Не верь, не бойся, не проси

Харлин Напряжение явственно ощущается в воздухе. Пахнет грозой и кровью, что медленно растекается по улицