмно-русые от природы, коротко стрижены, осветлены и побывали в руках явно умелого колориста, высоко оценивающего свои услуги. Заслуженно. С таким-то умением красить, чтобы всё смотрелось естественно, а волосы не были убиты в ноль. Он пахнет морем. Свежий ветер и немного соли, стягивающей кожу. Он пахнет Швецией, в которой жил лишь в самом раннем детстве, а после родителей волей судьбы занесло в Штаты. Может, когда-то они и планировали перебраться в другую страну, но потом оставили эти мысли и осели здесь. Маркус Кронберг серьёзный, собранный, с проницательным, цепким взглядом. Его улыбки сдержанны, но не так уж натянуты, а вполне искренни. В рассказах Эллиаса он выглядит сущим монстром, готовым пожирать детей на завтрак, обед и ужин, запивая это всё кровью девственников, но, по сути, общение с ним куда приятнее, чем с его сыном. Возможно, всё дело в том, что он не строит из себя невесть что, не пытается кичиться ни правильностью своей, ни тем, что с криминалом так или иначе оказывается связан. Он честно признаёт тот факт, что неоднократно шёл на сделки с совестью и не всегда поступал, как правильно, что искал выгоды для себя и своих близких. Он поразительно откровенен, но это почти подкупает. Если бы не моя повышенная подозрительность, призывающая не доверять никому, я мог бы им проникнуться и поверить сдержанным улыбкам, проникновенной речи и тёплым взглядам. Митчеллу адресованы только такие. В тех, что обращены ко мне, есть доля недоверия. Кажется, мы оба друг друга в чём-то подозреваем. От обсуждения прерванного выступления они плавно переходят к обсуждению тонкостей построения политической карьеры. Маркус откровенничает о том, что изначально ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы влиться в этот поток, и чтобы его не растоптали в самом начале. Рассказывает о курсах актёрского мастерства, которые посещал, рассказывает о том, что быть омегой, даже доминантным, в политике — дело неблагодарное. Ничего удивительного в том, что они с Тозиером разговаривают на одном языке, нет. Доминант доминанта, как говорится... Особенно, если они на одной волне и на один результат нацелены. Одним фактом своего существования Маркус в пух и прах разбивает теорию о том, что доминантные омеги серые и не слишком примечательные внешне. Хотя, я ведь не видел его в раннем возрасте. А доминантные омеги, как известно, расцветают лишь после того, как находят своего альфу. Истинные — или хотя бы просто совместимые, по-настоящему любящие — альфы их буквально преображают, и серые птички меняют оперение, становясь соблазнительными и яркими. Тот самый случай, о котором принято говорить, что любовь меняет, даря крылья и внутренний свет. Пообедав, они не торопятся расставаться. Маркус предлагает прогулку в парке, и Митчелл неожиданно соглашается, ловя ещё один удивлённый мой взгляд, но снова никак не комментируя происходящее. Помимо меня, за ними неотрывно следует несколько телохранителей Маркуса. Тихие и бесшумные, как тени. Прирождённые убийцы, как мне кажется. Собственная подозрительность не даёт покоя. Постоянно за одну и ту же мысль цепляюсь. За осознание того, что Маркус сына своего любит до безумия, а потому может ради него на всё, что угодно пойти, в том числе и на преступление. Заманить неугодного деточке альфу в ловушку, прикончить его, а после повесить это убийство на скорпионов, раз уж они так удачно засветились. На Кларка, объявленного ныне в розыск, и скрывающегося от правосудия. Мои мысли все, как одна, в одном направлении летят, но Маркус Кронберг, похоже, действительно жаждет не в конфронтации с потенциальным губернатором вступать, а отыскать с ним общий язык и сделать своим единомышленником, независимо от того, сумеет он свой план провернуть полностью, или же только частично. Удастся ли доминанту дожать другого доминанта и уложить одного из своих сыновей в чужую, весьма широкую и гостеприимную постель, куда Митчелл, возможно, и обоих бы затащил, а не только одного. Учитывая его любовь к групповой ебле, я бы не удивился вообще ни разу. Но тут уже Кронберги не одобрили бы. Не ожидающий ничего особенного от этого разговора, Тозиер оказывается приятно удивлён. Расстаются они крайне довольные друг другом. Мне же на ум приходит растиражированная народная мудрость о том, что, если ты хочешь знать, как будет выглядеть в старости омега, посмотри на его папу. Что ж, если опираться на это утверждение, получается, что Эллиаса ждёт весьма и весьма позитивное будущее. Может, с годами станет рассудительнее и мудрее, перестанет вспыхивать, словно спичка, от каждого слова, которое ему не нравится. Может, перестанет кидаться на окружающих с обвинениями и ставить себя выше других. На самом деле, его личность — тема для разговора более чем благодатная. Инициатором его, как ни странно, именно Тозиер выступает, задавая множество наводящих вопросов, а после внимательно вслушиваясь в каждое слово, сказанное собеседником. Маркус рассказывает ему не только о Эллиасе. Они действительно погружаются в тему воспитания детей, а потому я узнаю о семье Кронберг всяко больше, чем планировал узнавать, в принципе. О старшем сыне-альфе, который надумал делать предложение своей глубоко беременной пассии, о среднем — омеге, отучившемся на архитектора, но вместо того, чтобы работать по профессии, позиционирующем себя, как блогера. О младшем, Эллиасе, который с самого раннего возраста поражал родителей нестандартными решениями во всех сферах своей жизни. Из этого разговора становится ясно, что Тозиеру плевать на любвеобильного альфу. На омегу-инфлюенсера, гребущего миллионы за посты в инстаграме, плевать не меньше. А вот диагноз самого младшего вызывает у него живой интерес. Все эти странности, которые и меня не оставляют равнодушным, но… Как ни крути, а я не медицинский работник. Ставить диагнозы и искать методы лечения — не мой профиль. Тозиер же слушает так внимательно, словно лично у его постели собрался сидеть днями и ночами, искать по всему миру лучших врачей и надеяться, что они хрупкое ядовитое растение сумеют выходить. И тогда оно будет от феромонов альф не блевать, а течь. Особенно от феромонов определённого альфы. Может, ему вполне хватит одного раза, чтобы в полной мере пресытиться новым трофеем и потерять к нему интерес, но пока он под влиянием охотничьего азарта, и это более чем очевидно. Глупость, конечно, несусветная, если учесть, что предки Кронберга сами не пальцем деланы, а потому могли и собственными силами детке нужного специалиста отыскать. Пытались же. Неоднократно. Так и не смогли. — Ничего не говори, — произносит Тозиер, заметив мой ироничный взгляд, когда мы остаёмся наедине. — Папаша тебе явно понравился больше, чем сын. Располагающий и словоохотливый. Такой обманчиво уютный омега, который может накормить плюшками собственного приготовления под настроение, а может и к стенке прижать, держа за горло, если что-то не по его хотениям пойдёт. — Они мне нравятся абсолютно по-разному, — не отрицает. — Маркус, как человек и собеседник, весьма занимателен. — А его сын? Чем занимателен его сын? Тем, что на хер тебя послал неоднократно? Или ты только мыслями и фантазиями о нём ограничился? Думается мне, хотя бы раз, но пытался... Молчание, ставшее ответом, лишь подтверждает мою теорию. Конечно. Подобного поворота следовало ожидать. Это же Митчелл Джеффри Тозиер, который никогда не упустит возможность и очередного омегу, который хоть сколько-нибудь его зацепил. Он же обязательно на нём попытается свои чары опробовать и задушить ебучими феромонами, от которых моя голова неоднократно адской болью взрывалась. Вполне возможно, что такая же участь постигла и Кронберга. Вот только его неприятие большинства альф и их феромонов сыграло злую шутку с Митчеллом. Вместо симпатии и готовности идти за ним на край света он получил от Эллиаса отторжение, умноженное в несколько раз, и чётко отобразившееся в сиреневых глазах пожелание съебаться нахуй. Митчелл хранит молчание несколько дней, а возвращается к этому разговору только теперь, когда в нём слишком много алкоголя, а, значит, и откровенности. Вечер накануне моего дня рождения мы проводим в баре, расположенном прямо в отеле, на первом этаже. Митчелл пьёт красное вино, притом, пьёт его довольно активно. Пока Харлин, решивший поддержать его в выборе напитка, цедит содержимое одного бокала, Тозиер умудряется прикончить четыре. Харлин чуть зло прищуривает глаза, внимательно наблюдая за Тозиером, шепчет мне на ухо: — Ты же не позволишь ему убить свою репутацию? Ещё немного, и его нужно будет увести отсюда. Во избежание... — Знаю, — отвечаю шёпотом, повернувшись к нему и, воспользовавшись тем, что Митчелл смотрит по сторонам, а не на нас, мягко целую его в щёку. — Уведём. Он не наломает дров, всё будет нормально. — Надеюсь, — вздыхает тяжело. Понимаю причины чужого беспокойства. Харлин слишком много сил вложил в создание легенды этого человека, в его образ. В раскрутку созданной идеальной картинки. И он совершенно точно не готов к тому, что его старания будут разрушены в мгновение ока всего одной пьяной выходкой. Чем больше Тозиер пьёт, тем выше риск того, что натура доминанта пожелает каких-то адреналиновых выплесков, а пьяные драки в баре с первым попавшимся под горячую руку мудаком или спонтанный отсос малолетки в сортире явно не входят в топ поступков, способствующих росту рейтинга определённого кандидата. Каждый из этих пунктов — предвестник возможного краха. Бокал резко опускается на барную стойку, моментально привлекая внимание. — Знаете, почему я не оставил его под завалами, а всё-таки решил вытащить оттуда? — задаёт крайне внезапный вопрос. — Ни единой догадки, — честно признаётся Харлин. — Почувствовал вину. — За что? — интересуюсь, понимая, что откровенность Митчелла со мной столь же относительна, как и моя с ним. Большую часть секретов мы друг другу открываем, но есть то, о чём хочется умолчать. — С ним что-то не то, — произносит. — Сложно объяснить, но я действительно чувствую нечто странное, необычное. Он действительно был не в восторге от твоей идеи о том, что спасать меня должен именно он. Его это бесило, но он пытался. — И? — Он реагирует на мои феромоны не так, как должен реагировать типичный омега. И не так, как реагируешь ты, Гил. У него от них не просто головная боль начинается. Уверен, именно из-за них он потерял сознание. — То есть ты... Пытался всё-таки на него воздействовать? — Да. Пытался. Легко и просто. Без сожаления, надменно. Как достижение, которое на деле совсем не. При мысли об этом становится не по себе. Даже немного неловко. Перед Кронбергом. Не за себя, но за своего работодателя. Эллиас ведь действительно не лгал о своих проблемах со здоровьем. Маркус полностью подтвердил его слова. И о том, что раньше запах был. И о том, что альфы вокруг его сына вились в огромном количестве, желая прибрать к рукам поразительно красивое, уникальное в своём роде создание, так непохожее на других. Штучный образец. Эллиас не особо-то альф к себе подпускал. Маркус ни слова не говорит об Анселе Бернадотте, и это наталкивает на некие подозрения, высказывать которые вслух не спешу. Не упоминает, будто его никогда и не было, в то время как официальная информация гласит: единственный, с кем Эллиас в юности был связан отношениями — Фернандес. Ранняя яркая любовь, завершившаяся трагически, но не пережитый стресс и не шок стали тогда причиной исчезновения запаха. Кронберг-младший потерял природный аромат лишь несколько лет назад. Спонтанно. Стремительно. Резко. И о том, что открылась какая-то странная непереносимость чужих феромонов, от которых ему плохо. Но я не сказал об этой особенности Кронберга Митчеллу, и тот решил пойти проторённой дорогой, воспользоваться проверенными методами. Не думаю, что он жаждал прямо там добиться именно сексуального возбуждения от Кронберга. Не та ситуация. Не те обстоятельства и антураж. Крайне непоследовательно и тупо провоцировать в омеге всплеск желания, когда рядом творится сущий ад. Однако, попробовать подавить его сознание, пробудив симпатию к себе и манипулируя им в угоду своим стремлениям, вполне мог. Если бы не определённые обстоятельства. Жаждал превратить Эллиаса в свою марионетку хотя бы на время вынужденного сотрудничества, но получил непредсказуемую, далёкую от стандарта реакцию. — И? — многословно. Пиздец, как. — Пытался, — повторяет уверенно, с долей вызова. — С самого первого дня пребывания в Спрингфилде. Но, как оказалось, его сознание для меня закрыто, а феромоны пробуждают не симпатию, а тошноту. Неудивительно, что он от меня, как от чумы шарахался и вечно зубами скрипел, стоило только попытаться с ним наладить контакт. — И? К каким выводам ты пришёл? — Слышал когда-нибудь, что обычными феромонами можно убить человека? — Нет. — Вот и я не слышал, а тут своими глазами эффект увидел. Тёмные — отдельный разговор, но обычные... Даже самая низкая совместимость не даёт такого результата. Головная боль — да, но обмороки — это уже перебор. При этом Маркус говорит, что с анализами всё прекрасно, и детку можно хоть сейчас в космос отправлять. Опять же, по мнению врачей. Реальность кричит об обратном. — Ты планируешь вмешаться? — Нет. Пока. Кто знает, что будет завтра? — Тогда какое тебе дело до его жизни? — Наверное, ощущаю какую-то ответственность за случившееся, — неопределённо машет ладонью в воздухе. — Глупость, но как есть. Если бы я не обнял его тогда... — Обнял? — моя бровь удивлённо ползёт вверх, и я даже не пытаюсь сделать вид, что меня сказанное не удивляет. — Обнял, — повторяет эхом. — Спонтанно, без какого-то умысла. Перекрытие рухнуло. Не схвати я Кронберга вовремя и не оттащи в сторону, ему бы башку проломило. И вместо красивого сволочного омеги был бы только не слишком симпатичный омежий труп. При том, что наше общение не сложилось с самого начала, мне не хотелось, чтобы всё закончилось подобным образом. Если бы он не потерял сознание, мы сумели бы выбраться гораздо раньше. Поверь, Гиллиан, всё сложно. Даже для меня. Особенно для меня. — Может, попытаешься объяснить? — Не буду. У меня нет подходящих слов. И мыслей нет. А грузить вас сомнительными размышлениями не хочу. Просто... Мне всё, что с ним происходит, кажется странным и почему-то задевает сильнее, чем должно. Не знаю, почему. Снова обращается к бармену. Бутылка вина менее, чем за час, но ему плевать. Слишком сильно сосредоточен на своих размышлениях и попытках отыскать логическое объяснение чужим диагнозам. Харлин по-прежнему смотрит на него с подозрением, ожидая подвоха. Напряжённый, как натянутая струна. Но Митчелл не пытается искать приключения на свою задницу. Разделавшись с содержимым бокала, просит счёт. Расплачивается, оставляя щедрые чаевые, и поднимается с места. — Тебя проводить? — спрашивает Харлин, всё ещё очень хмурый и сосредоточенный. — Только если хотите оказаться в моей постели, зайки, — произносит Тозиер, усмехнувшись; выпитое всё же не проходит даром, с языка срывается то, что в трезвом виде он старается в себе задавить и лишний раз не упоминать. — Если нет, провожать не нужно. Бутылка вина с ног меня не свалит. Серьёзно. Дорогу к своему номеру я найду самостоятельно. Он смотрит на нас пристально, с повышенным вниманием, буквально насквозь обоих прожигая. Ждёт ответа, подсознательно надеясь на то, что мы пойдём с ним. Хотя бы раз. Однако, молчание затягивается, и, в данном случае, служит не знаком согласия. Оно напряжённое. Оно мучительное. Оно неловкое. Это понимает каждый из нас. Тозиер не исключение. Не настолько он пьян, чтобы сказанное списать на помутнение рассудка. — Митчелл, — звучит предостерегающе. — Шутка. Снова усмехается и, не сказав больше ни слова, покидает бар, оставляя нас вдвоём. Пауза затягивается. Тяжёлая и раздражающая. — Прости за это, — выдыхаю, нарушая молчание. — Тебе не за что извиняться. Он не сказал ничего такого, что смогло бы меня удивить. Приятным предложение не было, но и до глубины души не поразило, — хмыкает Харлин, отставляя бокал и проводя кончиками пальцев по стеклянному краю. Он делает вид, будто ему совершенно наплевать. Будто слова Митчелла прозвучали для него фоновым шумом, а не чем-то вроде оскорбления, но по факту это не совсем так. Для Харлина подобные замечания не триггер, но ничего лестного в них он не видит. В очередной раз приходит к выводу, что его профессиональные достижения на ноль умножили, а его самого в доступные шлюхи записали. Открыто он об этом, конечно, не скажет, но все его чувства и переживания буквально на лице написаны, и их от меня ему не утаить. Мой день рождения всегда был синонимичен слову «пиздец». Этот, похоже, не исключение. Мы не задерживаемся в баре надолго. Уходим практически сразу после Митчелла. Он игнорирует лифт, поднимается по лестнице, время от времени притормаживает, проводит ладонью по лицу усталым жестом. Прихватывает волосы, то и дело отбрасывая их от лица. Кажется, выпитое всё-таки не проходит для него даром. Кажется, он всё-таки плохо знает себя и возможности своего организма. Понятно, что для альфы бутылка вина не такая уж большая доза, особенно, если учесть, что Тозиер может тот же объём крепкого алкоголя выпить и не опьянеть. Умение пить и не превращаться в уработанное говно — ещё один крайне ценный навык в деловых кругах. Столь же поощряемый, как и умение играть в гольф. Но я не припоминаю случаев, когда Митчелл напивался бы так стремительно, опрокидывая бокал за бокалом, забыв о том, насколько коварным бывает вино. Кажется, что выпитое не даёт никакого эффекта, а после алкоголь бьёт по мозгам, и тело моментом становится ватным. Ноги заплетаются. Мир кружится перед глазами, отказываясь замирать в статике. Кажется, именно это сейчас и происходит с Митчеллом. Переглянувшись, мы с Харлином понимаем друг друга без слов. Он чуть заметно кивает и ускоряет шаг. Мы перехватываем Митчелла под руки, не позволяя ему осесть на пол, прямо посреди одного из лестничных пролётов. Он осклабляется, но ничего не говорит. Сказать ему нечего, да и рот открывать сейчас не желательно, поскольку я вижу, как старательно он борется с тошнотой. Мой праздник ведь не мог сложиться иначе? Не мог ознаменоваться каким-нибудь приятным событием? Верно же? Мой праздник обязательно должен был начаться с какой-то хуйни. Например, с сопровождения, налакавшегося за считанные мгновения Тозиера, до дверей его номера, а после — до туалета. Достав из кармана Митчелла ключ-карту, бросаю его Харлину. Он идёт впереди, открывает дверь, и я заталкиваю Митча внутрь, радуясь, что мы никому на глаза не попались, и завтра все газеты не будут пестреть сообщениями о том, что кандидат в губернаторы смачно заблевал лестницу в элитном отеле. Желание сделать это без труда прочитывается на лице Тозиера, а потому я совсем не удивляюсь, когда первое, что он делает, оказавшись в номере — это объятия с унитазом. Ёбаная сомнительная романтика ситуации, когда твой наниматель блюёт в сортире, а ты держишь его за волосы, чтобы он не испортил свою идеальную укладку, при этом не испытываешь отвращения к происходящему. Напротив, находишь это естественным и почти закономерным. Кто, блядь, если не я? Попутно прокручиваешь в голове мысль о том, что новый начальник охраны должен быть таким же, как минимум. Чтобы готов был, к чему угодно. Быть, сука, рядом и в минуты триумфа, и в минуты, подобные этой, при этом не тонуть в чувстве брезгливости, а воспринимать всё, как само собой разумеющееся. Всё так же, без слов, протягиваю ему стакан воды, чтобы прополоскал рот и избавился от омерзительного кисловатого послевкусия. — Вино было паршивое, — произносит Тозиер, продолжая сидеть на полу и крепко сжимая в ладонях стакан. — Что на тебя нашло, Митч? Вопрос актуальный. Слишком непривычно видеть его настолько расклеившимся и почти разбитым. Слишком непривычно видеть его настолько пьяным, потерявшим контроль над собой, отпускающим сомнительные шутки не потому, что действительно посчитал их уместными, а потому, что просто не успел вовремя прикусить язык. Ладно, настолько пьяным всё-таки видел. Когда-то давно. Таким заебавшимся — едва ли. То ли я раньше невнимательно смотрел, то ли, правда, не случалось этого. Его глаза прикрыты. Тщательно прополоскав рот, теперь пьёт воду маленькими глотками. Не спешит с ответом. Пожимает плечами. — Может, завидую? — произносит, спустя время. — Чему? — Кому, — поправляет. — Вам. Обоим. Знаешь, иногда чужое счастье действительно мешает спать и бьёт очень больно. Особенно, когда это счастье прямо перед тобой, и есть какое-то чувство сопричастности, соседствующее с пониманием, что тебе от этого пирога ни кусочка не достанется. Ходи рядом и облизывайся, и вали дрочить в гордом одиночестве, пока другие люди обществом друг друга наслаждаются. — Это не повод отпускать подобные комментарии, — говорю, захлопнув крышку унитаза и присаживаясь на неё. Лучшее, сука, место для ведения переговоров. Сортирный король и его подданные, сидящие на полу. Ассоциация. Весь сегодняшний вечер — сплошное дерьмо, так что антураж самый подходящий. Без шуток. Кривая ухмылка на губах Тозиера больше напоминает трещину или порез, проходящий по коже. Только что не кровоточит. — С каких пор? — Что именно? — С каких пор ты в святоши заделался, Ллойд? Ты же всегда был беспринципным, без тормозов совершенно, а теперь семья — святое, омега — один и постоянный. Может, и в церковь ты теперь ходишь не для того, чтобы на фрески разноцветные глазеть, а реально молишься и просишь все грехи твои отпустить? — Митчелл, ты перегибаешь. Злость во мне медленно, но уверенно поднимает голову. Митчелл знает, какими словами вывести меня из состояния равновесия, и он их озвучивает. Он всегда был таким. Далёким от святости и открыто презирающим тех, кто к ней тянется. Он всегда считал их лицемерами, скрывающими в себе полнейшую мерзость. Всегда любил кусать своих оппонентов, задевая их, тыкая раскалённым прутом в уязвимые места. Сколько раз за время знакомства он напоминал мне о прошлом, упрекая им? Смеялся над проблемами с алкоголем, оставшимися в прошлом, но висящими надо мной вечно дамокловым мечом. Сколько раз, в принципе, пытался ударить больнее? Не физически, но словами. Сам он точно не святой, даже рядом с ними не стоял. — Не надоело на одно и то же ебало смотреть, когда он под тобой скулит? — Ещё пара таких фраз, и смотреть я буду на твоё ебало. Разбитое, — говорю холодно. — И что там твои избиратели подумают, меня мало трогает. — Или это ты теперь под ним скулишь, забыв о своих вечных принципах, за которые так хватался? Ведёшь себя, как конченная шлюха, хотя мне вечно в глаза тыкал тем, что никогда и ни за что, а сам ничем от других омег не отличаешься. Звук пощёчины громкий, звонкий. На коже след ладони отпечатывается, а на разбитой губе капля крови выступает. Тозиер слизывает её. По щеке кончиками пальцев ведёт. Как будто не до конца верит, что я решился на подобный шаг. Позволил себе укусить хозяина. Тупая собака, отбившаяся от рук, заслуживающая наказания. Никогда прежде ведь у нас такого не случалось. Всегда чёткое разделение шло. Никакого проявления эмоций с моей стороны, лишь насмешка в ответ, но никак не агрессия и не ярость, не рукоприкладство. Пощёчина — это уже не просто грань. Это поступок за гранью. Ухмылка ещё шире, циничнее и злее становится. — Забываешься, Гил. — Я предупреждал. Ты отказался слушать и слышать. — Нет, правда. Неужели не приелось ещё? — По-твоему, лучше до старости лет хер в каждую встречную дырку совать, даже ту, что от пончиков, а сдохнуть в гордом одиночестве? Или как мистер Хэфнер позориться, живя в преклонном возрасте в окружении юных омежек, которые тебя ненавидят, но за бабки готовы облизывать сморщенный плохо стоящий хуй? — Ему многие завидовали. — При жизни. А умер, и говно изо всех щелей полезло. Никакой сказки, только грязь. — Эх, Гиллиан, Гиллиан. — Что? — Вечно меня упрекаешь в том, что я бью наотмашь, не щадя, а сам то же самое делаешь. — У меня был отличный пример перед глазами. Равнялся на лучших, у них же учился, — парирую, отнимая у него опустевший стакан Его глаза всё ещё прикрыты, ресницы чуть подрагивают. Здесь слишком светло, слишком ярко. Так, что безжалостный свет практически режет по глазам, причиняя ему дискомфорт. — Из твоих уст это всё звучит куда более жестоко. Человек, прекрасно знающий, кто именно мне нужен, учит меня жизни и упрекает, что я не могу выбрать себе одного омегу. Я, Гиллиан, могу. И давно выбрал, но только этому омеге оказался не нужен, несмотря на то что в учебниках вечно пиздят о том, как круто быть доминантным. Их же все любят, все их воле подчиняются. И не моя вина в том, что у меня нет постоянного партнёра. Просто так сложилось, что я люблю обречённые случаи выбирать. Не тех, кто с радостным визгом на шею мне кинется и станет ноги целовать, степень своего восторга демонстрируя. А тех, кто об меня ноги вытрет неоднократно. Ты тому великолепный пример. Я знаю, что ты всегда готов протянуть мне руку, готов пожертвовать жизнью ради меня, но только, как друг. А вот ответить взаимностью, увы. — А ты теперь вечность будешь об этом думать? Как ванильная сучка тонны соплей разводить из-за того, что какой-то тупой омега отверг? — Самокритично. Но ты же сам знаешь, что ты не тупой. — Но и не стою того, чтобы из-за меня годами страдали. Неужели ты и дальше собираешься свои переживания пестовать? Вены ложкой резать, рыдать по ночам и всем рассказывать, какой я уёбок неблагодарный? Тебе же тридцать с хером лет, Митчелл. Ты не прыщавый школьник в пубертате, чтобы по такой херне загоняться, тем более такие показательные выступления устраивать. — Тебе не понять. — Я всё прекрасно понимаю, но не стану поощрять нытьё. Ты не тот человек, которому позволено тратить время на такие мелочи. Тебя со свету хотят сжить, а ты тонешь в рефлексии. Не люблю драму ради драмы, а сейчас ты откровенно переигрываешь. Веки подрагивают. Широко распахивает глаза, впиваясь в меня взглядом. Протягивает руку, перехватывает за запястье, гладит выбитые на коже чешуйки. Змеи скалятся, демонстрируют клыки, обещая впиться ими в противника, запустив яд в кровь. Змеи не терпят, когда на них нападают. Они обязательно кусают в ответ. — Тебе говорили когда-нибудь о том, какой ты жестокий? — Сотни раз. — А я? — Примерно в девяноста девяти случаях из ста. — Ты пиздец, какой жестокий, Ллойд. Но не был бы ты такой своенравной тварью, я бы на тебя даже не посмотрел. — В таком случае, очень жаль, что я такой. * Отрубается он практически моментально. Стоит только довести его до кровати, как он падает на одеяло, раскинув руки в разные стороны. Какое-то время лежит так, неотрывно, не моргая, глядя в потолок, словно жаждет прочитать на нём ответы на все интересующие его вопросы. Не дожидается. Обнимает подушку, крепко прижимая её к груди. — Побудь со мной, — шепчет. — Митчелл... — Нет, — перебивает, не дав договорить. — Просто побудь. Никаких намёков и двойного дна. Ничего такого. Просто. Сложно всё, Тозиер. Всё дохуя сложно. И сложности эти запрятаны в твоей голове. Ты ведь однажды вбил в неё уверенность в том, что любишь меня больше жизни. Что жить без меня не можешь, что я — твоё всё, и без меня ты загнёшься. У меня нет ни сил, ни желания переубеждать, доказывая обратное. У меня нет сил, чтобы в сотый раз одно и то же перемалывать. Хотя, стоит признать, не понимаю, что во мне такого особенного, чтобы голову терять и годами в себе безответные чувства лелеять, словно драгоценность. — Ненадолго, хотя бы чуть-чуть, — просит, глядя умоляющими глазами. Странное чувство. Непривычное. Самое время ощутить в себе пробуждение папочкиного инстинкта, вжиться в роль, приняв, как данность, мысль о том, что сын мой старше меня. Тридцатишестилетнее дитя, свалившееся на мою голову, и не желающее сползать с многострадальной шеи. Склоняюсь к нему, провожу ладонью по волосам, взъерошивая их и тут же приглаживая. Стараюсь не думать о том, как так вышло, что мои чувства к нему переродились в родственные. Главное — когда? С каких пор появилось это стремление заботиться о нём, но не как о своём альфе, а именно, как о ребёнке, пристально за ним наблюдая и раздавая ненужные ему советы. Много не пей, с плохой компанией не водись, омежек, жаждущих тебя захомутать и сделать своей собственностью, без гондонов не трахай. Хотя, в его-то случае можно и без гондонов. Вряд ли мысль о залёте любовника ввергнет его в шок. Другое дело, что первый попавшийся омега — это всё равно, что признание собственного поражения в поединке с жизнью за счастье. Крайняя степень отчаяния, когда теряешь надежду отыскать достойного спутника и соглашаешься на то, что есть. Главное, чтобы не одному. Безнадёга, как она есть. Он выглядит беззащитным. Именно сейчас. Без привычного блеска, без ставшей синонимом его имени уверенности и властности, прочитывающихся в каждом жесте и взгляде. Сейчас он не похож на себя. Того, каким видят его потенциальные избиратели, конкуренты и пресса. Не тот великолепный образчик доминантного альфы, что украшает собой обложки глянцевых изданий, приколов к воротничку пиджака значок в виде флага Соединённых Штатов, а уставший от жизни и вечных неудач на любовном фронте, самый обычный альфа. Закидывает подушку под голову. Перехватывает мою ладонь, сжимая запястье, не позволяя уйти. — Почему мы не истинные, Гил? Как будто я могу знать ответ на этот вопрос. Для меня самого природа истинности — тёмный лес и тайна, покрытая мраком, но в которой периодически пытаюсь разобраться. Мы не истинные хотя бы потому, Митчелл, что мне не нравятся альфы. Почти. Они притягивают к себе внимание очень редко и очень ненадолго, в то время как омеги вызывают неподдельный интерес. Мы не истинные потому, что твоя любовь, направленная в мою сторону, способна задушить, а я люблю свободу. Не вседозволенность, а некое ощущение... Доверия, что ли? Понимания, что каждый мой шаг не станут отслеживать, не пожелают однажды посадить в золотую клетку и не заставят сидеть там, нихуя не делая, но загибаясь от осознания собственной никчёмности. Потому, что я и рождение детей — несовместимые понятия, а тебе для счастья хотя бы один ребёнок необходим. Целых три причины, найденных сходу. Если начать копать глубже, их триста тридцать три наберётся. Без преувеличения. Однако, вслух я найденные аргументы не озвучиваю. Разжимает пальцы, тянет, ослабляя, узел галстука. Не отвечаю, но опускаюсь в кресло и продолжаю сидеть там до тех пор, пока Митчелл не закрывает глаза, пока его дыхание не выравнивается окончательно, пока он не засыпает мирно. Никаких нелепых ситуаций, как в дешёвых сомнительных сериалах. Он не придавливает меня собой к постели, я не провожу в таком положении всю ночь, Харлин не врывается в номер с воплями, что все здесь твари, и он всегда знал... Ничего подобного не происходит. Я бесшумно поднимаюсь, подхожу к кровати, поправляю подушку у Тозиера под головой. Он в одежде, а потому вряд ли замёрзнет. Одеялом сверху не укрываю. Просто гашу свет, предварительно оставив на прикроватном столике стакан воды и таблетку от головной боли. Выхожу из номера. Харлина в номере Митчелла нет, ключ-карта лежит на тумбочке в спальне. Как давно он нас оставил — неизвестно. Видимо, почувствовал себя лишним и решил удалиться. Может, лучше меня ощутил истинные настроения Тозиера. Его ревность и зависть, о которой сказано было открыто, без утайки. Харлин, как ни крути, гораздо проницательнее, чувствительнее и восприимчивее к переживаниям окружающих людей, нежели я. В наш номер вхожу, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить его, если вдруг он уже спит. Не спит. Лежит поверх одеяла, пролистывая что-то в читалке. Заметив меня, откладывает электронную книгу в сторону. Приподнимается, опираясь на локти. Про себя отмечаю, что в душе он ещё не был, не переодевался даже. Только галстук распустил и верхнюю пуговицу на рубашке расстегнул. — Ушёл так тихо, по-английски, ни слова не сказал. Не предупредил. А, что, если бы я решил остаться с ним? Или ты уверен, что я бы этого не сделал? Неужели доверяешь? — звучит грубо. Настолько, что меня самого слегка передёргивает от этих интонаций, к нему обращённых. — А должен сомневаться и к каждому столбу ревновать, сгрызая ногти до мяса? — в тон мне отзывается, хотя голос подрагивает; слышно, что мои слова задевают и делают больно. — Если ты, правда, хочешь к нему, иди. Я не стану удерживать и умолять со мной остаться. Если тебе нужно, если ты реально так в нём нуждаешься... Иди. Те же пощёчины, что и в общении с Тозиером, но словами. Я — ему, он — мне. Всё не то и не так, как должно быть, но вечное проклятье паршивого дня рождения даёт о себе знать. У меня всё не как у людей. Именно сегодня всё с первых минут наступившего дня идёт через жопу. Сначала эта фраза, брошенная Митчеллом, потом его откровения, набившие оскомину, но которыми он меня травит постоянно, укоряя в том, что я такая сука бессердечная. Не того люблю, кого должен. Не того, кого надо. Нужно ведь себя переломать к хуям и прогнуться под человека, которого не любишь. Просто для того, чтобы он, блядь, был счастлив. А на себя и свои эмоции забить. Зачем думать о себе, если можно думать о других и быть хорошим в их глазах? И ладно, если бы для всех, но и здесь засада. Хорошим вообще для всех стать невозможно. Хотя бы кому-то одному всё равно поперёк глотки торчать будешь костью. Это аксиома. Хочется что-нибудь разбить. Так, чтобы порция отрезвляющей боли мозги на место поставила. Чтобы выступила кровь, и запах её тоже привёл в чувство. Хочется нахуй вычеркнуть этот день из памяти. Перешагнуть через него. Проснуться в завтра. Отмотать назад колкие фразы, которыми раню человека, не заслуживающего подобного обращения к себе. Разбить. Рамку, зеркало. Руку о стену. Со всей дури кулаком вмазать по гладкой поверхности и зашипеть от боли, слизать выступившую на разбитых костяшках кровь. Вдох и, сука, выдох. Попытка успокоиться. Попытка отогнать от себя мысли о разрушительной любви, которая причиняет боль. Которая не во мне сидит, но меня душит, травит и уничтожает. Которой меня вечно упрекают, как будто я виноват в том, что у меня есть истинная пара, а кто-то просто идиот, придумавший себе историю любви, поверивший в неё и наотрез отказывающийся посмотреть правде в глаза. Краем глаза отмечаю, как Харлин поднимается с постели. Поправляет пиджак, одергивая. Жду, когда мимо меня пронесётся со скоростью света, натыкаясь на мебель. Когда дверью демонстративно хлопнет, желая одними жестами донести до моего сведения знания о том, как его зацепили слова, брошенные на эмоциях. Закатит дополнительную истерику, которая, наложившись на очередной виток откровений Митчелла, окончательно мою нервную систему на прочность проверит, превратит мелкую неприятность в катастрофу глобального масштаба. Захочет показать, что с особами королевской крови так не обращаются. С особами королевской крови, в чьих венах течёт кровь хладнокровных преступников, тем более. И если я хочу вновь добиться расположения, то должен бежать вслед за ним в ночь, хватать за руки, падать в ноги и умолять простить меня за всё сказанное и сделанное. Практически по секундам его действия расписываю. Хочется выматериться, подобно портовому грузчику, а после действительно въебашить кулаком по стене, не думая о последствиях, и о том, что придётся возмещать убытки за испорченное имущество. Хочется, и с каждым мгновением это желание всё сильнее становится, равно, как и напряжение, буквально звенящее в ушах. Слышу шаги, но не слышу хлопка двери, который должен поставить точку. С шумом втягиваю воздух, понимая, что Харлин совсем рядом. Прямо у меня за спиной. Стоит подумать об этом, и его ладони за пояс меня обнимают, притягивая ближе. Не убегает истерично в неизвестном направлении, не развивает тему ревности, не пытается новый виток скандала спровоцировать. Тёплое дыхание на коже, мягкие губы на шее. Прижимаются деликатно, едва ощутимым прикосновением. Невесомая ласка, от которой под кожей тепло разливается, а напряжение постепенно отступает. Поразительная реакция, ведь совсем не этого ожидаю от Харлина, вспоминая прошлые его выпады. Готовлюсь к тому, что меня морально и эмоционально выпотрошат, намотают нервы на вилку и сожрут их с жадностью, а он из нас двоих куда более тактичным оказывается, готовым на компромисс и цивилизованные разговоры. — Что-то случилось? — спрашивает, целуя за ухом, в то время как ладони под пиджак забираются, прихватывают полы его, предлагая снять ненужную вещь. — Случилось. — И что же? Тозиер наговорил тебе лишнего и задел за живое? — Задел он не меня. Он задел тебя. — А в итоге именно я и оказался виноватым? — его голос звучит удивительно нежно, но в этой нежности нотки металла. Будто хвостами флоггера по коже ведёт. Ласка, что в любой момент может обернуться наказанием. Харлин говорит очень тихо, едва различимо. Чтобы разобрать каждое слово, приходится прислушиваться. Его прикосновения и лёгкий флёр природного аромата успокаивают. Я позволяю снять с себя пиджак. Не протестую, когда тянется к манжетам и расстёгивает запонки. Мы стоим прямо у зеркала. Я опираюсь ладонями на комод, запрокидываю голову назад, прижимаясь затылком к плечу Харлина, и позволяю себя раздевать, попутно баюкая и гипнотизируя сладким голосом. Ничего толком не изменилось в плане моих привычек. По-прежнему ненавижу зеркала, вернее, собственное отражение в них, но сейчас непроизвольно цепляюсь взглядом за увиденное. Ловлю себя на мысли о том, насколько красивый омега мне достался. Нереально, фантастически, безумно красивый. Но внешность его не стоила бы и ломанного цента без того, что эту внешность дополняет. Без его умения чувствовать меня и моё настроение, без его чуткости, без его яркости, как личности, в наличии которой он себе постоянно отказывает, но которая, на самом деле, видна невооружённым глазом. — Не люблю такие вопросы. — Знаю. Они, как нож у горла. Опасные и неудобные. Манипулятивные, если угодно. Любой ответ может к скандалу привести, а мы его вроде как пытаемся избежать. Резко разворачиваюсь, оказавшись лицом к лицу с ним. Ладонь ему на щёку ложится, гладит, на шею соскальзывает. Прихватывает разом и воротник, и пряди волос, и ленту распущенного галстука. — Пытаемся, — соглашаюсь, поглаживая угол его рта подушечкой большого пальца. — И если уж на то пошло, то почему я не должен доверять тебе? Ты отказался от его помощи в течку, когда гормоны любого способны сломать. Что могло бы заставить тебя лечь в его постель сейчас, когда ты всё осознаёшь, а не на поводу у инстинктов идёшь? Риторический вопрос, на который, кажется, не существует ответа. Харлин прав. Наш сегодняшний разговор с Тозиером не из тех, что предшествуют страстной ебле. Из жалости страсть не рождается, а мои чувства состоят наполовину из жалости, наполовину из злости на него за то, что в очередной раз поднял тему, от которой у меня разве что сыпь не появляется, в остальном — полный комплекс аллергических реакций. У нас с ним сегодня скорее, тот расклад, когда хочешь закутать собеседника в плед, напоить горячим чаем вместо алкоголя и уложить спать. Что-то подобное я и сделал. Правда, два пункта благополучно пропустил. Ни пледа, ни чая. Лишь разговоры, не имеющие смысла, и крепкий здоровый сон, в который Митчелл проваливается буквально минут за пять, максимум, десять. — Я понимаю его. Понимаю его чувства, но мы уже говорили об этом однажды. Пусть и не Митчелла обсуждали, а Флориана, — продолжает, не дождавшись ответа. — Любить каждого, кто любит нас, невозможно. Мир не настолько утопичен, чтобы в нём желания каждого исполнялись. Я понимаю потребность Тозиера любить и дарить свою любовь в ответ, но он как будто не понимает, что если это невзаимно , то радости не приносит никакой. А своими постоянными напоминаниями о том, как сильно и как давно, он тебя только сильнее мучает. Боится отпустить, не хочет этого делать, несмотря на показную браваду и постоянные упоминания о том, что скоро он переберётся сюда и будет счастлив. Не секрет, что все люди эгоисты, а потому собственные интересы ставят превыше всего и выгоды хотят, в первую очередь для себя. Я понимаю его, как никто другой, но... Если тебе для счастья нужно будет оставить меня, я не стану препятствовать и отпущу у тому, с кем тебе будет лучше, чем со мной. А он с этой мыслью о необходимости отпустить, пока не в состоянии смириться. Каприз ребёнка, всегда получавшего желаемое. Каприз доминанта, привыкшего полагаться на свой волшебный феромон. Каприз альфы, искренне уверенного в том, что истинность и однополые союзы — блажь, и по-настоящему счастливым омегу делает узел в заднице. Я, правда, способен пропустить через себя все его чувства, но только нужно ли ему какое-то сочувствие? Мне кажется, нет. Ему нужна любовь. Лучше всего — истинной пары, но и в отсутствие оной можно подыскать достойного кандидата. Другое дело, что Митчелл уже устал искать и его запал иссякает стремительно. Проще вцепиться в того, с кем огонь и воду, кто знает все секреты, кто их не выдаст, к кому доверие есть, а период притирки в далёком прошлом остался. Отыскать второго такого же будет очень трудно, а ждать он не может и не хочет, всё время оглядываясь на собственный возраст, который кажется ему запредельным. И чем дольше он остаётся в одиночестве, тем сильнее его угнетает происходящее. — Не советуй поговорить с ним. Разговоры в данном случае не помогают и смысла не имеют. Он вбил себе в голову эту блажь о первом омеге штата, которым я всенепременно должен стать, и сделал это очень давно, хотя во мне рвения и стремления к чему-то подобному не было никогда. Большую часть времени, что работаю с ним и на него, я старался быть холодной сукой, не допускающей мысли об отношениях вообще. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Сосредоточился на работе, а чувства практически уничтожил в себе, и всё равно он решил, что это судьбоносная встреча, а я — тот, кто станет идеальным супругом. Но посмотри на меня, Харлин. Я похож на того, кто будет носиться с пелёнками и детскими смесями вокруг ребёнка, изображая папочку года? Или на того, кто будет по утрам хреначить панкейки, завязывать галстуки своему успешному муженьку и провожать его на работу, одаривая обязательным поцелуем в щёку? Даже, блядь, отдалённо я на такой гибрид не похож. Для меня подобные омеги, как инопланетяне, которых мне не понять никогда и ни за что. Они для меня странные, в чём-то даже пугающие, потому что их стиль жизни прямо противоположен моему. Я не тот, из кого можно вылепить отчаянного домохозяина, папочку и глянцевую картинку, которую хочет видеть Митчелл. Он в этом плане просто слепой придурок, отказывающийся смотреть дальше своего носа и своих нежизнеспособных фантазий. Я не Энджи. Я не хочу быть тенью своего супруга и его постельной игрушкой, лишённой права голоса и хоть каких-то обязательств, кроме удовлетворения чужих потребностей. Я вообще замуж за альфу не хочу. — Не удивлюсь, если в дальнейшем выяснится, что и политическую карьеру полномасштабную, а не теневую, он решил начать ради тебя. Доказать себе и окружающим, на что он способен, каких вершин достигнет, если приложит немного усилий. Может быть, тогда ты оценишь его не только, как человека, но и как альфу. Целеустремлённого, надёжного, способного обеспечить тебе то будущее, которого ты, по его мнению, достоин. Если не хочешь быть супругом теневого короля, вероятно, захочешь стать спутником известного политика, уважаемого и почитаемого в народе. — Не без этого. — Было предсказуемо. Людям свойственно двигаться вперёд под влиянием злости, в попытке кому-то что-то доказать. При этом они не всегда осознают, что другим эти доказательства зачастую не нужны. Я понимаю и тебя. Прекрасно понимаю, потому и гашу в себе приступы ревности, которые, несомненно, есть. И они пиздец, какие сильные. Но я не хочу трепать тебе нервы, не хочу в очередной раз обострять ситуацию, обмазываться ею, как грязью, а потом прыгать, поднимая фонтаны брызг. Это не то, к чему я стремлюсь в отношениях. Слышишь, Ллойд? Или ты хочешь больше драмы и редкую суку под боком, что вечно чем-то недовольна? Могу устроить, но ты же сам в итоге не рад будешь. В глазах зловещий огонёк загорается, будто действительно продумывает варианты того, как мою жизнь разнообразить поистине сучьим поведением. В сторону отбросить всё то, что сейчас между нами есть, и на исходную позицию вернуться, когда вместо нормальных разговоров бесконечная грызня. Презрительное «псина», что сквозь зубы принято цедить, кривясь от отвращения. Остро, цепляюще. В определённый момент времени действительно будоражило. Но нужно ли мне это сейчас? Едва ли. Последние слова на ухо мне выдыхает. Хочет отстраниться и отойти на шаг, но вместо этого прижатым ко мне оказывается. Практически впечатываю его в себя, обвивая руками за пояс, не позволяя вырваться из плотного кольца рук. — Прости, — шепчу ему в губы. Смазанное извинение, которое необходимо, но которое так сложно произнести, потому что осознанием собственной глупости в определённом моменте кроет. Неловко и непросто признавать свои ошибки. Не всегда хочется это делать. Для меня и вовсе — грёбанное испытание. Гиллиан Ллойд не из тех, кто извиняется за свои проёбы, скорее, тот, кто делает ебальник кирпичом и уходит, давая понять, что не считает свои слова и поступки неправильными. Никаких ошибок, просто неудачное стечение обстоятельств, из-за этого собеседник не понял истинный смысл. Но сейчас подобное поведение было бы нелепым. Харлин оказывается жертвой грубых слов, но сам первым идёт на контакт. Если кто-то из нас и должен извиняться, то явно не он. — Слишком много просьб о прощении для одного дня, — хмыкает, распуская мой галстук и наматывая его на руки. — Частично в счёт будущих проёбов. — А они будут? — Я всего лишь человек, так что, несомненно. — Звучит очень оптимистично, — тихо смеётся. — Ты будешь косячить, а я тебя прощать. В этом заключается секрет наших успешных отношений. Именно это я и буду рассказывать сотрудникам дома престарелых, в котором мы встретим закатные дни нашей жизни. — Надеюсь, не в этом. И какого хера мы в твоём сценарии вообще оказались в доме престарелых? — Ты потеряешь память, а я буду каждый день читать тебе дневники, в которых описана история нашего знакомства и любви. Очень трогательно. Не находишь? — Кто-то пересмотрел мыла? — Всего один фильм. — Похоже, тебе и этого с лихвой. И, кстати, почему именно я должен потерять память? — Ты старше. — Мы одногодки. — Квин Морган всегда будет моложе тебя, между прочим. — Но ты не Квин. — Программа защиты свидетелей считает иначе. — Придётся нам что-то с ней сделать, и снова вернуть миру Харлина, — отвечаю, сократив то минимальное расстояние, что разделяет нас, ловя его губы своими. Прижимаюсь к ним с осторожностью, не пытаясь моментально Харлина на первую попавшуюся горизонтальную поверхность уложить, не разрывая его вещи на мелкие клочки. Один из самых невинных наших поцелуев, а, может, и самый. Очень сдержанный, очень нежный. Дыхание горячее, на губах лёгкий алкогольный привкус, и кажется, всего одного прикосновения к ним достаточно для того, чтобы начать пьянеть от близости этого человека, стремительно теряя от него голову. Для того, чтобы собственнический инстинкт вновь проснулся, напоминая о себе, позволяя понять, что, по большей части, я свои реакции на Харлина проецирую. И если бы он остался один на один с Тозиером, я бы стремительно в огне чёртовой ненависти и зашкаливающей ревности сгорел. Хотя, будь я на его месте, я бы не ушёл оттуда. Продолжал бы стоять у него за спиной, жадно ловя каждое слово, сказанное им, каждое слово, им услышанное. Каждый их жест и взгляд, друг другу адресованный, подвергнул бы тщательному анализу, а потом выебал себе мозг на тему того, как много упустил. В очередной раз вернулся бы мысленно к воспоминаниям о том, что в какой-то момент Харлин был с Митчеллом, и, кажется, не так уж плохо они провели время вместе. Накрутить себя слишком легко, тогда как успокоиться, трезво оценить ситуацию и не хвататься каждый раз за прошлое — почти искусство, овладеть которым способны единицы. Споро расправляется с пуговицами на моей рубашке, по одной их из петель вытаскивая. Гладит поверх ткани, не ныряя под неё, но и без того прекрасно ощущается, какие горячие у него ладони. — Скажи мне, Гил, ты уже родился? Мимолётный взгляд, брошенный на наручные часы. — Уже полчаса как. — Значит, тебя можно поздравлять? — Поздравлять? Мне казалось, миру стоит посочувствовать. Такая гадина на свет появилась... Не спорит, но до боли прикусывает мою нижнюю губу. Мстительно. Чтобы чушь не городил. — Это говорит лучший омега из всех, что когда-либо в моей жизни встречался. — Не преувеличивай. — И после этого у меня проблемы с самооценкой? — Я на дух не выношу свои дни рождения, — напоминаю. — Для меня это не праздник. Для родителей тоже, наверное, им не был. — Даже для папы? — Он любил меня, но, думаю, хотя бы изредка ловил себя на мысли, что без меня им было бы лучше. Я не был желанным ребёнком, появление которого планировали долго и тщательно, а потому с нетерпением готовились к его рождению и устроили грандиозный праздник, когда это случилось. Я ускорил процесс заключения брака, к которому оба оказались не готовы, и чем дольше это продолжалось, тем больше разногласий между ними появлялось. Хороший мальчик не исправил хулигана. С каждым годом, прожитым вместе, они как будто сильнее отдалялись друг от друга. Папа всё более блаженным становился, а отец всё больше погружался в свои пороки, и ненависть хлестала во все стороны. Но они не расходились. Чёрт знает, почему. Мишель его, кажется, действительно любил, несмотря ни на что, забыв о себе. Его истинность криво работала, оттого он стелился ковриком к ногам отца, а тот уверенно этим ковриком пользовался, вытирая об него ноги. Когда я родился, он даже не соизволил появиться в клинике, а после неоднократно заявлял, что не планировал выблядка, а потому стоило меня убить ещё в стадии эмбриона. Мишель наотрез отказался делать аборт. Может, зря... Спонтанный сеанс откровений с тем, кто добровольно в качестве психолога выступает. — Не будь тебя, кто освещал бы собой мою жизнь? — Так уж и освещал? — Да, — твёрдо и непоколебимо. — Сомневаешься? — Бывает. — Зря. Не собираюсь рассказывать ему историю своей жизни. Не планирую копаться в детских воспоминаниях, сравнимых с застарелыми ранами, которые почти зажили, покрывшись плотной коркой, и до полного выздоровления совсем немного осталось. Но всего одно неосторожное движение, и корки больше нет, зато снова льётся кровь, и пальцы ею измазаны основательно. Мои детские воспоминания — не розовая зефирная масса, состоящая из умилительных событий, когда рассказываешь одно, а на ум тут же ещё десяток радостных историй приходит, которыми хочется поделиться. Мои воспоминания — тёмная вода, в которую не хочется погружаться, чтобы лишний раз не запачкаться, однако, сейчас меня тянет на откровенность, и слова сами собой складываются в предложения, а те, в свою очередь, в полноценный рассказ. Они цепляются друг за друга, и их внезапно оказывается так много, что остаётся лишь поражаться, где они всё это время скрывались, как мне удавалось их в себе прятать и не сходить с ума? Мне казалось, все мои детские переживания давно сгорели, умерли вместе с обоими родителями, вышли из меня вместе с кровью папиных убийц, залившей бетонный пол. Мне казалось, все мои детские триггеры остались там, в кухне, вместе с телом, исполосованным вдоль и поперёк острым лезвием. Мне казалось... Теперь-то я действительно понимаю, что только казалось, а, на самом деле, никогда не покидало, всегда оставаясь где-то рядом. Выжидали, чтобы снова на меня наброситься, заставить мысленно вернуться в детство и снова пройти по мрачным тёмным коридорам, сжимая в руке лапу одноглазого плюшевого медведя с перекошенным грязным бантом на шее. Харлин не перебивает, не задаёт наводящих вопросов, позволяя самостоятельно определить границы допустимой откровенности. Несомненно, помнит, как резко я обрываю разговоры, посчитав ту или иную тему неудобной, а потому не стоящей внимания и не заслуживающей обсуждения. Я, готовый поделиться своими переживаниями и воспоминаниями, явление настолько редкое, что впору эти дни обводить в календаре красным маркером, и отмечать, как общепринятые праздники. День, когда Гиллиан Ллойд соизволил открыть рот и не оборвать себя на середине фразы. День, когда решил, что может доверять другому человеку чуть больше, чем остальным, как следствие — рассказать о себе подробнее. Я не люблю говорить о прошлом ещё и потому, что все мои эмоции, с ним связанные, кажутся слегка фальшивыми. Своеобразной попыткой выжать слезу из слушателя, а я не любитель жалости, направленной в мою сторону. Но сейчас меня тянет на откровенность так сильно, как никогда прежде, и я сдаюсь, оказавшись не в силах побороть этот порыв. Ночь, отмеченная событиями сомнительной ценности в самом её начале, внезапно оказывается не такой уж и плохой. Пусть и странной. Это единственное определение, что просится на ум, стоит подумать о происходящем. Мне тридцать один год, и первый день, проведённый в этом возрасте пусть ненадолго, но возвращает меня в детство. — Отпусти себя, Ллойд. И не думай о том, как ты в чужих глазах выглядишь. В конце концов, тебе всего тридцать один исполняется, а не сто тридцать один. Вот тогда можно будет задуматься, а пока не стоит себя ни в чём ограничивать, — советует Харлин, покусывая мочку моего уха. Альтернативный вариант. Вместо того, чтобы дёргать за них. Тридцать одно прикосновение языка и зубов, чередование их. Укус и ласка. Ласка и укус. Считаю про себя, в то время как он считает вслух. Когда подходит к завершению, кажется, что я уже на грани, притом, что он не делает вообще ничего иного, только ушам моим внимание уделяет. И всё-таки мочки их слишком чувствительные. Запредельно. Потому лёгкое возбуждение не заставляет себя ждать. Мои откровения сменяются рассказами Харлина о его собственном детстве. У него воспоминаний в разы больше, чем у меня. Даже о том, как Треннт разговаривал с ним в то время, когда он ещё не родился. — Боюсь спросить, откуда у тебя такие глубокие познания о прошлом, — замечаю, не скрывая иронии. — Только не говори, что, будучи эмбрионом, действительно его слышал. Это что-то совсем уж нереальное. — Разумеется, нет. Папа сам рассказывал. Мы были очень близки. Он был моим лучшим другом, — признаётся. — И сейчас мне безумно его не хватает. Последние слова произносит тихо, сипло, покусывая щёку изнутри. И я притягиваю его к себе, обнимая, успокаивающе поглаживая по спине. — Очень не хватает, — повторяет. Сложно сказать, в какой момент наши минорные настроения сменяются стремлением впасть в детство. Как будто что-то резко щёлкает, и мы забываем о своём истинном возрасте, о нашем статусе, о дорогих костюмах, в которые наряжаемся каждый день. Мы словно окунаемся в период беззаботности, когда твои самые страшные проблемы — это несделанная домашка по математике и сбитые в кровь коленки. Харлин запускает ладонь мне под рубашку. Лёгкая щекотка по рёбрам. Щекотку я ненавижу. Не боюсь, но и не могу игнорировать. Пытаюсь увернуться, но он настойчивый, а потому продолжает свою пытку до тех пор, пока не перехватываю обе его руки в запястьях, вздёргивая их и фиксируя в одном положении. Пока не оказываюсь сверху и не прижимаю его к кровати. Шуточная борьба, переходящая в драку подушками. Благо, современные подушки способны пережить такое испытание, не разорвавшись, а потому номер не усеян перьями. Харлин вообще много, часто и заразительно смеётся. У него на волосах неожиданным образом появляется пластмассовая тиара, украшенная огромными блестящими стекляшками. Гротескная, вычурная херня, которая уместна на ребёнке, но которую цепляет на себя он. — Украшения, достойные королевы, — комментирует, заметив мой заинтересованный взгляд. — Ты бы ещё бумажную из «Бургер Кинга» притащил. — Боюсь, на такую роскошь мне не хватит денег. Но к своему дню рождения постараюсь накопить, откладывая с того, что мне дают на карманные расходы, и разжиться заветным трофеем. — Я тебе её подарю. Мой омега должен носить только лучшее. — Это слишком щедрый подарок, — смеётся. — Мне будет неловко, и я не смогу его принять. — Тогда я пришлю её тебе анонимно, чтобы ты не знал, кто даритель, — хмыкаю, слизывая с его пальцев немного воздушного крема. — Тогда зачем ты мне об этом сказал? Теперь я всё равно буду знать, от кого она и корить себя за то, что тебе пришлось потратиться. — Чёрт! Это действительно провал. Он рвёт мои шаблоны самим фактом своего существования. Кажется мне излишне серьёзным, пафосным и помешанным на эстетике. Кем-то, вроде Тозиера, ратующего за роскошные торжества с размахом, в которых слишком много демонстрации, но практически нет ничего адресного. Обезличенное действо, универсальное, подходящее практически всем, у кого найдётся достаточное количество средств для того, чтобы заплатить и не приходить в ужас от ценника. Пафос, пафос и снова он же, в огромном количестве. Снова изысканная сервировка и торжественная, напряжённая атмосфера, необходимость орудовать ножом и вилкой под прицелом множества глаз, наблюдающих за тобой пристально и неотрывно, осуждающих за каждое лишнее движение, не оправдывающее их ожидания. Никак не тем, кто нацепит на себя пластиковую тиару, признанную вершиной безвкусицы. Не тем, кто притащит мне в кровать торт и баллончик взбитых сливок. Не тем, кто будет зажигать разноцветные свечки и предлагать загадывать желание, измазавшись в сливках и креме. Не тем, кто будет кормить меня с ложечки праздничным десертом и не тем, кто будет есть его из моих рук, прямо с пальцев собирая сладкий крем, игнорируя факт наличия ложки. Но он ест, шепчет слова поздравлений, не уставая повторять, как счастлив, что однажды меня встретил. Что я лучший омега не только в его жизни, но и во всём мире. Мы погружаемся в детство всё сильнее, вспоминая не только мрачные страницы моего прошлого, но и отдельные светлые моменты. Приходим к выводу о том, что у мелких нас было много общего, вплоть до того, что оба собирали вкладыши из жвачек «Love is», гонялись за наклейками с покемонами и оклеивали стены в комнатах постерами Брайтмана Спирса, фанатея от его плиссированных шортиков и гольфов в клипе «Hit me baby one more time». Крутились перед зеркалом, представляя себя на его месте. Харлин во всяком случае, точно представлял. В более осознанном возрасте меня захватило противостояние Брайтмана и Кристиана. В итоге я предал детские идеалы и выбрал Криса. Мне нравились его провокационные наряды на грани, его вызывающее поведение и пошловатые песни. Брайтман тогда стал для меня слишком приторным. Харлин остался верен прежнему выбору и однажды даже побывал на концерте, который его, правда, разочаровал. — Самые позорные страницы моей биографии, — закрывает лицо руками, но я вижу, как краснеют кончики ушей. — Никому об этом не рассказывай. Никогда. — Не расскажу, — обещаю. — Пусть все думают, что ты всю жизнь был суровым любителем металла, при виде которого все впадали в страх и трепет, а особо впечатлительные натуры крестились, заметив на горизонте чёрное пятно, слушающее нечто про ад и демонов. — Я много кем был за эти годы. — И какая ипостась понравилась больше всего? — Та, которая сейчас, здесь, с тобой. Та, что живая и настоящая, — шепчет, обхватывая моё лицо руками. — И такая невероятно счастливая. Люблю тебя, Гиллиан. Люблю тебя. Люблю, люблю, люблю... Слова, которых я всегда если не боялся в чужом исполнении, то, как минимум, опасался. Они меня всегда настораживали, накладывали определённый отпечаток и ответственность. Его слова, напротив, дарят мне ощущение полёта, помогают расправить крылья. Я слишком долго мечтал о нём. Так долго, что до сих пор сложно поверить, будто происходящее со мной сейчас реально. Что он не фантом, не игра моего воображения, а вполне реальный из плоти и крови омега, прикасающийся своими нежными губами к моим и шепчущий те слова, что больше всего на свете хочется слышать из его уст. Люблю тебя, Гиллиан. Люблю. Люблю. Люблю. Перепачканные тортом, с ног до головы измазанные кремом, но абсолютно счастливые, словно всё те же дети, не обременённые никакими проблемами, под утро мы оказываемся в душе. Я бережно вытаскиваю тиару из его волос, откладывая её в сторону, поглаживаю щёку, наслаждаясь гладкостью кожи. Накрываю приоткрытые губы своими губами и толкаясь в них языком. Многочисленные розы, простоявшие в номере несколько дней, постепенно увядают, и лепестки с них начинают осыпаться. Огромное их количество. Ковёр из крашенных лепестков. Королевское ложе, на котором оказываемся вдвоём. На котором Харлин отдаётся мне, даря всю свою страсть и всю свою безумную нежность, которых в нём так много, которые одному мне предназначены, и которые стоят гораздо дороже любого подарка. Он льнёт ко мне, обнимая за шею, запускает пальцы в волосы. Покусывает свои и без того припухшие губы, смотрит так восторженно и влюблённо, что за один лишь подобный взгляд можно душу продать. А мне их адресовано столько, словно я сотню душ продать успел. Мои ладони покоятся на его молочно-белых бёдрах, так доверчиво раскрытых передо мной. Кончики пальцев поглаживают чуть влажную кожу, пробегаются по ним мимолётной лаской. Его ладонь соскальзывает на шею, а после — скользит по простыням. Тянется к сигаретам, лежащим прямо на покрывале. Несчастная пачка, порядком измятая. Рядом — зажигалка. Он достаёт только одну сигарету. Цокает языком. — Последняя? — предполагаю. — Последняя, — подтверждает, поджигая и поднося к моим губам, позволяя сделать первую затяжку. Хочет затянуться сам, обхватив ярко-розовыми, зализанно-зацелованными губами влажный фильтр, но я опережаю его. Прижимаюсь губами к его рту, выдыхая дым. Горьковатый привкус на языке, что теперь и Харлин ощущает. Он не торопится отлипать от моих губ. Как будто вообще о сигарете забывает, полностью сосредоточившись на поцелуе, в котором тонет и гаснет чуть различимый стон. — Ты ломаешь мои традиции, знаешь? — Какие? — О хуёвых днях рождения, которые хочется позабыть, — шепчу ему в висок, касаясь взмокшей кожи губами. Несколько невесомых поцелуев. Несколько глубоких вдохов. У табака насыщенный запах, но даже он не в состоянии перебить природный аромат Харлина, что кажется таким ярким, таким манящим и таким сладким сейчас. Им хочется пропитаться, в него хочется окунуться и носить на себе всегда, чтобы все чувствовали этот аромат, чтобы все знали, что я занят определённым человеком, кроме которого никого не вижу и не замечаю. Сладость, от которой голову теряешь за считанные мгновения. Предтечный синдром и лёгкое изменение аромата, ему присущее. Не слишком очевидное для окружающих, ощущающих его природный запах сквозь преграду, созданную подавителями, но доступное в полной мере истинной паре. Прикрывает глаза. Млеет под моими прикосновениями, бросив последнюю, почти истлевшую, но так и не скуренную сигарету в пепельницу. Бёдрами двигает, раздвигая их шире, спину выгибает, вновь и вновь губы прикусывает. Неудивительно. По крови вновь проносится возбуждение. Горячее, хлёсткое, сильное, и с моих губ чуть слышный рык срывается, как проявление собственнического инстинкта. У него на шее красуется моя метка, но я готов ещё сотни и тысячи раз его пометить, только бы никто не тянул к нему руки и не покушался на того, кто мне принадлежит. Возбуждение не только в его венах разгуливает, в мои точно так же просачивается и распространяется по крови с нереальной скоростью. — Мы ведь возвращаемся в Чикаго через пару дней, да? — Да. — А я до сих пор не показал тебе то, что собирался. — Например? — В Спрингфилде есть одно красивейшее место, которое тебе наверняка понравится. Вечером, в лучах угасающего солнца, оно особенно прекрасно, — произносит всё так же, не открывая глаз; чуть запрокидывает голову, позволяя целовать гибкую, бледную шею, на которой и без того уже наливаются бордовым пятна многочисленных засосов. — Когда ещё поездка была под вопросом, и я не был уверен, что мы оба здесь окажемся, просматривал ради интереса достопримечательности, наткнулся на упоминание, и понял, что обязан хотя бы однажды приехать туда с тобой. Длительные паузы между словами. Нервно сглатывает. Кадык двигается под тонкой кожей. Способность складывать слова в осмысленные, сложные предложения постепенно отступает под натиском возбуждения. И под моим натиском, что с каждым мгновением всё активнее становится. — Сегодня? — спрашиваю. — Да. Сегодня. Вечером. Я буду ждать тебя там, Гиллиан. Очень сильно буду ждать. Последние слова, сказанные им, прежде чем ладони впиваются в мои плечи, пальцы с силой сдавливают их до синяков, а его губы находят мои, соединяются с ними в грубом, агрессивном, ставшим полной противоположностью недавним нежным касаниям поцелуе. И тогда все слова становятся лишними. * Я просыпаюсь в одиночестве. Несколько раз провожу ладонью по второй половине постели, понимая, что она пуста. Харлина рядом нет, лишь простыни хранят отголоски его аромата, а пальцы то и дело натыкаются на многочисленные лепестки роз. Открываю глаза и окончательно убеждаюсь в том, что он уехал. Вспоминаю обрывки фраз. Что-то о потрясающе красивых, достойных внимания достопримечательностях, которые мы обязаны посетить вместе. Сегодня вечером. Никак иначе. Отказы не принимаются. Режим дня сбит к херам. Пробуждение приходится на то время, когда нормальные люди уже садятся ужинать. Удивительно, что Митчелл до сих пор не поднял тревогу и не приказал выбить двери моего номера. Хотя... Может, решил, что в день рождения имею право ебланить, не следуя за ним по пятам, а посвящая всё время себе. Может, просто сам не в том состоянии, чтобы думать о других. Ему накануне было не настолько хорошо, чтобы он проснулся на рассвете и порхал по жизни счастливой певчей птичкой. Скорее всего, он тоже проснулся недавно. А, может, продолжает спать и сейчас. Благо, никаких дел и встреч не запланировано. Может себе позволить. В противном случае, не стал бы вчера столь активно закидываться алкоголем. Несколько новых сообщений. Все от Харлина. Теги геолокации, скрин карты местности. Предполагаемое место нашей встречи. Ответ на вопрос, что именно он так жаждет мне показать, и где стремится провести вечер уходящего дня. Сэнт-Кэрил. Заброшенная церковь, некогда считавшаяся красивейшей в Спрингфилде, но несколько десятилетий назад начавшая приходить в упадок. Там больше не проводят службы, там нет ни настоятеля, ни служителей культа крылатых божеств, но, несмотря на несколько лет простоя, церковь всё ещё в отличном состоянии. Случай уникальный, в чём-то поразительный. За несколько десятилетий, что она пустует, на неё так никто и не покусился. Здание не снесли и не возвели на его месте модные новостройки. Её не заполонили местные маргиналы, нуждающиеся в крыше над головой и готовые спать на жёстких скамьях — всё лучше, чем пытаться выживать под открытым небом. Никто ни разу не поджёг её и не выбил витражные стёкла. Она всё так же прекрасна и завораживающа, как в начале столетия, если не присматриваться внимательно, не замечать трещин, сколов и местами потускневшей позолоты. Она просто тонет в тишине и полумраке, а не освещается сотнями свечей и не наполняется сотнями голосов прихожан, пришедших послушать песнопения детского хора и помолиться за спасение своих душ. Здесь больше не пахнет ладаном, не звучит здесь торжественная органная музыка, никто не приносит цветы, но менее величественной от этого она не стала. Фотографии, сделанные пользователями сети, действительно, очаровывают. Несмотря на то, что церковь Сэнт-Кэрил давно нуждается в реставрации, она по-прежнему выглядит монументально и завораживающе. И я не сомневаюсь ни секунды в правдивости слов Харлина. О том, что это место одно из красивейших в Спрингфилде. Спорить в таких вопросах с человеком, для которого эстетика — норма и стиль жизни, не имеет смысла. До встречи остаётся не так много времени. Я собираюсь стремительно, боясь опоздать, и вскоре покидаю номер, испытывая некое смущение перед сотрудниками отеля. Слишком много лепестков рассыпано по полу и по постели. Слишком много работы для них. Несмотря на то, что постоянное пребывание рядом с Тозиером должно было приучить меня к роскошной жизни, и к тому, что обслуживающий персонал обязательно выполнит все твои прихоти, полностью изменить мировоззрение так и не удалось. И сейчас ловлю себя на мысли, что добрым словом нас точно не вспомнят. Тозиер, вопреки предположениям, не спит и не видит десятый сон. Он первый, с кем я сталкиваюсь в коридоре, покинув номер. Помятым не выглядит. Напротив. Посвежевший, отдохнувший, с дежурной улыбкой на губах. Такими он обычно одаривает своих потенциальных избирателей. Что непривычно, так это его наряд. Тозиер не любитель цветных тряпок, но и фанатом тотал блэка никогда не был. Сейчас он затянут во всё чёрное. Воротник пальто поднят, глаза скрыты тёмными очками, которые, заметив меня, снимает. Замирает напротив и тяжело вздыхает. О празднике не вспоминает, не пытается обнимать, не топит в приторных поздравлениях и пожеланиях счастья, любви, которые, по определению, должны быть реальны только с ним. Но чего нет, того нет. — Привет, — произносит не слишком уверенно, тем удивляя. — И тебе доброго вечера. — Кажется, я перебрал вчера? — Не кажется. — И наговорил лишнего? — Факт, — подтверждаю. Проводит ладонью по лицу, потирает переносицу. — Мне жаль, что так вышло. Не первый раз мы это обсуждаем. Иногда кажется, что эти разговоры заранее обречены, и мы с тобой ходим по замкнутому кругу... — Опять же не кажется. — Я знаю, что тебе они неприятны, потому в дальнейшем буду держать себя в руках. Обещаю. — Всё в порядке, — откликаюсь, желая поскорее свернуть неприятную тему. — Прости. Я, правда, сожалею. — Забыли. Ничего не было. Он делает шаг вперёд, протягивая мне руку, затянутую в кожаную перчатку. Пожимаю её и не отпускаю сразу, позволяя привлечь к себе, разрешая обнять. Поразительно сдержанные, практически целомудренные и непродолжительные объятия, которых, впрочем, оказывается достаточно для того, чтобы ощутить на ткани отголосок чужих духов. Не феромонов, а именно парфюма. Не сладковатого и тяжёлого, но немного резкого. Однозначный унисекс, который кажется смутно знакомым. Чем больше его вдыхаю, тем явственнее вырисовывается картина, больше ассоциаций появляется, и я понимаю, где и когда этот аромат встречал. Не так давно, чтобы память отшибло. Практически весь день этим запахом дышал. Парфюм на пальто Тозиера принадлежит Маркусу Кронбергу, и это пиздец как странно. Пиздец, как необычно. Пиздец, как подозрительно. Отстраняюсь и отступаю от него на несколько шагов. — Ты пахнешь Кронбергом-старшим, — срывается с языка раньше, чем осознаю, что именно сболтнул. Тозиер усмехается, протирает стёкла очков о рукав своего пальто. — Пахну, — соглашается. — Блядь, как тебя угораздило вообще? — Формальные мимолётные объятия и слишком стойкие духи. Никакого секрета. — И каким ветром тебя к ним занесло? — Решил лично принести соболезнования молодому вдовцу. Тем более, мистер Холл тоже был на похоронах. Я составил ему компанию, не более. — Поразительно, что твоё лицо после встречи не располосовано на американский флаг. Я бы не удивился. Неужели кто-то научился держать эмоции под контролем? — Он сказал, что у меня нет ни стыда, ни совести, ни души, и я мразь, которая пришла позубоскалить над его трагедией, — усмехается. — А ты? — Не стал разочаровывать. Сказал, что всё это не более, чем очередной пиар-ход для поднятия рейтингов. Разобраться во всём, принять живое участие в устранении последствий, помочь семьям погибших и лично выразить соболезнования семье действующего мэра ради того, чтобы очередные проценты одобрения избирателей получить. У кого-то чуть пар из ушей не повалил. Маркус же мой жест оценил. В отличие от его сына. Знакомое пламя на дне зрачков. Тот самый охотничий азарт, присущий всем доминантам, увидевшим что-то для себя интересное. — Он тебя всё-таки цепляет? — спрашиваю прямо, в лоб. В разговорах об омегах мы с Тозиером всегда были предельно откровенны до определённого момента. До тех пор, пока не появился Квин Морган, пока во мне не проснулись воспоминания об университетской любви, пока мимолётное, как тогда казалось, увлечение, не обернулось безумной страстью, в которую я нырнул с головой, впервые решив не открывать все карты перед Митчеллом. В отличие от меня, Тозиер не увиливает, не придумывает отговорки ненужные. Не скрывает искренних намерений, связанных с определённым человеком. — Хочу игрушку в коллекцию. Она забавная. Демонстративная сука, уверенная в своей уникальности, дорогая и недоступная. Не такая как все. Роковое создание, к ногам которого все падать должны в восторге, забрасывая комплиментами и подарками. А я хочу наручники на его запястьях, кляп во рту и умоляющий взгляд, на меня направленный. Пепельные патлы, на руку намотанные, и кукольное личико, искажённое удовольствием, когда он будет подо мной кончать. — Тебе его папаша яйца отпилит, если узнает, какие планы на его деточку ты строишь, — качаю головой, не сдержав смешка. — Он был бы счастлив Элли в твою кровать уложить и с его помощью в родственники тебя заиметь, а ты все карты ему путаешь, равняя драгоценное дитя с обычной шлюхой. — Люблю дерзких блядей. С ними скучать не приходится, а развлекать себя чем-то в Спрингфилде нужно. Сейчас одна из таких блядей слишком сильно одеяло на себя перетягивает, чтобы её невозможно было не замечать. И, стоит признать, я совсем не возражаю против их идеи. Уложить его в постель мне и самому хочется. С браком, конечно, сложнее. Тут уже наши стремления не совпадают. — И тебя не заботит тот факт, что его от всех альф блевать тянет? — Я решу проблему, — заявляет уверенно, как будто является обладателем учёной степени в области медицины, уникальным светилом, поставившим на ноги множество омег со схожим недугом, а потому все проблемы Эллиаса Кронберга одним лишь прикосновением способен решить. Исцелить наложением рук. Спаситель личный. Божество доминантное, на которое Кронбергу-младшему до конца жизни молиться придётся, выражая признательность и бесконечную благодарность. При условии, что всё выгорит, и Митчелл действительно решит, а не останется голословным пиздоболом, напрасно сотрясающим воздух. — А он хочет, чтобы именно ты его проблемы решал? — Главное, что этого хочу я, — сообщает, одаривая меня голливудской улыбкой, способной растопить сердца большинства омег. — Ты, правда, мазохист. — Мне интересен феномен исчезновения запаха и обмороков, спровоцированных феромонами доминантных альф. Дело принципа — разгадать эту загадку. — Как будто бы. — И возможная благодарность от спасённого. — Да. Она точно будет. Уже предвкушаю. — Вот видишь. — Не та, на которую ты рассчитываешь. Он выцарапает тебе глаза нежно, с предварительной анестезией, а не спонтанно. Его благодарность тебе может быть только такой. — Он проще тебя. И изначально любит альф. Если восстановить его здоровье, вернув правильную восприимчивость к феромонам, приручить деточку не составит труда. Первая же течка, и он сам ко мне приползёт. Звучит паршиво, но иного я не ожидаю. Тозиер. Точка. Добавить к этому нечего. Одна фамилия говорит больше сотни слов. Это у них в крови. Вторая натура, с которой ничего не поделать. Собственные желания превыше всего остального. Чужое мнение может быть услышано, но окажется ли принятым к рассмотрению? Тот ещё вопрос. Здесь всё очевидно. Тозиер жаждет отвлечься. Погрузиться с головой в проблемы человека, который его о помощи не просит, да и вообще предпочёл бы держаться на значительном расстоянии. Поиграть в благородного рыцаря, который действительно хочет помочь. Бескорыстно. Как будто бы. Одна из самых нелепых идей, когда-либо им озвученных. Однако, если Митчелл что-то задумал, его не остановить. * Напомни-ка мне, дядюшка Фрэн, в какой момент моё отношение к домам, где живут святые, изменилось? В какой момент я перестал отпускать двусмысленные комментарии, когда ты говорил, что, в очередной раз собираешься отвести меня на встречу с теми, кто готов выслушать и помочь? Напомни, когда я перестал разваливаться на скамьях, широко расставляя ноги, и демонстративно тянуться к сигаретам, которые ты вырывал у меня из рук и говорил, что мои протесты и желание показать характер ни к чему не приведут? Напомни, в какой момент мне действительно стало интересно твоё общество, твои рассказы о жизнях тех, кому ныне принято поклоняться, прося о помощи, и рассказы о твоей собственной жизни? Напомни, когда эти визиты перестали напрягать меня, и я начал ждать их, предвкушая нашу очередную вылазку, и в какой момент начала формироваться определённая привязанность к тебе, перетекающая в подобие родственной любви, когда называешь дядюшкой и действительно считаешь таковым, а не каким-то подозрительным типом, чей интерес, проявленный к твоей персоне, напрягает. Чувство дежавю. Словно напоминание о прошлом, когда мы шли в часовню, взявшись за руки. Вернее, он сжимал мою ладонь в своей, а я демонстративно вырывался, говоря, что давно не маленький и со мной не обязательно обращаться, как со слюнявым младенцем. Поразительный контраст нашего общения в самом начале и в финале его жизни. Повзрослев, мы на многое начинаем смотреть иначе, неоднократно проводим переоценку ценностей и приходим к выводу, что было в нашей жизни немало ситуаций, когда мы совершали ошибки. Я, так однозначно. Пока добираюсь к месту встречи, мысли о Фрэнсисе не покидают меня, заставляя погружаться с головой в воспоминания, заново проживать события прошлого, начиная с момента попадания в стены приюта, так и не ставшего для меня домом, заканчивая осенью прошлого года. Днём, когда моя связь с прошлым разрывается окончательно, и всё, что так или иначе напоминало о «Грейсхолле», погружается в темноту, теряя значимость. Отыскать Сэнт-Кэрил оказывается совсем несложно. Здание расположено не в самом Спрингфилде, а в пригороде его, и поездка занимает практически полтора часа. Но я успеваю до наступления темноты и приезжаю на место встречи ровно в тот момент, когда последние солнечные лучи скользят по каменным стенам церкви, заливая их природной позолотой. Крылатые статуи стоят, воздевая ладони к небу. Они, как ни странно, тоже не пострадали от старости, не разрушились и не потускнели. Ни единого скола на алебастровых телах, ни единой трещины, ни намёка на разрушение, обнажающее железные каркасы. Разве что фундаменты статуй ныне густо увиты плющом и тонут в высокой траве, но это тоже придаёт своего рода очарование. Шиповник и плющ. Именно эти растения правят бал в Сэнт-Кэрил, расползаясь по стенам, увивая их. Наверное, летом, когда шиповник расцветает, воздух наполняется густым сладким запахом, и выглядит здание по-настоящему сказочно. Оно и сейчас такое, чем-то напоминающее старинный замок в готическом стиле. Высокие шпили, узкие окна, через которые внутрь проникает минимальное количество света. Раньше здесь были ухоженные клумбы, и Сэнт-Кэрил утопал с наступлением весны в цветах. Сейчас цветы переродились, и вместо благородных роз растёт дикий шиповник, а мне на ум приходит сказка о спящем красавце, что сотню лет провёл в этих стенах в ожидании своего принца, способного пробудить замерший мир ото сна. В чём-то эта нелепая, детская сказка перекликается с моим нынешним мироощущением, с моим восприятием происходящего, с Харлином, сумевшим вернуть мне все те чувства, что, казалось, умерли десять лет назад. После сообщения о катастрофе, в которой погиб мистер Бреннт-младший. Во всяком случае, я был уверен, что он погиб. Все были уверены. Чтобы подобраться к самому зданию, нужно пройти через коридор арок, вдоль которого и располагаются статуи крылатых святых с одухотворёнными лицами. Здесь очень тихо, спокойно и умиротворяюще. Нет шума и нет спешки. Здесь время будто замедляется и течёт не стремительным, бурным потоком, а сладким, густым сиропом, постепенно окутывая тебя со всех сторон. Ты погружаешься в эту размеренность и теряешь счёт времени. Отсюда не хочется уходить, но хочется рассматривать каждую из искусно выполненных статуй, каждую колонну, украшенную узорами, каждую из горгулий, притаившихся над входом, каждую фреску, коих внутри немало. Я медленно иду по — на удивление — не заросшей полностью тропинке, осматриваюсь по сторонам, а чувствую себя так, словно попал на съёмочную площадку романтического фильма, и где-то там, внутри церкви меня ожидает мой жених. В белоснежном костюме, с букетом белоснежных маргариток в руках. Вместо пафосного букета самые простые цветы. Ассоциация, сама собой напрашивающаяся после наших прежних встреч в стенах церквей и соборов. Любимые цветы Треннта Блайкери, дань памяти, к которой каждый раз прибегает Харлин. Роскошного, по мнению окружающих, омеги, тяготевшего к простоте и отсутствию излишеств, когда речь заходила о букетах. Двери громко скрипят и поддаются с трудом. Приходится приложить немного усилий, чтобы открыть их. Внутри тихо, но не пугающе. Всё та же атмосфера умиротворения. Ровные ряды скамеек, не прогнивших и не испортившихся со временем. Крыша не протекает, лужи на полу не собираются. Место-феномен, иначе и не скажешь. Статуи с распахнутыми крыльями и ладонями, сложенными в молитвенном жесте перед грудью, с лицами, воздетыми к небу. Сказочной красоты фрески. Яркие цвета их, нисколько не выцветшие с годами. Витражное стекло в тех самых узких окошках. Последние солнечные лучи не без труда, но проникают внутрь помещения, и ненадолго, буквально на несколько мгновений, я всё-таки замираю на месте, любуясь. Сюжеты из священных книг оставляют меня равнодушным, по большей части, но само воплощение их, работа художника неизменно притягивает взгляд. Человек, некогда занимавшийся оформлением Сэнт-Кэрил, определённо, гений, по уши влюблённый в свою работу. Внутри тепло и уютно. Здесь не пахнет сыростью, по стенам не расползается плесень и не шуршат по углам крысы, решившие поискать убежище. Кажется, в Чикаго их в разы больше, чем в Спрингфилде, несмотря на то что на дворе давным-давно не Средневековье, и уж с кем, с кем, а с грызунами можно было бы попытаться справиться. Здесь вообще нет ничего такого, что ассоциировалось бы с заброшенным, разрушенным и никому не нужным зданием. Отсюда не хочется сбежать, но хочется остаться на определённый промежуток времени, внимательно рассмотрев внутреннее убранство, изучив его в мельчайших деталях. Алтарь, украшенный живыми цветами. Явно свежими, не увядающими. И я не сомневаюсь, что это дело рук Харлина. И цветы, и свечи, коих множество здесь расставлено. Пламя их тонкое, живое, подрагивает, бликуя и отбрасывая тень на стены часовни. Цветы не только на алтаре, ими украшена и часть скамеек. Антураж, созданный специально для сегодняшнего вечера. Очередное напоминание о том, что большинству судьбоносных перемен в нашей жизни способствовали встречи в церкви. Именно в церкви я впервые его поцеловал. Вернее, он меня. Именно в церкви прозвучали его слова о том, что он лишь мне принадлежит. Клятва, которую я от него потребовал, не надеясь на то, что он её даст, а он произнёс решительно, не тратя время на размышления. Именно в церкви он просит покровителя всех омег защитить меня. За несколько дней до того, как мы сойдёмся в поединке, лицом к лицу. До того, как он несколькими выстрелами перечеркнёт свою привычную жизнь, сделав ставку на того, кто явно не тянет на самого надёжного в мире человека, но которому он безоговорочно доверяет, и в чьи руки отдаёт, не задумываясь, свою жизнь. Самого Харлина нигде нет, но его лёгкое пальто покоится на одной из скамеек, периодически притягивая внимание. Я несколько раз осматриваюсь по сторонам. Зову его по имени, но ответом становится тишина. Я подхожу ближе к алтарю, внимательно рассматривая цветочные композиции. Харлин изменяет своим привычкам. Вместо маргариток приносит лилии и розы. Чёрные. Точь-в-точь, как те, что дарю ему. Протягиваю руку, прикасаясь к лепесткам, поглаживая их шёлковую поверхность. Слышу, как открывается дверь. Знакомый уже скрип несмазанных петель. Слышу звуки мягких, осторожных шагов и малейшие шорохи. Здесь не звучит раскатами органная музыка, но зато в ушах моих шумит водопадом кровь. К запаху воска примешивается яркий аромат вишни и умеренный — специй. Харлин не подходит ко мне вплотную. Останавливается, замирая на расстоянии нескольких шагов. Не окликает меня, а я не спешу поворачиваться к нему лицом, но ощущаю, как к щекам приливает жар, поскольку мысли снова в определённом направлении несутся, подкидывая мне воспоминания о том служителе культа, и о фантазиях, с ним связанных. Вернее, не с ним, а с Харлином, которого представляю на его месте. Здесь нет риска быть застигнутыми врасплох. Нет ни самих служителей культа очередного крылатого божества, ни прихожан. Есть только мы, потрясающе красивый закат, благоухание цветов и свет сотен свечей, заливающий пространство. Они не сравнятся с электрическим светом, но их вполне достаточно для того, чтобы в помещении царил приятный полумрак, и для того, чтобы всё происходящее порождало в моей голове грешные мысли, напрочь лишённые целомудренной составляющей. Тем более, что чужой аромат такой сильный, насыщенный и безумно соблазнительный. Все мои мысли сейчас только о белом воротничке и наглухо застёгнутых пуговицах, о головном уборе, что стаскиваю с Харлина и запускаю ладонь в растрепавшиеся волосы. О бледных бёдрах, перехваченных шёлковыми лентами подвязок и широкими кружевными резинками. О прикушенных сладких губах, что размыкаются ради того, чтобы произнести моё имя, для того чтобы простонать его в предвкушении, когда пальцы сомкнутся на плечах, царапая через несколько слоёв плотной ткани. Не первый раз ловлю себя на мысли о том, что Фрэнсис с его религиозностью, с его правильностью и набожностью посчитал бы меня чудовищем, но мысли о Харлине вязкие, навязчивые, словно трясина, затягивающая на дно самого глубокого омута. Такие же, как его глаза, что кажутся в полумраке не зелёными, а практически чёрными. В то время, как сам он действительно все мои прошлые представления о нём сейчас в жизнь воплощает, появляясь передо мной в обличье не человека, но грешного, неоднократно оступившегося ангела, пришедшего на землю за моей душой. Судя по дерзкой ухмылке, что на губах расцветает, нисколько об этом не жалеет, и ни за что не променяет ад на целомудренный рай. Особенно, если мы там окажемся вместе. Уже знакомая мне рубашка с кружевными манжетами, выглядывающими из-под рукавов строгого пиджака. За спиной расправлены чёрно-белые крылья, напоминающие те, что выбиты на его коже. Только там вырванные, на отдельные составляющие разобранные, а те, что сейчас у него за спиной — цельные, идеально вписывающиеся в антураж. Мой падший ангел. Моя самая большая зависимость, приручившая к себе за считанные недели сильнее риплекса. Моя слабость, ради которой, как ни странно, хочется быть сильным. В руках он сжимает букет, в котором соединены три цвета. Чёрные и белые розы в обрамлении тёмно-красных, бордовых калл. Лицо скрыто чёрной кружевной вуалью. Изысканный, притягивающий к себе внимание узор, на который можно любоваться часами. Я прихватываю края вуали, поднимая её, отводя назад и накрывая ею его волосы. Я тянусь к нему, проводя ладонью по шее, без слов притягиваю к себе, собираясь поцеловать, но в последний момент останавливаюсь, замирая буквально в миллиметре от призывно приоткрытых губ. Он моё чёртово искушение, которому раз за разом поддаюсь, от которого не в состоянии избавиться, да и, говоря откровенно, совершенно не хочу избавляться. Старается выглядеть сдержанным, равнодушным и даже немного надменным, но дыхание сбитое, горячее, обжигающее. И пальцы, касающиеся моей шеи, под воротником, привычно подрагивают. В его глазах отблески свечей, а улыбка обещает рай. Явно замышляющий что-то, не просто так меня сюда притащивший и не только красотой старинного здания вдохновившийся, хоть она, бесспорно, и привлекает к себе повышенное внимание. — Что ты задумал? — спрашиваю тихо. Но даже шёпот сейчас кажется слишком громким. — Хотите, покажу вам рай и наше общее седьмое небо, мистер Ллойд? — в тон мне откликается. Не дожидается ответа, уничтожая расстояние, разделяющее нас, обнимая меня обеими руками за шею, прижимаясь к губам. Предложение, которое кажется заманчивым, а вместе с тем — невыполнимым. Потому что рай уже со мной. Рай — это быть с тем, кто больше десятка лет был твоей навязчивой идеей, с мыслями о ком ты просыпался и засыпал, с мыслями о ком каждую грёбанную минуту жизни проводил, при этом сомневаясь, что на твои чувства однажды ответят взаимностью. Каждый раз осаживая себя и невидимый, но очень крепкий, до боли впивающийся в шею поводок натягивая. Травя себя историями о хороших омегах, которым не по пути с отбросами общества. Историями об омегах, у которых строгие родители, и для вхождения в их семью необходимо пройти определённый фейс-контроль, что мне точно не под силу. Мой рай — это прикасаться к нему, зная, что он реален, а не придуман мною, ощущать под пальцами горячую кожу, вдыхать его природный аромат. Просыпаться с ним в одной постели, предаваться воспоминаниям или просто прогуливаться по заснеженным парковым дорожкам, деля один стакан глинтвейна на двоих, потому что так романтичнее. Рай — синоним счастья, которое находит меня, спустя столько лет, и которое рядом со мной остаётся. Пламя свечей всё такое же тонкое, подрагивающее, рассеивающее тьму, но, по-прежнему, кажущееся каким-то... нерешительным, что ли? В отличие от Харлина, который крепко берёт меня за руку и тянет за собой, ничего толком не поясняя, ничего не говоря. За дверью извилистая, крутая лестница, по которой он поднимается так уверенно, словно не меньше десятка раз это делал, а потому может пройти по ней даже с закрытыми глазами. Догадываюсь, куда он меня тащит. На самый верх, туда, где обычно располагаются хористы, откуда открывается прекрасный обзор на всё помещение, откуда видны все-все фрески, а к некоторым из них можно даже прикоснуться. Туда, где огромное круглое окно, закрытое разноцветным витражным стеклом, складывающимся в причудливые узоры. Наверняка на рассвете, когда солнце особенно яркое, и лучи его играют на этом самом стекле, вид открывается поистине потрясающий. Оно напоминает разноцветный цветок с двадцатью семью лепестками, в каждом из которых блики солнечных лучей. Ослепительно прекрасное зрелище, от которого захватывает дух, и какого мне прежде не доводилось лицезреть ни в одном из храмов, несмотря на то что повидать их довелось немалое количество. Удивительно осознавать, что где-то рядом всегда была такая красота, о существовании которой я никогда не знал, и, если бы не Харлин, так и остался в неведении. — Для заброшенной церкви Сэнт-Кэрил слишком хорошо сохранилась. Харлин сдержанно улыбается, слегка приподнимая уголки губ. Обе ладони его ложатся на металлическое ограждение, сжимая его. Кружевная вуаль струится по плечам. Незначительная деталь гардероба, но именно на ней целиком и полностью сосредоточено моё внимание. На ней, и на том, насколько органично она сочетается с внешностью Харлина. Насколько она сейчас уместна в его наряде и совсем не кажется лишней, но делает его облик слегка мистическим и невероятно чарующим. — Ты любишь городские легенды, Гил? — спрашивает, поворачиваясь ко мне, но не глядя в упор, а лишь подсматривая за моими действиями из-под полуопущенных, подрагивающих ресниц. — Зависит от того, какие это легенды. Если что-то из разряда страшилок о чёрной-чёрной комнате и красной руке, то, пожалуй, это совсем не моё. — Нет, — отрицательно качает головой. — Не такие. Иного содержания. — Например? — О любви. Просто и легко. Произнеся это, поднимает на меня взгляд. На втором этаже царит точно такой же полумрак, как и внизу. Здесь тоже горят свечи, здесь тоже всё украшено цветами. Пожалуй, здесь их даже больше, чем внизу. Розы. По большей части белые, с редкими вкраплениями чёрных. На контрасте. Прямо, как и его крылья, в которых перья разных цветов сочетаются между собой, плавно перетекая из одного оттенка в другой. Разве что крови на них нет совсем, в том и отличие от татуировки. — Романтические сказки для взрослых мальчиков? — Вроде того. — Я похож на любителя подобных вещей? — Не особо. — Вот видишь. Ты сам знаешь ответ на свой вопрос. Не припоминаю, чтобы хоть раз открывал книги подобного содержания и жадно вчитывался в них, как это делает большинство омег. — В отличие от романов, городские легенды далеко не всегда на сто процентов состоят из выдумки, — произносит. — Например, история появления Сэнт-Кэрил окутана множеством легенд, и до сих пор никто не может сказать, что из этого правда, а что выдумка. Одни говорят, что она построена на пожертвования верующих, желавших, чтобы в Спрингфилде была своя, независимая от государства церковь. Другие, что это прихоть одного богатого господина, чьё поместье располагалось поблизости. У него был сын, омега. Хрупкий, болезненный, похожий на бледную тень, которую способно свалить с ног даже слабое дуновение ветерка. Мальчик с самых ранних лет тянулся к религии и подумывал о том, чтобы стать служителем культа. Но отец ничего не желал об этом слышать. Не потому, что был против религии, но потому, что боялся отпускать дитя из дома, зная, насколько оно подвержено болезням. Тогда он решил привязать сына к дому и специально для него построил часовню, в которой тот мог бы молиться и служить своим божествам, не покидая отчий дом. Сэнт-Кэрил была практически полностью достроена, когда мальчик заболел. Вопреки надеждам, он так и не сумел оправиться от своей болезни, умер в юном возрасте, а эта церковь как будто бы увековечила его в памяти местных жителей. Его похоронили у этих стен, и именно из его могилы вырос куст белоснежных роз, которые оплели эти стены. Люди вообще любят придумывать истории, в которых на месте могил расцветают розы. Даже Хэнк и тот поддался общему влиянию, посадив их на папиной могиле, так что у мальчика из легенды и Треннта есть что-то общее. Папа охраняет чужой сад, а мальчик стал душой этой церкви и её главным хранителем. Некоторые, например, верят, что иногда в коридоре арок мелькает призрак. Юный омега, тонкий и прозрачный, чей голос напоминает шелест листьев, а кожа белее снега. Он оберегает свои владения от вторжения, но тех, кто ему симпатичен, пропускает внутрь и позволяет погостить в его новом доме. — Ты в это веришь? — Есть ещё одна вариация появления на свет данной церкви. Куда более романтичная и, в отличие от предшественницы, со счастливым финалом. — Правда? Харлин кивает. — У меня богатая фантазия, но я не стал бы импровизировать, придумывая эти истории на ходу. Мне, на самом деле, очень нравится копаться в прошлом, изучая историю тех или иных мест. А Сэнт-Кэрил просто находка для таких любопытных людей, как я. Согласно ещё одной городской легенде, это здание построено даже не людьми, а феями. С моих губ непроизвольно срывается смешок. Эта история уж точно не претендует на достоверность, но Харлин о ней говорит так уверенно, словно сам лично с феями-строителями знакомство водил, а потому знает обо всём не понаслышке, а из первых уст. — Серьёзно? — Да. Люди любят красивые сказки, а феи — существа прелестные, пусть их существование и находится под большим вопросом. Они окутаны флёром загадочности, а потому можно их причастностью оправдать любые странности. Например, бытует мнение, что краски, которыми расписаны своды, волшебные. Именно по этой причине они не тускнеют с годами и не выцветают, а остаются такими же, как прежде, будто Сэнт-Кэрил только вчера распахнула впервые свои двери перед прихожанами. А ещё говорят, что именно феи не захотели соседствовать с людьми, потому вытеснили их отсюда. — Но мы ведь как-то попали внутрь. — Волшебство. Не иначе, — шепчет Харлин. — Впрочем, у этой легенды есть ещё одно дополнение, гласящее, что эту церковь король фей построил для своего супруга из мира смертных. Тот был единственным человеком, сумевшим прорваться сквозь магический защитный круг. Вернее, он просто не заметил его и с лёгкостью перешагнул через преграду, тем самым попав во владения волшебного народа. При этом он был невероятно красив. Настолько, что волшебные существа не верили в его человеческое происхождение, слишком совершенна была его внешность. Он был омегой. Король фей — альфой. И, конечно же... — Они оказались истинной парой? — Все легенды о любви сводятся к этому, — соглашается. — К тому, что рано или поздно люди или существа, предназначенные друг другу судьбой, обязательно отыщут свою вторую половину. Их встреча может быть совершенно случайной, спустя много лет соседства, о котором они не подозревали, но, обретя своё счастье, они уже никогда не расстанутся. — Тебе нравится именно эта легенда? И кто из нас король фей, а кто — заблудившийся странник, оказавшийся на чужой территории, но пожелавший остаться, а не сбежавший в ужасе? Хотя, кажется, распределение ролей очевидно. Удивительное дело, но вместо того, чтобы наслаждаться красотой и величественностью здания, я занимаюсь лишь тем, что внимательно и неотрывно смотрю на него, с жадностью ловя каждый жест и взгляд своей принцесски. Вернее, своей Королевы, потому как из принцесски он давно вырос, и это насмешливое слово никак не желает соединяться с ним нынешним. Таким завораживающе-прекрасным в свете горящих свечей. Таким нереальным, будто он действительно является существом из другого мира, идеальным и неповторимым. В легенде наши роли распределились бы иначе. Это он ворвался в мою жизнь с грацией слона в посудной лавке, он нарушил размеренный ход её, оказавшись на территории гольф-клуба и одарив меня ледяным взглядом, от которого даже кровь в жилах превращалась в лёд. Это он перешагнул через преграду, разделявшую нас, и именно он внёс смуту в мою привычную жизнь, практически до основания её разрушив. Но только в мыслях именно на его голову я возлагаю корону, готовый до конца жизни ему поклоняться, а себе оставляю роль мелкую и незначительную, но так мне подходящую, ставшую моим вторым «я». Верный пёс, покорно лежащий у ног обожаемого хозяина и готовый в любой момент броситься на его защиту, если того потребует ситуация. Не грёбанная презренная шавка, которая только грубых слов достойна и уничтожающих взглядов, а тот, кого принято называть цепным псом Королевы, его личным Цербером. Теперь уже точно его, а не Тозиера, как было в момент нашего знакомства. — Нет. — Не очевидно? — Ты же не думал, что всё так просто? Есть ещё одна легенда, связанная с этим местом, — произносит, касаясь моих губ кончиками пальцев. Поглаживает нежно самый угол их, медленно скользя к серединке, лаская чувствительную кожу. Его прикосновения, будто открытое пламя, будто огонь, в который хочется шагнуть без промедления и добровольно сгореть в нём. Хочется вжать его то ли в стену, то ли в ограждение, поцеловать, закрыв нас обоих от окружающего мира тёмной полупрозрачной вуалью с изысканным цветочным узором. Хочется вновь и вновь прикасаться к его губам, наслаждаясь их вкусом, их мягкостью и отзывчивостью. Хочется шептать ему слова о том, насколько он для меня важен и дорог. Хочется, чтобы весь окружающий мир исчез, а мы остались только вдвоём, и никто не смел нарушать эту идиллию. Впрочем, есть подозрение, что даже целой жизни мне не хватит для того, чтобы насладиться этим человеком и его обществом в полной мере. Мне всегда будет мало его. — Какая? — еле слышно, хриплым шёпотом. — Самая близкая нам, Гиллиан. И на этот раз даже с именами. Вернее, с одним именем. О юноше, которого звали Кэрил, что вполне логично. — Снова история о том, что церковь возвели в чью-то честь? — По этому принципу строится большинство легенд, — замечает, прикрывая глаза и подаваясь ближе ко мне, обнимая. Его дыхание щекочет кожу, а голос звучит глухо, едва различимо. Так, что мне приходится хранить молчание, не произнося ни слова, чтобы разобрать его шёпот — Знаешь, Гил, иногда эту церковь называют не иначе, как церковью грешников. И нам с тобой она подходит, как ни одна другая. Быть может, именно поэтому мой выбор в этот вечер пал на неё. Кэрил не был ни святым, ни великомучеником, он вообще ничем в этой жизни особо не отличился. Обычный, среднестатистический омега, не самый красивый, не самый умный и не самый богатый, но умудрившийся попасться на глаза господину из высшего общества, который почему-то моментально очаровался этим трогательным, хрупким созданием. И хотя, в самом начале думал, что Кэрил станет для него мимолётным развлечением, с каждым днём всё сильнее к нему привязывался, понимая, что жить без него не может. Страсть, его захватившая, становилась всё сильнее. Болезненная, неправильная, против которой выступали все. Родители Кэрила настаивали на том, что он должен держаться на расстоянии от этого человека. Они ведь не ровня и совсем не пара. Родители великосветского выскочки тоже были не в восторге от увлечения их сына, а потому всячески препятствовали их отношениям. Однако, оба желали быть вместе, и готовы были пройти все испытания, уготованные им жизнью. Однажды они сбежали, уехали из родного города. Хотели обвенчаться, но им отказали... — У этой истории был печальный финал? — выдыхаю, ощущая, как его пальцы сильнее прежнего впиваются в ткань моего пальто, словно он на нас примеряет эти роли и подсознательно опасается, что их история может стать нашей реальностью. Что мы тоже решим сбежать от всех, желая быть вместе, вдали от всего того безумия, что в последнее время на улицах Чикаго разворачивается. Но далеко уйти у нас не получится. Нас поймают, нас вернут обратно, нас разлучат насильно. Люди или же обстоятельства... История пойдёт по привычному сценарию, мы снова окажемся вдали друг от друга, как и тогда, десять лет назад. Вот только теперь пережить это расставание будет в разы сложнее и больнее, чем тогда, когда один не подозревал даже о существовании второго, а второй смотрел украдкой издали, никак не давая знать о себе и своих чувствах. — Как сказать. — Их разлучили? — Да. Их разлучили. Притащили обратно против их воли. Одного насильно выдали замуж, а второй принял обет безбрачия и стал одним из многочисленных женихов крылатого Эллиаса. Среди людей ему никто не нужен был, кроме его возлюбленного, а потому он решил стать служителем культа вместо того, чтобы... — Оба омеги? — Оба, — подтверждает. — И в то время, когда между ними вспыхнули чувства, однополые браки считались грязью и преступлением. Никто их не понимал и не признавал, а потому не так много вариантов у него было. Либо отправиться в психушку, на принудительное лечение, либо спрятаться в стенах монастыря, пообещать, что никогда и никто к нему не прикоснётся, забыть о своей любви и посвятить жизнь служению. Он выбрал второе. — А эта церковь?.. — Построена тем самым господином из высшего общества, успевшим сменить за тридцать лет семерых мужей-альф, но продолжавшим любить на протяжение всей жизни одного омегу. Названа в честь его первой и единственной любви. И стала тем местом, где, спустя несколько десятилетий, они всё-таки смогли обвенчаться. Собственно, ради этого она и была построена. Раз в других местах им отказали, нужно было создать то, где всё зависело от них, и им же подчинялось. Называя её в честь своего возлюбленного, тот омега будто насмехался над всей системой. Сейчас женят кого угодно, даже тостеры с пылесосами, а тогда отказались обвенчать двух омег. — Боюсь представить, сколько лет им было в момент, когда они обвенчались. — Шестьдесят или около того. — Бесцельно потраченные юность и молодость. — Но хотя бы несколько лет они были счастливы вместе. — Тебе действительно нравятся такие сладкие сказочки? — В них есть что-то трогательное, — отвечает, комкая уже не мой пиджак, а свою вуаль. — Пусть временами в них нет никакой логики, но есть определённый надрыв. Ты думаешь о том, как долго они шли к своему счастью, сколько страдали на пути к нему, а в финале радуешься тому, что им удалось преодолеть все препятствия, встававшие перед ними. — Например, семь мужей одного и скитание по монастырям другого? Неплохо устроился, кстати, тот, который из высшего света. Пока один плоть усмирял, вспоминая парочку жалких поцелуев, которые ему за всю жизнь перепали, второй бодро на семи хуях прокатился. И это только по официальной версии. Кто знает, сколько их, на самом деле, было? Или его бывшие мужья — это очень неумелые хуи, олицетворяющие собой семь кругов ада? Тогда, да, он точно страдал. Мне его даже жалко. Совсем чуть-чуть. — Да ну тебя, — фыркает. — А что такого? Скажешь, я не прав? У них ведь была прекрасная возможность скрывать свои отношения. Богатая детка приезжала бы еженедельно к своей любви на исповедь. Рассказывала бы ему о своих желаниях, разжигая в нём греховные мысли, делясь горячими фантазиями, а потом они могли бы... Глаза Харлина вспыхивают от гнева. Он прижимает ладонь к моим губам, призывая заткнуться и не продолжать развивать мысль. Мальчик, чьё детство прошло в стенах католической школы, временами ещё вспоминает о том, что в подобных местах нужно вести себя сдержанно и целомудренно, в то время как я об этом даже не думаю. Но я никогда и не метил на место ни святого, ни святоши, что каждый свой проступок показательно замаливает. Гиллиан Ллойд всегда был воплощением греха и порока, и вряд ли в дальнейшем что-то способно измениться. Всё-таки у меня на руках змеи выбиты, а именно один из них, как известно, сбил с истинного пути первого омегу в истории. Бедняга Ив, не сумевший устоять перед искушением, протянувший руку к яблоку и узнавший, каким слепым был всё это время, пока не вкусил запретный плод. — Ллойд! — Трахаться, — заканчиваю мысль, которая и так очевидна. — Ладно-ладно, если тебе не нравятся мои категоричные, грубые формулировки, я их поменяю. Они могли не трахаться, а заниматься любовью. Представляешь? Задранное чёрное одеяние, собранное складками на поясе, горячий язык, скользящий по нежной, влажной коже. Риск быть застигнутыми врасплох, попытки сдержать стоны. Прикушенная ладонь. Никто бы не подумал, что вечный жених крылатого Эллиаса может предаваться разврату, а они в это время... — Ллойд! Забавно наблюдать за тем, как на его скулах выступает едва различимый в полумраке румянец. И я не уверен, что это из-за того, что он осуждает меня за подобные высказывания. Вполне возможно, что он развивает в мыслях, высказанные мною идеи. И не только не отторгает их, но и проникается ими, примеряя на нас эти роли. Сам жаждет оказаться в исповедальне и проверить, насколько острыми окажутся ощущения, когда над обоими нависнет угроза быть застигнутыми врасплох в столь неоднозначной ситуации. Несмотря на насмешки, меня сама ситуация безумно заводит, вновь наталкивая на мысли о невинности, которую хочется развратить, посмотрев, как далеко она готова зайти вместе со мной. Кажется, что очень и очень, но так и тянет проверить на практике, а не просто мыслями ограничиться. Невозможно не погружаться во всё это, когда он рядом. Такой соблазнительный, такой сладко пахнущий, такой красивый и — на удивление — смущённый. Безумно горячий омега. Мой личный ад. Мой личный рай. — Так что твоя романтичная история — это просто рассказ о двух чудиках, предпочитавших страдать на пустом месте. Слезливая история про двух недалёких омег. Но, думаю, в Голливуде продалась бы хорошо. Лет десять назад. Сейчас такого добра навалом, уже не выстрелит... — Ллойд! — в третий раз. Замолкаю, внимательно на него глядя. Вновь ощущая невесомые, робкие прикосновения пальцев к лицу, к губам, позволяя кончикам их проскользнуть чуть глубже в рот и натолкнуться на ровную кромку плотно сжатых зубов. — Ты мне все карты спутал, — признаётся. — Ты хотел, чтобы я проникся этими страдальцами и пустил скупую слезу над их тяжёлой судьбой? Ну, да, пожалуй, я могу их пожалеть и посочувствовать. Шестьдесят — это не тридцать, а, значит, потеряли они многое. Очень многое. — Нет, Гиллиан. Я просто хотел... Запинается на полуслове, словно на невидимую стену натыкается. Ладонь вниз соскальзывает, он отталкивается от меня, отходя назад. Нервные, чуть подрагивающие пальцы сжимают с силой одну из роз, обрывая лепестки. Чуть слышное шипение. Подушечка пальца, на которой капля крови выступает. Харлин подносит пострадавший палец к губам, облизывая его. Прикрывает глаза, и до меня, наконец, в полной мере доходит, к чему все эти истории о влюблённых парах и замечания о церкви грешников, в которой нам с ним самое место. Всё сразу встаёт на свои места. И букет, что прежде был в его руках, а ныне остался лежать на одной из скамеек внизу, и вуаль, которой скрывает лицо, когда появляется у меня за спиной, и весь этот антураж, в целом. Потому мои насмешки над городскими легендами его совсем не радуют. Идеалист, который хочет, чтобы всё было максимально правильно и красиво, воспитанный в эстетике, с детства к ней приученный. Идеалист, который и сегодняшний вечер хотел сделать восхитительным событием, в рамках которого всё будет разыграно, как по нотам, от первой и до последней фразы. — Скажи это, Харлин, — после осознания мне слова даются с трудом, как и ему. Он застигает меня врасплох своими словами и своими действиями. Когда я говорю с Тозиером о том, что Харлин моя семья, когда Митчелл высказывает предположение о нашем возможном браке, всё это кажется мне далёким и незначительным событием, которое может случиться в нашей жизни, а может и не случиться. Кто знает? Мы оба прекрасно понимаем: чтобы быть счастливыми вместе, нам совсем не обязательно получать свидетельство о браке, не обязательно носить кольца, не обязательно заморачиваться с документами, а сделать это придётся в случае, если один из нас сменит фамилию. Я размышляю об этом и продумываю совершенно иные сценарии того, как, где и когда прозвучит предложение. А ещё во мне живёт уверенность, что делать предложение буду именно я, предварительно заручившись поддержкой Хэнка, попросив руки Харлина у его отца. Несмотря на то, что не особо они оба прониклись пока родственными чувствами, факт остаётся фактом. Единственный его родственник — Хэнк, и именно его разрешение нужно мне для того, чтобы решиться. Разрешение, одобрение и, возможно, совет. Но сейчас весь этот долгосрочный план стремительно летит в пропасть, потому что Харлин делает всё за меня, опускаясь передо мной на колени, складывая руки перед грудью и глядя на меня с восхищением невиданной силы, словно он действительно поклоняется мне сильнее, чем любому крылатому созданию. — Я, правда, хотел, чтобы этот день рождения запомнился тебе, как один из лучших в твоей жизни. Тем самым, положил начало новой традиции. Чтобы они были не ужасными, чтобы были наполнены лишь позитивными эмоциями и счастливыми улыбками. Чтобы ты предвкушал свои дни рождения, а не просил других людей позабыть о них. Я всё ещё хочу, чтобы этот день стал таким, — произносит, протянув руку и прикасаясь к моей. Его ладони ледяные. От них словно вся кровь отливает, и, хотя выглядит невозмутимым, становится ясно, что нервничает. Это не лёгкая нервозность. Состояние, граничащее с паникой. Делаю шаг вперёд, приближаясь, сильнее сжимая его ладонь в своей руке, переплетая свои пальцы с его. Сжимая до боли. Тем самым выражая поддержку. — Я знаю, что ты относишься к браку с предубеждением, вспоминая историю своих родителей. Знаю, что ты не любишь условности и формальности. И всё равно... Если не сделаю это, никогда не прощу себя за нерешительность. — Тогда сделай, — одними губами, почти беззвучно. — Гиллиан Ллойд, — звучит официально, что пиздец, гораздо привычнее быть для него просто Ллойдом, а тут чувствую себя так, словно реально на аудиенцию к королевской особе попал, и он меня в рыцари посвящать собирается, — в этот день, перед лицом крылатых статуй, что станут нам свидетелями, я прошу твоей руки, взамен предлагая тебе всего себя, без остатка, хоть я и так уже весь твой, до последнего моего вздоха и до последней капли крови. Не потому, что это какая-то сиюминутная прихоть, а потому как точно знаю: ты — единственный человек на этом свете, с которым я хотел бы провести всю свою жизнь, разделив с тобой все самые счастливые моменты, поддерживая в самые трудные минуты. Просыпаться и засыпать с тобой. Помогать во всех твоих начинаниях и гордиться всеми твоими достижениями. Готовить тебе ужины и смывать кровь с твоих рубашек. Заливать ткань их своими слезами в минуты, когда мне будет больно и невыносимо, зная, что ты также поддержишь меня во всём и всегда. Быть Королевой твоего сердца и идти по нашей общей дороге, усыпанной чёрными розами, крепко сжимая твою ладонь в своей. Хочу продолжать обжигаться о тебя так же отчаянно и часто, как обжигаюсь сейчас. Вместе выбирать клички нашим собакам. Несомненно, доберманам, которых ты так любишь. Хочу видеть, как в твоих волосах мелькнёт первая паутинка седины, и как появится первая морщинка на лице. Хочу быть в твоей жизни всегда. Возможно, мои слова кажутся тебе незрелыми, а решение спонтанным и потому несерьёзным, но... Я ни в коем случае не тороплю тебя с ответом и готов ждать столько, сколько понадобится, будь то год, два, десять, а то и все тридцать лет. Очередное неосторожное движение. Очередная испорченная роза, и мелкие капли крови на белых лепестках. Раскрытая ладонь, на которой среди окровавленных лепестков поблескивает доказательство серьёзности его намерений. Тонкий платиновый ободок с россыпью мелких чёрных бриллиантов вместо безвкусного огромного булыжника, что так любят вставлять в помолвочные кольца многие именитые ювелирные дома. Кольцо астрономической, чтоб его, стоимости. Творение ювелирного дома «Chopard». Роскошные кольца для роскошных омег. Кажется, именно звучал слоган их крайней коллекции, в рекламной кампании которого засветились многие представители шоу-бизнеса. Вспоминая этот слоган, принимать кольцо почти неловко, поскольку роскошного омегу я вижу не в себе, а в нём. И это я должен сейчас стоять перед ним на коленях, предлагая себя в супруги. Пытаясь вспомнить хотя бы парочку достоинств, за которые меня можно полюбить, при этом с жаром уверяя, что все недостатки, которые есть, ему привиделись, и, на самом деле, их нет. Хотя, кому я вру? Он же насквозь меня видит. Как открытую книгу читает, и принимает со всем тем дерьмом, со всей грязью прошлого и настоящего, что во мне есть. Ему наплевать на лоск, окружающий других, более достойных кандидатов. Однажды он выбрал меня и на сто процентов уверен, что знает, кто ему нужен для счастья. — Тридцать лет — это слишком, — отвечаю, подходя ещё ближе. — Я ждал тебя на протяжение десяти, и мне этого за глаза хватило. Ещё двадцать в режиме ожидания я просто не выдержу. Протягиваю ему ладонь, позволяя прямо здесь и сейчас покончить с моей свободой, окольцевав некогда свободную птичку. Наши взгляды сталкиваются в немом поединке. Ответ без слов. Тонкий ободок скользит по коже, соприкасаясь с нею. Удивительно приятно. Как будто так и нужно. Как будто я всегда его носил и не представляю своей жизни без этого украшения. — А ты? Ты выйдешь за меня, Харлин? Нелепый вопрос, учитывая все события, ему предшествующие. Но не могу не задать его. Потому что пиздец как важно и нужно сейчас услышать его ответ. До одури и до охуения хочется, чтобы он сказал это. Чтобы вцепился в воротник моего пальто, чтобы прижался ртом к моим губам, сминая их грубым поцелуем. Чтобы зубами в них вцепился, прикусывая до крови, и мы разделили на двоих этот вкус. Чтобы в тишине раздался тихий болезненный вскрик, когда шуршащие крылья окажутся смятыми и упадут на пол, когда прижму Харлина к стене, и он приложится о прохладную каменную поверхность лопатками. Чтобы его вычурная кружевная вуаль соскользнула на пол, и мои пальцы коснулись его волос, беспрепятственно вплетаясь в них и сжимая в кулаке. Минимум нежности. Потребность на грани одержимости. — Выйдешь? В отличие от него, я не удовлетворюсь молчанием. Мне нужен ответ. Однозначный. А потому сотню и тысячу раз готовлюсь повторить вопрос. До тех пор, пока он не скажет то, чего так от него жду. Но сотни вопросов не нужны. Достаточно всего десятка их, чтобы услышать в ответ желанное: — Да. Да! Конечно же, да, Ллойд! * Чикаго в огне. Картина маслом. Наверное, именно такое будущее города рисует в своём воображении Кларк Россетти, представляя, как по улицам разольются реки бензина, а он, возомнивший себя вершителем судеб, в решающий момент бросит в это бензиновое море горящую спичку. На лице Митчелла, кажется, застывает вся скорбь этого мира, в то время как на широкие плечи ложится вся его тяжесть. Практически на протяжение всего перелёта Митчелл хранит молчание, смотрит в окно и бесцельно проводит время за распитием клубничных маргарит. Омежье пойло, на самом деле, но Тозиер у нас не из тех, кто подвержен влиянию стереотипов в подобных вещах. Если ему нравится что-то приторное и клубничное, то он будет это пить, и поебать совершенно на мнение посторонних советчиков. Их мнения никто не спрашивает, так что все свои мысли могут продолжать держать при себе, а не щедро делиться ими с окружающими. Не заливает в себя залпом, как было с вином. Напротив, цедит медленно и вдумчиво, если так можно высказаться о распитии алкогольных коктейлей. Снова прячет глаза за тёмными очками. Готовится к последнему, финальному сражению. Вернее, к двум. Одно открытое, со своими конкурентами, претендующими на губернаторское кресло, второе — в тени, под покровом ночи, чтобы никто не узнал. Сражение, которое стоило завершить ещё несколько лет назад, поставив в этой истории кровавую точку. После которой никто уже не решился бы начать писать вторую главу. Но некая широта души, присущая Митчеллу, но которой напрочь был лишён его отец, сыграла с ним злую шутку. Несколько лет назад он помиловал Россетти, отпустив его на все четыре стороны, поверив, что тот свалит обратно на Сицилию, и больше никто не появится на территории Иллинойса. Однако, Россетти хватило ненадолго. Он вернулся для того, чтобы втянуться в куда более масштабную войну. Потерявший большую часть своих людей, он всё равно не отступается от задуманного. Всё ещё верит, что сможет покорить этот город, а, если ему всё-таки не удастся это сделать, он прибегнет к радикальным методам. И город будет в огне. Пирс Холл покидает Спрингфилд раньше нас, сразу же после церемонии прощания с Бенджамином Макферсоном. В своём показном сочувствии он напоминает курицу-наседку, что нарезает круги, хлопоча вокруг бедняжки Эллиаса, окружая его демонстративной заботой, в которой тот не нуждается. На похоронах Кронберг-младший весь из себя холодный, сдержанный и невозмутимый, словно скала. Ни слезинки в уголках глаз, ни заломленных рук, никаких театральных поступков, вроде попыток кидаться на гроб. С него можно писать картину, названную не иначе, как «Похуизм». Весь в чёрном, с чёрным же кружевным платком в рука и букетом белоснежных лилий, что прижимает к груди трогательно, как ребёнка. Эллиас Кронберг глазами Митчелла и глазами Дилана разный. Впрочем, и реакция на них у Эллиаса разная. Первый оказывается единственным человеком, способным вывести младшего Кронберга на эмоции, заставившим его шипеть злобно о человеке, у которого нет совести. Кажется, если бы не присутствие поблизости большого количества людей — в том числе, представителей прессы, — Эллиас не сдержался бы и отходил Митчелла по лицу траурными цветами. Дилан для Эллиаса... никто. Просто ещё один альфа из бешеной своры, по пятам следующий за Тозиером. Одним больше, одним меньше. Совершенно не имеет значения, сколько их. Все они вызывают лишь лёгкую тошноту и минимальное раздражение в то время, как Тозиеру хочется вцепиться в глотку, разорвать её и захлебнуться его кровью. К слову, о крови... — Этот омега болен, — с уверенностью заявляет Дилан. — Если только на голову, — раздражённо выдаёт Тозиер, не замечая осуждающего взгляда, направленного в его сторону. У Дилана за плечами неоконченное медицинское, чем он очень гордится. Неоконченное, правда, по собственной глупости. Попался в своё время на торговле запрещёнными веществами. Желал заработать на красивую жизнь, а в итоге заработал себе разве что на тюремное заключение, штрафы, общественные работы. В университет больше не вернулся. Оказался в свите Тозиера, да так там и остался. В присутствии Митчелла мы разговор о состоянии чужого здоровья больше не поднимаем, возвращаясь к нему позже, и Дилан со всей страстью человека, влюблённого в своё дело, расписывает все странности, которые заметил, внимательно наблюдая за вдовствующим мистером Кронбергом-младшим, продолжающим носить помолвочное кольцо и после смерти жениха. — Он какой-то чёрный вдовец, — произносит Дилан, подводя итог. — Тенденция незавидная прослеживается. — Скажи это Тозиеру, и он тебя моментом нахер пошлёт, — отвечаю, мысленно соглашаясь с Диланом. И, правда. Первого альфу застрелили, когда они в одной постели были. Самого Эллиаса не тронули. Второй погиб под завалами, в то время как Эллиас отделался лишь царапинами и ссадинами. Две заметные любовные истории его жизни, и обе заканчиваются трагически, смертью альфы. Тозиер не из тех людей, что прислушиваются к советам и принимают их с благодарностью. Доминанты ненавидят, когда кто-то пытается им указывать и учит жизни. Любые советы они воспринимают в штыки, как попытку давления и несогласие с их великим мнением. Обычно полагаются они исключительно на себя, себя же мнят центром Вселенной, потому спорить с ними бесполезно. Это, кстати, была ещё одна причина моих сомнений в том, что сотрудничество с Квином Морганом может быть для Митчелла реально работающей схемой, а не напрасной тратой денег. Тозиер ведь не из тех, кто идёт на компромиссы, но из тех, кто решительно, уверенно и неумолимо, словно танк, продавливает собственную точку зрения, положив хер на мнения окружающих. Чем именно он так озадачен сейчас, понять практически невозможно. Его лицо — непроницаемая маска. Его взгляд задумчив и направлен куда-то вдаль. — Уже скучаешь по Спрингфилду? — спрашиваю, сидя напротив и потягивая воду с лимоном. — Нет. Я ведь знаю, что уже совсем скоро вернусь туда, — крутит в руках широкий бокал, с повышенным вниманием рассматривая стеклянный край, покрытый сахарной каймой. — Выборы ещё не состоялись, а ты уже планы строишь на то, как обставишь резиденцию губернатора, — хмыкаю. — Впрочем, ничего иного я от тебя и не ожидал. — Да. Если бы я сомневался в себе и своём успехе, ничего этого не было бы. Ставит бокал на столик перед собой. Приглаживает волосы, запускает в них ладонь, тянет несколько прядей, основательно отросших за последнее время. Не откровенничает о причинах своей задумчивости, а я не лезу в душу и не атакую расспросами, о чём он думает. Слишком личный вопрос, который неуместно задавать, в принципе. Если бы человек хотел поведать о том, что его угнетает и озадачивает, не стал бы ожидать фразу-приманку, сам бы первым начал разговор. А так, прояви я инициативу, и всё будет восприниматься, как попытка влезть без мыла в задницу. Мне бы этого совсем не хотелось. Митчелл видит украшение на моей руке, но не задаёт наводящих вопросов и не пытается разузнать подробности. Харлина тоже ни о чём не спрашивает, хотя очевидно, что любопытство гложет его с тех самых пор, как он впервые заметил это кольцо и ненадолго задержал на нём взгляд. Не спросил ни тогда, ни сейчас. В его жизни слишком много всего происходит, потому озадаченность более, чем оправданна. Окончательное принятие мыслей о том, что его чувства ко мне так и не получат ответа, оставшись своеобразным криком в пустоту, грядущие выборы, что уже совсем скоро состоятся, азарт, спровоцированный появлением новой жертвы на горизонте, Кларк со своими скорпионами, который всё ещё жаждет отмщения. Теперь, вероятно, в несколько раз сильнее, нежели прежде. Последний, к слову, не даёт покоя и мне, всё время вставая перед глазами, с этой его глумливой улыбочкой, от которой тошно становится, и хочется два пальца в рот засунуть, чтобы проблеваться скорее. В свете последних событий позабыть о нём практически невозможно. Мысли о противостоянии постоянно крутятся в голове. Лишь изредка их удаётся приглушить, но вскоре они возвращаются, и снова порождают опасения. Не столько за собственную жизнь, сколько за Харлина. Пусть он совсем не хрупкая куколка, пусть его выход на сцену с пистолетом в руках до сих пор остаётся одним из самых ярких, по мнению Тозиера, моментов, способных охарактеризовать Харлина, как личность непредсказуемую и способную при необходимости разыграть королевский гамбит, но моя тревожность никуда не девается. Я знаю Россетти, знаю его отношение к омегам, знаю, как он ненавидит Тозиера и меня. Знаю, что для него совсем не тайна, с кем я ныне состою в отношениях, и насколько всё серьёзно, а, значит, Харлин под ударом. Самое уязвимое место из всех. Причинить вред ему, всё равно, что уничтожить меня самого. Россетти не дурак, он это понимает, он не может не воспользоваться этим. Беспроигрышная же комбинация. Пару раз пытаюсь завести этот разговор с Харлином, но он лишь отмахивается, давая понять, что обсуждать потенциальную опасность не собирается. Будет справляться с проблемами по мере их поступления. Внешне как будто беспечный, но, на деле, наверняка ломающий голову над тем, что и как сделать, чтобы выйти из воды сухим, с минимальными потерями. Вот и сейчас практически не принимает участия в наших обсуждениях, сосредоточившись на каком-то сомнительном фильме и закрыв уши наушниками. В самом начале пару коротких фраз бросает, но видно, что эта тема ему не по душе, потому развивать её он не намерен. Защитная реакция? Страх? Что тому виной? — Мы должны его уничтожить, — нарушает воцарившуюся тишину Тозиер. — А как же тактика невмешательства и стремление сохранить чистоту репутации, что так важна для будущего губернатора? Смотрит на меня со снисхождением, будто на крайне неразумное дитя, решившее влезть в разговор взрослых, при этом ни понимая ни слова из того, о чём они говорят. — Моя репутация будет сиять, словно бриллиант. Никаких тёмных пятен. В конце концов, я не планирую кричать на каждом углу о том, что смерть Кларка — моих рук дело. Всё будет тихо, без шума и пыли. Но быстро. Как можно быстрее. К моменту моего вступления в новую должность ублюдок должен быть мёртв. Мне не нужны неприятные сюрпризы на инаугурации, а пока он жив, я рискую получить в подарок фейерверк, который не заказывал. — В прошлое его появление тебя это не напрягало. Ты поверил ему, когда он сказал, что отступит и никаких притязаний не имеет. Тозиер усмехается. — Молодость и глупость. Всем свойственно ошибаться. Я не исключение. Перед глазами яркие картинки прошлого. Уверенные шаги. Плеть в руках, что опускается на исполосованную множеством ударов кожу. Кровь, хлюпающая под подошвами ботинок, капли её, оседающие на ткани рубашки, на лице и на волосах. Сигарета в окровавленных пальцах. Окурок, прижимающийся к сетчатке испуганно распахнутых глаз, сдержанная, ледяная улыбка. Ни намёка на сожаление. Митчелл Тозиер в естественной среде обитания. Такой, каким я помню его в первые годы нашего знакомства, когда жаждал походить на него, добиться признания и одобрения, стать равным ему. Видимо, продолжительное пребывание рядом с ним, уничтожило все границы, нас разделявшие. Он стал в разы мягче ко мне, я перестал воспринимать его, как пример для подражания, как человека, на которого стоит равняться. И те воспоминания слегка замылились, потускнели, а сейчас снова встали перед глазами, напоминая о том, что когда-то производило неизгладимое впечатление. Что сейчас стало нормой для меня самого, соответственно, шокировать — хотя бы минимально — перестало. — Тебе сердце его принести в качестве подарка на церемонию посвящения? — Отличный подарок, но нет... — А как тогда? Сам же сказал, что мы должны его уничтожить. — Я должен, — поправляет себя. — Без стороннего вмешательства. — Как давно ты убивал последний раз своими руками? Неужели снова тяга появилась и жажда крови? Мне казалось, что для грязной работы у тебя есть псины, им и положено по статусу делать твою жизнь беспроблемной и безоблачной. Разве нет? — Здесь дело принципа, — говорит. — Тот случай, когда не хочу прятаться за чужими спинами. Не хочу выглядеть трусом в глазах собственных людей. Понимающе киваю и снова не пытаюсь спорить. Тозиер, вбивший себе в голову какую-то идею, это дохлый номер. Если он так отчаянно жаждет крови Россетти на своих руках, он обязательно добьётся поставленной цели. Он в этой крови искупается, и только тогда почувствует себя по-настоящему удовлетворённым и спокойным. Как когда-то его отец, получавший ни с чем несравнимое удовольствие от понимания, что его враги провалились, а он, в очередной раз, продемонстрировал миру свою истинную силу, свою доминантность, которую никто не имеет права ставить под сомнение. С Эллиотом Хаксли, владельцем международного охранного агентства, расхваленным Харлином, связываюсь в тот же вечер, как получаю контакты. Наш разговор продолжительный, обстоятельный, очень подробный и профессиональный. У Хаксли подход к поиску необходимого человека, как у матёрой ищейки, которая готова вцепиться в тебя мёртвой хваткой и не отпустит до тех пор, пока не выпытает всю необходимую информацию. Он не готов полагаться исключительно на сухие факты, отображённые в профайле, составленном, пусть подробно, но обезличено. Тем более, не готов доверять слухам и сплетням, которыми окутано имя Тозиера, и которых ныне столько, что голова идёт кругом. Строгий тон, нейтральные формулировки, подчёркнутая вежливость и искренняя заинтересованность в возможном сотрудничестве. Без дурацких улыбочек и попыток угодить, что вечно прочитывается на лице Пирса Холла, готового помогать, а в итоге подсовывающего Тозиеру нечто такое... Ладно, хоть в чём-то, но его расчёт оправдывается. Тозиер оказывается на крючке, как глупая рыбка, готовая заглотить приманку и не понимающая, что безжалостная сталь вот-вот вонзится в её тело. Подкинуть Тозиеру омегу с загадкой, тёмным прошлым и непредсказуемым будущим — прекрасный тактический ход. Не факт, что оправдает авантюра себя на все сто процентов, но какое-то время держать в напряжении точно будет. До тех пор, пока флёр загадочности не рассеется окончательно, пока Эллиас не превратится из неприступной крепости в обычного омегу, готового повиснуть на шее у доминантного альфы, томно закатив глаза и предлагая делать с ним всё, что Тозиер пожелает. Как только это случится, картинка, вероятнее всего, потеряет яркость, станет тусклой и непривлекательной, как множество других, до неё. Как множество других, что точно будут после. После возвращения в Чикаго, я снова связываюсь с Эллиотом. И он действительно подтверждает слова Харлина, обещавшего, что волшебник из Нью-Йорка, как рукой снимет одну из моих потенциальных головных болей, подобрав множество вариантов соискателей, претендующих на место нового главы службы безопасности Тозиера. Как и в первый раз разговор затягивается на приличное количество времени. Дотошно, каждую деталь прорабатываем и продумываем, обсуждая условия сотрудничества. Ко мне попадает масса материалов на каждого соискателя, в которые можно с головой закопаться не меньше, чем на неделю. — Есть кто-то, кого особо выделяете? — спрашиваю у собеседника, расположившегося в кресле. Его рабочий кабинет просторный и светлый. Эллиот вообще, как полная противоположность мне. И пространство светом наполняет, и одевается в светлое, и вообще мало походит на того, кто так или иначе может быть связан с криминалом. Не душа компании, располагающая к себе, не хмурый альфа, от одного взгляда которого становится не по себе и от страха обоссаться хочется. Нейтральная сторона. Максимально нейтральная. Он не ратует ни за добро, ни за зло, предпочитая выбирать ту сторону, на которой ему в тот или иной момент жизни удобнее. Потому неудивительно, что среди его подчинённых есть и ангелы во плоти, и прожжённые циничные ублюдки, напоминающие мне меня. — Есть, — произносит. — Но я не имею дурной привычки — навязывать собственную точку зрения. Тем более, что лично пересекаться с мистером Тозиером мне не доводилось, а потому сложно сказать, кто из предложенных кандидатов сумеет лучше остальных подстроиться под новые условия жизни. С кем он запросто отыщет общий язык, а с кем распрощается сразу же, перебросившись буквально парой слов. — Не хотите облегчить мне задачу, — хмыкаю. Он отвечает лёгкой полуулыбкой. — Поиск подходящего персонала, особенно в столь неоднозначной сфере, никогда не был простым. Мы с вами оба прекрасно понимаем, насколько высоки ставки в этой игре, насколько высоки риски. Быть телохранителем — это не то же самое, что быть офисным планктоном, который ломает голову над тем, куда пропадает закупленная на месяц канцелярия, и почему кофейный автомат выдаёт какую-то бурду вместо нормального напитка. Да и в самом деле нет двух идентичных случаев. Телохранитель телохранителю рознь, равно, как и заказчики бывают абсолютно разными. Для кого-то нормально терпеть капризы своих подопечных, а кто-то хлопнет дверью и разорвёт контракт уже после первого форс-мажора. Того, чья жизнь находится в твоих руках, и ради кого ты готов рисковать собственной жизнью, необходимо понимать, принимать, доверять ему и, несомненно, уважать. Одно дело — охранять малолетнего селебрити, обожающего вечеринки и запрещённые вещества. Совсем другое — человека, который сам этой сетью владеет и при этом замахивается на расширение своего влияния, плюс ко всему переполнен политическими амбициями. Быть телохранителем Митчелла Тозиера, несомненно, не для первого встречного задача. Деньги не пахнут, но, тем не менее, принять его и его образ жизни смогут не все. Объяснять это вам не вижу смысла. Вы, как никто другой, понимаете и степень ответственности, и степень сложности этой задачи, и вы, насколько мне известно, блестяще с ней справлялись. Кто, как не вы, сумеет принять окончательное решение, подобрав идеального кандидата? — Бесспорно. Он прикрывает глаза, и уголки губ снова приходят в движение, чуть приподнимаясь. — Но если вы действительно хотите знать моё мнение, то назову одно имя. Каин Янгблад. Именно к нему советую присмотреться и на него обратить внимание. — На самом деле, так хорош в деле? — Безупречен. — Знать бы, что именно вы вкладываете в это определение. — Именно то, что сказал. К его работе ни у кого и никогда не возникало вопросов. Никаких нареканий, но вот с последним клиентом не сложилось. — Вот как? И почему же? Если он такой безупречный... Значит, есть и недочёты? — С какой стороны посмотреть. Для кого-то это, несомненно, плюс. — Что у них произошло? — Думаю, будет правильнее, если он сам вам обо всём расскажет. — И как скоро это случится? — Он не тот, кто откладывает важные дела в долгий ящик, а потому, если видит что-то для него занимательное, сам проявит инициативу. У него пока кое-какие дела в Нью-Йорке, но через неделю он готов вылететь в Чикаго для встречи с вами. — Прекрасно, — отвечаю, улыбнувшись, как и собеседник, одними лишь уголками губ. В чём я действительно солидарен с Хаксли, так это в том, что отыскать человека, которому без колебаний доверишь собственную жизнь, практически искусство высшего порядка, овладеть которым способен не каждый. Слишком много факторов и нюансов. Человек может быть классным специалистом, но при этом не принимать образ жизни того, кого предстоит охранять, и именно с этого начинается множество проблем. Проще не нанимать такого человека, чем потом пытаться справиться с последствиями катастрофы. * Каин Янгблад. Его имя запоминается сразу же, и не в последнюю очередь благодаря ассоциациям, возникшим в сознании. Как человек, которого пытались приучить к религии, я не могу не знать историю о первом в истории этого мира братоубийце, прикончившем своего младшего брата из зависти и обречённого в дальнейшем на вечные муки. Фамилия ассоциации лишь укрепляет, потому что, стоит подумать об этом альфе, и ноздри мгновенно начинает щекотать насыщенным запахом свежей крови. Мы ещё не успели пересечься в реальности, а у меня уже появляются смутные представления о том, каким может быть его природный аромат, и он почему-то наталкивает на мысли о моём собственном запахе. Не том, что привычен и с детства знаком, а том, что после укуса Тозиера ярко проявился. Чёрт знает, почему в голове именно такие мысли возникают, но что есть, то есть. Мистер Янгблад оказывается далеко не первым в списке тех, с кем мне доводится пересечься в течение недели. Чувствую себя попеременно то менеджером по подбору персонала с натянутой улыбкой, что сидит перед соискателями с лицом надменной суки и задаёт сомнительные вопросы о том, каким видят они дальнейшее сотрудничество, чего ожидают от этой работы и как себе вообще представляют дальнейшую жизнь в подчинении мистера Тозиера, то кастинг-директором, который проводит отбор участников какого-нибудь потенциально рейтингового шоу, в котором многие жаждут засветиться, не особо понимая, на что идут. Вернее сказать, они понимают, но не в полной мере осознают, во что ввязываются. Каждый раз, когда наше собеседование подходит к концу, выдыхаю с облегчением и ставлю напротив очередного имени пометку о том, что вариант вроде бы неплохой, но нет, не подходит. Что-то, но не устраивает. Постоянно находится то, к чему могу прицепиться. Я не ищу замену, полностью копирующую меня самого, но, стоит признать, определённые черты своего характера в собеседниках отыскать пытаюсь, прекрасно понимая, какой человек нужен Митчеллу рядом. Тот, кому он сможет доверять, на кого сумеет положиться. Тот, кто будет им показательно восхищаться, при этом не видя в нём потенциального соперника. Не только сотрудник службы безопасности, но и друг, способный поддержать в трудную минуту. Сложно ещё и потому, что все соискатели — альфы. А потому приходится смириться с мыслью о том, что соперничество неизбежно. Давно известно, что альфы обычные доминантных не слишком любят, считая их грёбанными наглыми уёбками, которых стоит периодически спускать с небес на землю. Вряд ли Тозиеру нужны эти попытки помериться хуями. Вернее, они не нужны ему вообще. Тозиер на этих интервью не присутствует, но каждая из наших ежевечерних встреч приходит неизменно к обсуждению очередного кандидата. У Митчелла в этот период забот, кажется, ещё больше, нежели в самом начале предвыборной гонки. Если прежде он лишь занимался активным самолюбованием, делая ставку, в первую очередь, на собственное природное обаяние и умение красиво пиздеть даже о том, в чём не особо шаришь, то теперь, похоже, всё глубже и глубже погружается в перипетия политической жизни. Это не просто демонстративные поступки, не игра на публику, в которой есть желание привлечь к себе внимание, но нихуя не сделать. Тозиер удивляет меня. Тозиер, которого я, кажется, изучил вдоль и поперёк, открывает себя с иной, незнакомой мне стороны, оказавшись, на удивление, неплохим политическим деятелем. Понятно, что, в первую очередь, он преследует собственные цели, и только потом думает о жителях штата, но в его действиях, словах и поступках просматривается гораздо больше заботы о потенциальных избирателях, нежели во всех инициативах Росса Такера, продолжающего методично рыть могилу себе и своей политической карьере. Своими же руками. На этот раз он привлекает к себе внимание не продвижением какого-то сомнительного законопроекта, коих на период его нахождения у руля приходится немало, а планом бюджета, предполагающего не экономию, а множество бессмысленных трат. Демократы всегда правили бал на территории Иллинойса, кандидаты, выдвигаемые на выборы от их партии, куда чаще своих коллег-республиканцев оказывались в правящем кресле, но именно сейчас, когда настроения в обществе более чем напряжённые, Такер своими заявлениями стреляет себе же в ногу, окончательно убивая все те симпатии, что были на него направлены. Немногочисленные, остаточные. Ладно, некоторые общественные организации, состоящие, в основном, из омег, приветствуют определённые его инициативы, направленные на усиление финансовой поддержки сферы образования, но образование в Иллинойсе и без того никогда не было обделено финансированием. Более того, денег на него всегда уходило с избытком, даже больше, чем нужно. Тозиер в своих суждениях категоричен и даже резок. Запись программы, в которой он сталкивается с Такером, вновь получает широкий общественный резонанс, привлекая к себе повышенное внимание. Это не то безумное шоу, что было в 2018-м, сопровождаемое драками в прямом эфире и швырянием ботинок в оппонента, но и не самый мирный на свете разговор, в котором обе стороны хищно улыбаются, при этом желая перегрызть друг другу глотки. Это столкновение, в котором Тозиер даже не пытается притворяться, а открыто заявляет о непродуманности такого бюджетного плана, толкающего Иллинойс в яму ещё более глубокую, чем та, в котором штат находится сейчас. Росс Такер упрямо не замечает всех тех проблем, что начались задолго до него, но при нём не только не были решены, но и усугубились. Тозиер во время этого выступления на национальном телевидении впервые кажется мне не заигравшимся в великого политика капризным мальчишкой, а вполне себе состоявшимся общественным деятелем. Пока ещё не утратившим азарт, а потому действительно готовым бороться за свои цели и желающим добиться перемен к лучшему. Впервые я вижу не образ, а живого человека, неравнодушного ко всему, что происходит вокруг. Тозиер даже выглядит как-то иначе. Словно всю свою дурашливость, временами ему присущую, теряет, и становится в разы серьёзнее, нежели прежде. Сложно сопоставить несколько его образов. Человек, который решительно разносит в пух и прах план бюджета, совершенно не схож с тем человеком, которого я удерживаю за волосы в номере отеля, и который делится со мной своими, не слишком связными мыслями о том, как несправедлива судьба, не сделавшая нас истинной парой. Митчелл, похоже, решил окончательно попрощаться с прошлой жизнью. И с прежним собой. Даже внешне измениться. Не до неузнаваемости. Просто отрастить волосы длиннее. Перестать лицедействовать перед камерой, а всерьёз заняться жизнью штата, желая добиться за годы своего возможного правления если не процветания, то хотя бы восстановления стабильности, о которой в последнее время вспоминают с теплотой, но не верят, что она реальна. Иллинойс находится на пути к краху. Это становится понятно каждому, кто более или менее разбирается в политике, и нет, речь не о диванных аналитиках, рассуждающих под бутылку пива о том, как нужно было поступить в той или иной ситуации. Своим выступлением Тозиер буквально укатывает своего оппонента в асфальт, не оставляя тому ни единого шанса. Но после этого выступления он, как никогда, хмур и раздражён. Настолько, что я даже не пытаюсь с ним заговорить, предпочитая просто сидеть молча и наблюдать. В ожидании, когда Тозиера хотя бы немного отпустит. Пью свой кофе и жду. Место встречи у нас всегда одно и то же. Кабинет в «Ригеле». И Митчелл практически всегда один и тот же. Злой, как чёрт, готовый рвать и метать, швырять предметами в стены и сметать со стола всё, что там стоит, независимо от ценности. У него всегда одни и те же причины для недовольства. Россетти не пожелал прийти и сдаться добровольно, конкуренты творят хуйню, но при этом ещё не попрощались окончательно со своими почитателями. И не имеет значения то, что у самого Тозиера почитателей в разы больше, чем у каждого из его противников. Он хочет, чтобы его обожали все, без исключения, а не девяносто процентов. Если десять всё ещё не на его стороне, значит, он что-то делает не так. Кажется, именно теперь, укрепив свои позиции и искренне втянувшись в процесс, он становится какой-то ёбнутой на всю голову белкой-истеричкой, что трясётся над каждым процентом рейтинга. Раньше я за ним такого не замечал. Нет, было что-то, но не настолько запущенное, не настолько активно прогрессирующее. Кажется, кто-то решил, что если он не будет идеалом для всех избирателей, значит, всё это было напрасно. Пока я пью кофе, он медленно цедит виски. Немного, буквально на самом дне стакана. Много льда, никакого пошло-попсового сочетания с колой, только в чистом виде. Собранный и озадаченный. Тозиер, который не пугает, но настораживает куда сильнее, нежели прежде. Хотя бы потому, что сейчас смотрит в одну точку, не реагируя на внешние раздражители, а после — резко опускает стакан на столешницу. Не ожидай я подсознательно чего-то подобного, вздрогнул бы и разлил на себя содержимое чашки, но нет. Его настроение читать всё-таки умею, потому даже бровью не веду. — Долбоёб, — глухо выдыхает Митчелл, откидываясь на спинку кресла, вцепляясь в подлокотники так сильно, что пальцы белеют. — Кто? — невозмутимо. — Такер, — выплёвывает с ненавистью фамилию соперника. Пока ещё более удачливого, раз уж именно Росс управляет штатом, а Тозиер лишь в роли лающей собаки, не имеющей реальной власти, выступает. Собака, как известно, лает, ветер её лай носит, а караван продолжает идти вперёд. — Не удивлён. — Ему не десять лет, но он ведёт себя, как избалованный мальчик, у которого в запасе только один вариант решения проблем. Дать больше денег. Не самый действенный способ, стоит заметить. Далеко не все проблемы решаются деньгами, хотя, бесспорно, этот метод весьма привычен и стал уже нормой. С этим нужно сделать что-то прямо сейчас, пока план государственного бюджета ещё не утверждён, и всё ещё можно исправить. Штат и без того в глубокой заднице находится, а он продолжает тянуть его на дно, не понимая этого, не замечая своих проёбов, — эмоциональность Тозиера зашкаливает, он как будто и сейчас продолжает участие в дебатах принимать, переубеждая избирателя в моём лице, призывая голосовать за него, а не за действующего губернатора. — Я согласен с тем, что мы живём в неспокойное время, и проблем слишком много, но Такер использует COVID и федеральные средства для того, чтобы продвинуть в массы свои собственные повестки. Лоббирует исключительно собственные интересы, забывая обо всех остальных людях. Сейчас он разбрасывается деньгами, которых у него нет, не понимая, что бюджет нужно будет как-то пополнять, и есть только один способ сделать это в кратчайшие сроки. — Увеличить налоги, которые и без того охуеть, какие высокие, — замечаю. Не то, чтобы мы с Тозиером были прилежными налогоплательщиками, исправно отчисляющими большую часть своих заработков в государственную казну, а потом рыдающими от осознания того, насколько озолотился губернатор и его приспешники, основательно опустошив наши карманы. Как раз такими налогоплательщиками мы никогда и не были. У нас всегда было множество способов скрыть свои реальные доходы, множество вариантов для отмывания денег, а потому большая часть денег всегда оставалась с нами и при нас. Но это мы, чьи мозги всегда были заточены под криминальные афёры. Вряд ли таким талантом мог похвастать каждый второй житель штата. Вряд ли все они могли наебать систему так же легко, играючи и красиво, как это делали мы. И вот по их-то кошелькам налоги всегда били больно. А на фоне безумных идей Росса, решивщего сорить деньгами, которых у него в казне особо-то и не было, удар обещал стать ещё ощутимее в самое ближайшее время. Ладно, не в самое ближайшее, но однозначно в течение года. Это могло случиться, как в самом его начале, так и в самом конце. Растяжимое понятие. — Ты это понимаешь, а он нет. — Кто знает? Вполне возможно, он понимает тоже, но считает это единственным возможным вариантом. — У него сено в башке вместо мозгов. В этом основная причина. — Знаешь... На самом деле, довольно странно слышать от тебя слова об избалованном мальчишке, сорящим деньгами. — Почему? — Этот образ у меня, по большей части, с тобой ассоциируется, — признаюсь откровенно. — Ты не меньше Такера любишь сорить деньгами, демонстрируя всем и каждому своё благосостояние. — Это другое, Гил, — говорит, ослабляя галстук и водя кубиком льда по шее. Чертовски напряжённый. Как оголённый нерв, ни намёка на расслабленность, зато нервозность буквально из пор сочится, пропитывая собой воздух. — В чём? — Я сорю своими деньгами, которые заработал. Пусть не совсем честно. Вернее, совсем не честно, но, сука, сам, а не выжимая налоги из тех, кто и без того их иногда не в состоянии выплатить. Если он продолжит в том же духе, а этот план бюджета будет утверждён, не удивлюсь, что в один не самый прекрасный для него и для его семьи момент жители Иллинойса решатся пойти на крайние меры. И тогда дело не ограничится мирными митингами. Когда у людей отбирают последнее, они ожидаемо становятся агрессивными и жаждут защитить то, что им по праву принадлежит. Такеру стоило бы подумать о будущем. Своём и своей семьи, потому что скоро за него не голосовать будут. Скоро люди пойдут к его дому, желая линчевать бездарного правителя. — Тем лучше для тебя. Разве нет? — Лучше, — соглашается. — Несомненно, лучше, но не скажу, что я фанат бессмысленных смертей. Потому меня вряд ли обрадует новость о том, что семью бывшего губернатора растерзали на клочки, а его самого повесили прямо перед центральным входом в резиденцию, предварительно засунув в рот несколько купюр. — Митчелл, что за фантазии? — Это не фантазии. Это настроения народа. Недовольства его. Понимание, что Росс Такер никогда не нажрётся деньгами, он будет тянуть их из жителей Иллинойса до тех пор, пока находится у власти. Создавать иллюзию бурной деятельности, но при этом делать ровно нихуя. Единственное, что у него отлично получается — просиживать штаны в своём кабинете, выступать перед камерой с высокопарными речами и гробить то, что и без того на пути к разрушению. — Митч Тозиер, болеющий душой и сердцем за судьбу родного штата. Что может быть прекраснее? — Иронизируешь? — Не понимаю, в какой момент тебе стало не наплевать на всё, кроме любимого себя. — Сложный вопрос, — произносит, но голос при этом становится теплее, нежели прежде, когда понимает, что я не пытаюсь его подъёбывать, лишь проявляю искреннее любопытство. — Это как-то само собой получилось... Не знаю. Естественный процесс. Когда долго играешь определённую роль, однажды начинаешь ею проникаться, а потом она вдруг становится твоей реальностью, и ты больше не играешь. Действительно живёшь этой жизнью. Я чувствую ответственность. — За штат, который ещё не стал твоим? За бюджет, который ты не утверждаешь? За людей, которых практически не знаешь? — Аарон всегда говорил, что его сын будет тем, кто правит миром, а слова отца я никогда не ставил под сомнение. Впрочем, мир мне не нужен. Достаточно штата. Пока. Но, сука, процветающего штата, а не подыхающего в агонии. Все знают, что стало с Детройтом. Перекати-поле и цветные преступники, для которых прирезать человека ни за что всё равно, что чихнуть. — Никогда не говори такого на публике, иначе твои рейтинги рухнут к ёбаному папеньке. В наше время расизм не приветствуется от слова «совсем». Один неверный шаг, и под тобой разверзается пропасть. — Не волнуйся, я знаю, о чём говорить можно, а о чём нельзя, — усмехается, вновь прикладываясь к стакану. — Но, думаю, в твоей компании быть откровенным не возбраняется. За пределы этой комнаты мои высказывания точно не уйдут, потому могу отвести душу и быть честным с тобой и с самим собой. Ты знаешь, я не расист, и мне совершенно наплевать на то, какой у человека цвет кожи, но это доказано неоднократно, в процентном соотношении среди преступников больше цветных. Если задуматься и погрузиться в тему, то получится, что в них даже больше расизма, чем в белых. Просто теперь принято вставать на их защиту только потому, что их цвет кожи отличен от белого. А уж виновны они или нет, мало кого заботит. Кажется, скоро родиться светлокожим и светлоглазым будет преступно. Не скажу, что данная тенденция меня радует. Вроде бы наше общество ратует за равноправие, но его никогда не было и не будет. Всегда перекос в какую-нибудь сторону, но наблюдается. — Несовершенный мир. — Пиздец, насколько. Обычный сценарий стандартного нашего разговора. Митчелл сетует на что-то, мы скатываемся в пространные размышления, при этом всячески избегая разговоров о личной жизни, понимая, насколько эта тема для нас обоих запретна и неоднозначна. Не раз и не два замечаю пристальный взгляд Тозиера, направленный на мою ладонь. Он с нескрываемым интересом разглядывает кольцо, не задавая наводящие вопросы, никак не комментируя. Да и есть ли смысл, если он и без того великолепно всё понимает. Я не из тех омег, что любят безделушки, обвешиваясь ими с ног до головы, а потому появиться подобное украшение могло на моей руке лишь по одной причине. Нить связи, что была между нами, рвётся всё сильнее. И хотя Митчелл делает вид, что никаких эмоций по этому поводу не испытывает, и ничего не чувствует, все его истинные переживания без труда прочитываются на дне зрачков. Каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, он смотрит, не отводя глаз. Без слов спрашивает, как так получилось, что в итоге мы не вместе, и к достижению цели он подходит в одиночестве, а не со мной в качестве первого омеги штата. Как так вышло, что не с ним я собираюсь идти под венец, не ему планирую давать клятву верности, не его обещаю любить до последнего вздоха. Как получилось, что метка не прижилась, а ребёнок не появится на свет? Почему у него за столько лет не получилось приручить меня, сделав полностью своим, а Харлину удалось надеть на меня поводок буквально за несколько месяцев знакомства? — Как продвигаются поиски? — резко меняет тему, запрокинув голову и глядя в потолок. — Продвигаются. — Безрезультатно. — Пока не слишком успешно, но я не теряю надежды. — Как думаешь, может, стоит пойти по проверенному сценарию? — Которому? — Отыскать среди заключённых какого-нибудь омегу, попавшего за решётку по ложному обвинению, обучить его всем премудростям, сблизиться с ним, доверить ему свою жизнь... — У нас нет на это времени. — Да. Действительно. Нет, — произносит размеренно, делая паузы между словами. — Я не рассматривал вариант с омегами, — признаюсь честно. — Почему? — Не хочу, чтобы тебя что-то отвлекало от построения карьеры, а с омегой это неизбежно. — Ты же не отвлекаешь. — Тебе нужен омега, возглавляющий охрану? Хорошо, я найду омегу. — Мне плевать, кто это будет, — признаётся Митчелл. — Альфа, омега или бета, которые, насколько известно, много лет назад вымерли, но вдруг случится чудо. Мне плевать на его пол. Мне просто нужен человек, на которого можно положиться, которому можно доверять, который сможет выслушать, помочь советом, поддержать и дать пинка в нужный момент. Кто-то очень похожий на тебя, но, кажется, таких на свете нет. Ты единственный, кому удаётся сочетать в себе несочетаемое. Единственный, кто идеально вписался в мою жизнь, и я не верю, что можно отыскать подобного помощника... — Митчелл. — Что? — Незаменимых нет. — Незаменимых. Неповторимые есть. — Если будешь всех со мной сравнивать, ни с кем не сработаешься. Он не произносит этого громко, одними губами выдыхает, но я считываю с лёгкостью. Понимаю. «Похуй». Настрой, который мне совсем не нравится. Ещё и потому, что он частично пересекается с моими собственными ощущениями. Потому что я действительно пытаюсь отыскать Тозиеру свою копию. Не внешне, само собой, а в плане характера, и пока ни один из тех, с кем мне довелось поговорить, не был хотя бы немного похожим. Каин Янгблад от большинства соискателей отличается уже тем, что встречу назначает не в зуме, а в реале. Действительно, как и обещал Хаксли, прилетает в Чикаго, чтобы побеседовать тет-а-тет, не ограничиваясь общением через веб-камеру. Наша первая встреча совершенно не похожа на то, что я успел представить в мыслях. Неоднократное знакомство с его профайлом создаёт обманчивое впечатление. Много фотографий с самый разных ракурсов. У него за плечами нет тюремных приключений, хотя — как иронично — на него пытались повесить смерть брата. Родители, те ещё шутники, зная историю первого в истории братоубийцы не побоялись назвать своих детей Каином и Авелем. Хотя, чего можно ждать от людей, которых зовут так же, как первых в истории альфу и омегу? Странная семейка. Отец Адам, папа Ив, и дети, наречённые теми самыми именами. Смерть младшего ребёнка. Совершенно нелепая, случайная, но предки обвиняют в ней своего старшего сына. В семнадцать лет он уходит из дома. Бросает школу. Перебивается случайными заработками, приторговывает марихуаной задолго до того, как в Нью-Йорке разрешают употребление её в медицинских целях. Принимает участие в нелегальных, подпольных боях без правил, а потому зачастую на фотографиях, датированных далёким 2013м, у него вечно то лицо, то руки в крови. Вместо университета отправляется в армию, воюет на Ближнем Востоке, и в Штаты возвращается уже чуть ли не героем, но вместо того, чтобы служить родине верой и правдой предпочитает податься в телохранители, и не всегда это охрана белых и пушистых. Молод, горяч и, несомненно, привлекателен. Что-то по-настоящему сериальное, и чёрт знает, откуда у меня возникает подобная ассоциация, ведь сериалы отнюдь не моё хобби. Однако, в нём есть что-то такое. Словно типичный плохой мальчик, глядя на которого, омеги предаются грёзам определённого толка, мечтая, чтобы эта чуть надменная улыбка всегда была адресована только им одним. Волосы тёмные, глаза светло-серые, проницательные. Завораживает даже на фото. В реальности и вовсе бьёт на поражение. Не доминант, но не сомневаюсь, что у многих омег в его присутствии трусы становятся мокрыми за считанные секунды. Омеги всегда были падкими на внешнюю привлекательность, а у него её в избытке. Привлекательность и аура опасности, очень схожая с той, что окутывает Тозиера. Ёбаное ощущение дежавю, словно я не с незнакомым человеком встречаюсь, а снова с Тозиером сталкиваюсь. Тем Тозиером, который смотрит на меня, сидя напротив, и предлагает пачку сигарет, не требуя ничего взамен, потому что понимает: заключённый номер — не помню, какой, но да похуй — ничего не в состоянии предложить. Нет у него ничего, кроме диплома, которым можно подтереться, поскольку никому нахер не нужен специалист, которого за решётку бросили, обвинив в убийстве сына мэра, и которому этот самый мэр жизнь решил основательно поломать, прикрывая грешки собственного отпрыска. В точности те же вайбы, словно его более молодая копия, пусть и отличная внешне, и в иной сфере развивающаяся, и совсем в иных условиях воспитывавшаяся. Запах не похож на тот, что мне представлялся. Крови в нём точно нет, но есть слабый отголосок прелой листвы. Яркая насыщенная нота миндаля в сочетании с пережжённым до горечи сахаром, что не карамелью растекается по дну сотейника, а чернеет и схватывается намертво, так что не размочить и не смыть, как ни старайся. Запах, чем-то напоминающий мой собственный. Часть знакомых компонентов, но в иной дозировке. То, что у меня умеренно и приглушённо звучит, у него на первый план выходит. Его запах, по определению, сладкий в основе, а по факту, стоит с ним столкнуться, и по языку горечь растекается. Ассоциация, что мигом в памяти всплывает — ликёр «Амаретто», сироп такой же. И... цианид. Неудивительно. Все ведь знают, что его аромат лучше всего именно в этом ликёре маскируется. Подмешать его в напиток, и никто не догадается о наличии посторонней примеси. Запах сольётся воедино, лишь невыносимая горечь выдаст отравляющий компонент. Но будет поздно. Галантен, несомненно. Наша встреча не совсем похожа на деловой разговор, и идёт совсем не по тому сценарию, к которому я приготовился. Не интервью в телеграфном стиле, где быстрые вопрос-ответ, и «мы вам позвоним», не долгий и обстоятельный разговор, в котором обсуждается множество деталей и красной нитью прослеживается стремление залезть собеседнику под кожу. Наша встреча — спонтанно полученное приглашение и билеты на концерт Candlelight, о котором я совсем не прошу и на который не собирался, но в итоге посещаю. Для Чикаго стандартная, привычная программа. Традиционное ежегодное развлечение. Именитые залы, в которых проводятся концерты, сыгранные при свете множества свечей, при полном отсутствии электрического света. Свечей так много, что в залах светло, как днём. Свечи беспламенные, а потому можно расслабиться и наслаждаться музыкой, не ломая голову над тем, а что будет, если вдруг кто-то из музыкантов ненароком зацепит и обронит хотя бы одну из них. Эти концерты известны множеством программ. Их объединяет лишь концепция, а сама музыка может быть абсолютно разной, начиная от вечной классики, заканчивая хип-хоп программами, звучащими в непривычной аранжировке. Будь то треки The Weeknd, исполненные только с помощью струнных музыкальных инструментов, либо песни из фильма «Звезда родилась», напоминающие об ужимках Стефана Джерманотта, решившего, будто он не только эпатажный певец, но и великий актёр. Однако, в этот вечер мне предлагают послушать не сборник кинохитов и не бывшего дружка манекеншика Билли Хадида. Банальное совпадение или же не совпадение вовсе? Мы слушаем песни группы «Queen», и это как будто попытка без слов сказать, что не только я люблю копаться на досуге в чужих досье. Есть тот, кто любит в точности те же развлечения, а потому своим выбором даёт понять, что знает обо мне если не всё, то очень многое. Обо мне, о моей личной жизни, и о том, что имя Квин имеет для меня особое значение. Как будто бы. Наша встреча не похожа на собеседование потенциального работника и работодателя, но наталкивает на мысли о столкновении давних приятелей, спонтанно пересекшихся на улице и решивших предаться ностальгии, вспоминая прошлое, потому и выбравшихся вместе на концерт. За всё время, что находимся в зале, ни один из нас не произносит ни слова. Это пиздец, как странно. Даже слишком. Но у меня словно разом все вопросы из головы выбивает, остаются лишь мысли о том, насколько его аура напоминает мне ауру Тозиера, насколько они схожи между собой и почти родственны. Я бы заподозрил Аарона в том, что он ещё одного наследника империи Тозиеров подарил этому миру, просто не знал об этом, но сходство между Каином и Митчеллом в плане внешности нулевое. Разве что цвет глаз совпадает. — Как вам концерт, мистер Ллойд? Он заводит разговор первым, видя, что от меня дождаться хоть слова проблематично. Всё ещё не понимаю этого человека и его мотивацию. — Атмосфера прекрасна. Все хвалебные отзывы и восторги вполне заслуженны. — А сама музыка? — Не совсем моё. — Не любите творения Фредди Меркьюри? — спрашивает, слегка приподнимая бровь. — Что ж, ошибся. Прошу прощения. Мне казалось его музыка вполне универсальна. — Я не говорил, что мне не понравилось. Просто ожидаю немного другого от потенциального работника, — с губ срывается короткий смешок. Сканирует меня взглядом. — Давно не был в Чикаго. Успел соскучиться по местному колориту и культурной жизни этого города. Потому решил совместить приятное с полезным. Закуривает. Ладони обтянуты перчатками для вождения. Одет действительно безупречно. Так и не скажешь, что десять лет назад, будучи подростком, толкал траву, рискуя жизнью и здоровьем, на улицах Нью-Йорка. Человек, от которого веет успешным успехом. Дорогой костюм, не менее дорогой плащ, идеально завязанный галстук. Можно было бы принять за наследника богатой, влиятельной семьи с многовековой историей, или за бизнесмена, сделавшего себя самостоятельно, если бы не некая доля неформальности во внешности. Пробитое в нескольких местах ухо, пробитая бровь, пробитый нос. Взгляд тяжёлый и испытывающий, пытающийся проанализировать, чего ожидать от собеседника. Сколько в нём в процентном соотношении заносчивой суки, а сколько — профессионала, действительно знающего и любящего своё дело, а не кичащегося близостью к такой персоне, как Митчелл Тозиер. — Говорят, вас в Нью-Йорке задержали дела. — Задержали. — Какого плана? — Личного характера, — отвечает, сделав затяжку и улыбаясь обворожительно. — Ясно. — И что? Дальнейших расспросов не будет? — дерзко, с вызовом. Мальчик лезет на рожон. Не пытается вопреки ожиданиям расположить к себе. Не стремится завоевать симпатию. Замечания на грани грубости. Но во взгляде заинтересованность. Будто в игру какую-то, лишь ему понятную, играет, и пытается предсказать, какой результат ожидает нас всех. Хотя, мальчик он, конечно, относительно. Ему двадцать семь. Просто в голове моей проносится именно это слово, презрительным тоном брошенное. Мальчик, который хочет вывести собеседника на эмоции. Зачем? Только ему одному известно. — Ваш ответ, мистер Янгблад, был исчерпывающим. Личного характера, значит, личного. Это не допрос, а я не следователь, чтобы принуждать вас к ответу. Хмыкает, стряхивая пепел картинным жестом. — Мне казалось, у Митчелла Тозиера иной подход к подбору персонала, охраняющего его драгоценную задницу. Моя очередь удивлённо вскидывать бровь. Надо же. Какие слова, какие выражения. Здесь, похоже, не восхищение ни разу, а всё тот же дух соперничества, свойственный альфам. Никуда без него. — Да? И какой же? — У тех, кто на него работает, нет понятия личной жизни, в принципе. — Интересное суждение. — Я не из тех, кто бросается откликаться на предложения по первому зову. Чтобы решиться на ту или иную авантюру, мне нужно понять человека, которого предстоит охранять от поползновений извне. О Тозиере говорят много, в последнее время — особенно. Его лицо не сходит с первых полос таблоидов, им восхищаются, его обожают и носят на руках, практически позабыв о том, кто он изначально. Человек, посадивший половину мира на золотую пыльцу, вернее, способствующий распространению этой дряни по всеми миру. Волшебное слово, от которого бьются в экстазе наркобароны всего мира. Риплекс, — тянет чуть насмешливо. — Белое золото этого города. Семья, которая это белое золото создала. Их сын, продолжающий традиции предыдущего поколения. Лицедей, что сегодня спасает хрупкого омегу из-под завалов, а завтра вечером сдирает кожу живьём с другого человека, посмевшего перейти ему дорогу. Я знаю концепт бешеной своры. Как она формируется, чем она живёт, какими принципами руководствуется, и не могу сказать, что мне подобный расклад импонирует. Я не из тех, кого можно натаскать так, чтобы кроме Тозиера я никого и ничего в этой жизни не видел. Знаю, кому он перешёл дорогу, и как отчаянно жаждет его крови Кларк Россетти. Скорпионы, в большинстве своём, разочарованы в своём лидере и бегут из Чикаго, поджав хвосты, но есть и те, что преданы Кларку не меньше, чем псины преданы Тозиеру. И они готовы сражаться до последнего. У Тозиера крайне занимательная жизнь, а вот моя в последнее время напоминает застоявшееся болото, и мне хотелось бы добавить разнообразия. Завеса дыма, повисшая между нами. Выдыхает — странно, что не мне в лицо, — с шиком, картинно, словно не за столом сидит, запивая кофе сигаретное послевкусие, а в кино снимается. Арт-хаус. Чёрно-белая картинка. Гангстеры двадцатых годов прошлого века. Горечь на языке становится ещё более ярко выраженной. — Что касается моих личных дел... В начале недели состоялось последнее слушанье в моём бракоразводном процессе. Я не мог пропустить его, в противном случае, у Ленни появился бы повод заявить, что его бывший муж — трус, неспособный посмотреть ему в глаза. — Вы состояли в браке, — произношу задумчиво, хотя и сам прекрасно знаю. — Ошибка молодости. Бывший одноклассник, принятый за любовь всей жизни, помеченный и оказавшийся не истинным, но совместимым. Когда-то он и его родители заменили мне семью, а теперь от семейных отношений остались руины, зато мы делим в суде диван, общего спаниеля и сына. — Что же досталось вам их этого потрясающего списка? — Самое ценное. Спаниель по кличке Сука. — Странное представление о прекрасном. Я о кличке, если что. — Если суку назвать сукой, это не оскорбление, а констатация факта. У псины паскудный характер и выть без повода она любит, но я подобрал её, когда она была мелкой, привязался и не стал пристраивать в добрые руки. Оставил себе. На диван не претендовал, на то, чтобы стать единоличным опекуном сына — тоже. Достаточно того, что суд разрешил нам видеться в любое время. — И дети у вас тоже есть. — Один ребёнок. Альфа. Ему пять лет. Остался с папой, хотя, у меня были все шансы выиграть этот суд и отобрать у Ленни всё. И диван, и собаку, и сына. Но я не идиот, и прекрасно понимаю, что с папой ребёнку будет лучше, чем со мной. У меня немного не тот образ жизни, который может служить примером для подражания. И немного не та работа, чтобы я мог уделять достаточное количество времени воспитанию сына. Не хочу, чтобы он вырос и обвинял меня во всех своих бедах. — Предпочитаете, чтобы обвинял папу? Усмехается. — У вас острый язык, мистер Ллойд. — Просто моя привычная манера общения. Не намеренная колкость. — Вы, похоже, не слишком любите людей. — Сказать правду? — Скажите. — В большинстве, ненавижу. Есть исключения из правил, но их немного. — Как интересно. Вы ведь всегда окружены людьми. Вокруг Митчелла Тозиера они вьются, словно пчёлы вокруг цветка. Вас не напрягает? — Часть работы, так что мои собственные амбиции не имеют значения. — Вот, — произносит торжествующе. — Именно то, о чём я и говорил. Бешеные псины Тозиера всегда ставят его интересы превыше своих. — Нам за это платят, притом щедро. — Насколько высокой должна быть плата, чтобы человек, подобный вам, согласился потерять себя, своё лицо и индивидуальность, став марионеткой в чужих руках? — Смотря что вы вкладываете в это понятие. Рядом с ним немного не по себе. Слишком проницателен, слишком внимателен к деталям, слишком многое подмечает и делает определённые выводы. Одни сплошные «слишком». Обычно, именно такие люди становятся самыми опасными врагами. Таких предпочитают если не в друзьях иметь, то хотя бы нейтралитет с ними поддерживать, но никак не враждовать. Они знают и видят все твои слабости, все уязвимости. — Вы не похожи на того, кто с лёгкостью продастся и откажется от своих принципов за материальные блага. Не похожи на того, кто будет изображать любовь, желая заполучить выгоду. Вы очень... индивидуальны, мистер Ллойд, если так можно выразиться. Независимый, целеустремлённый, имеющий собственное мнение по любому из вопросов. Вы умеете работать в команде, но всё равно рассчитываете только на себя, как будто возвышаетесь над другими. Вы прирождённый лидер, но из числа тех, что держат дистанцию, а не становятся своим в доску парнем. Быть может, дело в том, что вы омега, а не альфа, потому не можете полностью расслабиться в обществе своих подчинённых. — Это проблема? — Что именно? — Моя половая принадлежность. — Нет. Вообще ни разу не она. Но, судя по реакции, вас цепляет то, что кто-то её упоминает. Вы не хотите быть слабым. Или боитесь этого? — Я себя таким не чувствую. — Или тщательно скрываете свои чувства. Настолько тщательно, что сами уже не в состоянии до них добраться. — Кажется, вы претендуете на должность главы службы безопасности Митчелла, а не на роль моего психотерапевта. — Действительно, — улыбается, не испытывая ни капли раскаяния. — Оставим неприятные темы и вернёмся к обсуждению моих обязанностей. — Говорят, последний ваш контракт был разорван досрочно. Какова причина столь стремительного бегства? Отзывы о вашей работе до этого случая были исключительно положительными. — Люблю формулировку «не сошлись характерами». Она поистине универсальна. Подходит, как для расторжения брака, так и для прекращения сотрудничества с неприятными мне людьми. — Каким должен быть человек, чтобы попасть в категорию неприятных? — Таким, как мой последний работодатель. Очередная порция дыма. Очередной глоток кофе. Привычка, в которой тоже узнаю себя, но никак не комментирую это. Он играет на моих нервах, пытаясь понять, где предел, и играет словами. Жонглирует ими, словно умелый фокусник, прекрасно понимающий, насколько эффективны его методы. Меня непросто вывести из себя, но он пытается. Жаждет до самой сути добраться, определив, какого человека Тозиер будет рад видеть рядом. Сравнивает меня с собой. Прикидывает, в чём выигрывает, а где его слабые стороны. — Я не умею читать мысли. — Светскую хронику тоже не читаете? — Вне моих интересов. — Тогда понятно, почему вы не в курсе. Секс-скандал о домогательствах. Не с моей стороны. Громкий, привлекающий внимание. Меня наняли в качестве охраны для скучающего омеги. Вернее, он сам меня и нанял. Известный актёр, прославившийся не только ролями, но и своим темпераментом. Не то, чтобы он был страшным, и на него не вставало, но я не из тех альф, что готовы залить слюной любое обнажённое тело. Не осуждаю никого, это индивидуальный выбор каждого, как и куда пристраивать собственную задницу, но трахать шлюх, в которых побывала половина Нью-Йорка, и почти вся Калифорния, как-то не захотелось. Я подписывал контракт, в котором обговаривались определённые условия, и пункта об оказании услуг интимного характера там не было. Таблоиды растиражировали новость, какое-то время трясли грязным бельём в воздухе, но сейчас успокоились и переключились на других жертв, а меня оставили в покое. Обязанности телохранителя я не игнорировал, но всё остальное было не в моей компетенции. — Презираете омег? — Легкодоступных. Тех, чьи колени разъезжаются в разные стороны, стоит лишь увидеть мало-мальски симпатичного альфу на горизонте. — Альфам можно, а омегам нельзя? Где же равноправие? — Омегам можно, что угодно и как угодно. Но мне подобные экземпляры не по вкусу. Предпочитаю нечто не столь потасканное. — То есть, вы категоричны и принципиальны? — В этом вопросе — да. — А в других? На уступки идти не готовы? — Компромиссы — лучшее, что есть в общении, когда никто не чувствует себя ни победителем, ни проигравшим. Но всё зависит от того, в какой именно сфере предстоит искать эти компромиссы. Если я не хочу что-то делать, принудить меня к этому невозможно. — Вам прикажут убить человека. Сделаете? — Буду смотреть по ситуации. — Угроза жизни работодателя. — Если иного выхода нет, я даже приказа ждать не стану, — произносит, прожигая насквозь пристальным взглядом. — Какие-то ограничения у меня действительно есть, как и определённая система ценностей. Но я достаточно циничен и умеренно беспринципен. Если бы не был уверен в том, что потяну Митчелла Тозиера, как потенциального работодателя, послал бы Хаксли нахер с его предложением и даже время тратить не стал ни на перелёт, ни на этот разговор. Я не работаю на Эллиота на постоянной основе, просто свели знакомство, и оно показалось полезным обоим. Старина Эллиот считает, что мне нужно развеяться после развода и сменить обстановку, потому и предложил поработать на криминального политика вместо привычных старлеток. — Я бы назвал такую смену обстановки кардинальной. — После пары лет, проведённых на Ближнем Востоке, и многочисленных столкновений с местными головорезами, меня вряд ли может напугать подобное. Я не тепличное растение, которое вроде охранник, а вроде и единственное, что умеет — размазывать солнцезащитный крем по спине и накачанной силиконом заднице очередного омежки, желающего покорить Голливуд. У меня достаточно опыта. В том числе, опыта убийств. Не горжусь, но при необходимости сделаю. Может, демонстративно грудные клетки своим жертвам не вскрываю, но действительно умею многое. Эмоциональная манипуляция. Действительно осведомлён. Если не обо всём, то о многом. К встрече подготовился, в информации основательно порылся, принял к сведению, чтобы теперь козырять знаниями. Как будто равнодушный. Получится? Хорошо. Не получится? Ок, тоже ничего страшного. Переживёт отказ и отправится на поиски нового клиента. На Тозиере свет клином не сошёлся. Но при всём своём равнодушии Каин из всех кандидатов выглядит самым заинтересованным, самым цепким, самым хватким, самым осведомлённым о том, с кем ему придётся работать. Уже сейчас примерно представляющий, в какое дерьмо вляпывается, связывая себя контрактом с Тозиером. Но в глазах его горит азарт, на губах играет улыбка победителя, уверенного в том, что он вне конкуренции, и никто лучше него с поставленной задачей не справится. Не люблю таких людей. У меня на них аллергия. Таких, как он, хочется с небес на землю опустить, указав, где их место. Сбить с них спесь. Но, стоит признать, он действительно самый подходящий из всех, с кем мне довелось пересечься по наводке Эллиота Хаксли. Пока. Есть ещё несколько кандидатов. — Могу задать встречный вопрос? — нарушает затянувшуюся паузу. — Задавайте. — Почему увольняетесь вы, мистер Ллойд? Насколько мне известно, в Иллинойсе о вас с Тозиером ходит немало слухов, и все, как один, утверждают, что вы неразлучны, будто сиамские близнецы. Чикагская гидра, которая готова уничтожить каждого, кто посмеет посягнуть на нечто, принадлежащее Тозиеру. Неужели между вами пробежала чёрная кошка, и тандем, ввергающий врагов в ужас, рассыпается на части? — Я не увольняюсь. Просто меняю сферу деятельности. — Неужели? — Продолжаю работать на Митчелла. — Очередное повышение? — Можно и так сказать. — Закономерное развитие событий. Думаю, Тозиер не из тех, кто разбрасывается полезными знакомствами и нужными людьми. Если находит кого-то по-настоящему верного и преданного, готового разделить его ценности, так просто не отпускает, а методично привязывает к себе, используя различные методы. Начиная от мягкого воздействия, заканчивая попытками слома личности. От ласки до насилия. Крайне занимательный экземпляр. Доминантные альфы вообще любят играть сознанием других людей, хоть это и запрещено, но разве законы писаны для них? Конечно, нет. Его голос звучит тихо и мягко, обволакивает со всех сторон, будто кокон. Сотканный изначально из тонких, невесомых, шёлковых нитей, что застывают и превращаются в твёрдую оболочку. Вновь мысленно к его природному аромату возвращаюсь. Первая ассоциация самая сильная и самая правильная, как показывает практика. Его слова — чистый яд, что растекается по венам, давая понять, что Янгблад далеко не послушный исполнитель чужой воли, бессловесный слуга, готовый идти за своим хозяином в ад. О, нет. Он тщательно анализирует всё, во всём ищет подвох, пытается отыскать двойное дно и просчитывает возможные риски. А ещё Тозиера, с которым никогда прежде не сталкивался — я бы запомнил этого человека, несомненно, — видит насквозь, будто всю жизнь рядом с ним провёл. Но каждое его слово бьёт прямо в цель, словно пуля, выпущенная метким стрелком. Ни единого холостого выстрела. Все ложатся в десятку. Сигарета гаснет, прижатая к донышку пепельницы. Чашка кофе опустевает, на дне остаётся лишь лёгкий осадок. — Если Митчелл настолько плох, как вы его описали, зачем вам лишняя головная боль? Пожимает плечами. Прихватывает несколько непослушных прядей, упавших на лицо, отбрасывает их со лба. Аккуратно размельчает чайной ложкой десерт, к которому в итоге так и не притрагивается. Хрустящая крошка и размазанный по блюдцу крем. Недавно симпатичный десерт теперь превращается в неаппетитную массу. — Не считаю, что в мире существуют, по-настоящему хорошие люди. В любом из нас, при желании, можно отыскать червоточину. Но кто-то тщательно маскирует, а кто-то выставляет напоказ, не боясь быть дрянью в чужих глазах. Мне такая честность импонирует, а Тозиер вроде как честен. Был. До тех пор, пока не возомнил себя великим политиком и не решил поиграть в игрушки взрослых мальчиков. — Не верите в него, как в политика? — Не верю, что систему можно изменить. Кто бы ни пришёл к власти, в первую очередь, он будет думать о себе, потом об окружающих людях. Каждый из нас по сути своей эгоист, и это нормально. Человеческая природа, ничего кроме. — Но охранять вам придётся именно Тозиера-политика с его лживыми клятвами и невыполнимыми обещаниями, которые будет щедро раздавать избирателям. — Этот вариант мне нравится больше. Куда почётнее охранять уважаемого государственного деятеля, нежели теневого короля, играющего по ту сторону закона. Если вам досталось, в своё время клеймо, то мне, похоже, светит, награда. Так даже интереснее. Увидеть человека таким, каким его не видели прежде. Мне нравится наблюдать за людьми. И нравится изучать новую информацию. Здесь её достаточно для того, чтобы утолить мой голод и потребность в новых знаниях. Прикрывает глаза, проводит пальцами по векам, слегка надавливая на них. После устраивает подбородок на сжатой в кулак ладони, смотрит на меня, продолжая пытать своей полуулыбкой. Нахальная до невозможности. Без превосходства, но наглости не занимать, конечно. — Почему именно вы, мистер Янгблад? — Потому что я лучший? — вопросом на вопрос. — Громкое заявление. — Окей. Давайте проверим правило компромисса в действии. Не лучший, но один из лучших. На одном уровне с вами, мистер Ллойд. — Попытка польстить? Напрасно. Не люблю настолько неприкрытую лесть. — В отличие от Тозиера, не так ли? — Доминанты и лесть — вечная история. — Но я, на самом деле, не льщу, а признаю ваши заслуги. После того, как Хэнк Стаут ушёл на покой, на ваши плечи легла тяжесть, которую не каждый альфа в состоянии выдержать. Я знаю немало альф, куда более ранимых, чем омеги. Знаю тех, кто готов блевать от вида крови, даже если видят маленькую капельку её. Если бы им пришлось столкнуться с тем, что видели вы, они бы тронулись умом. Потому я не льщу и не иронизирую. Действительно, восхищаюсь. По-настоящему сильные омеги, а не те, что мнят себя эталонными суками, вокруг которых вращается весь мир, достойны восхищения. — Но? — Никаких «но». Снова пауза. Пальцы, обтянутые кожей перчаток, постукивают по столешнице, выбивая мерный ритм. Тишина звенит в ушах. — Единственное... У меня есть просьба. Хотел сказать условие, но пока у меня не тот статус, чтобы требовать чего-то. — Какого рода просьба? — Если я встану во главе охраны, я соберу штат телохранителей Тозиера самостоятельно. — Хотите нарушить традицию семьи Тозиер и разорвать их связь с бешеной сворой? — Я чту традиции. Просто хочу собрать рядом тех, с кем мне будет комфортно работать. Тех, в ком я уверен на сто процентов. Тех, кто уже неоднократно сражался со мной плечом к плечу, и кто понимает меня с полуслова. — Не доверяете тем, кто сейчас работает на Тозиера? — Доверяю, но предпочитаю окружать себя теми, кто не станет оспаривать мои решения, а не теми, кто будет считать меня зарвавшимся выскочкой и вставлять палки в колёса. Не хочу превращать работу в поле боя. — Самокритично. — Опыт, — бросает, поднося зажигалку к моей сигарете. — Многолетний. А его, как известно, не пропьёшь. Если человек не дурак, он делает выводы. Я делал. Из каждой спорной ситуации. Их в моей жизни было предостаточно, чтобы хоть чему-то научиться. Никаких лишних телодвижений. Никаких нелепых попыток влезть насильно в личное пространство, если не считать таковым по-джентльменски предложенную зажигалку. — Надеюсь, мы с вами подружимся, мистер Ллойд. Во всяком случае, мне бы этого хотелось. Вы кажетесь мне интересным человеком. — Я ещё не сказал вам «да». — Но и «нет» не сказали тоже. А значит, у меня есть шанс.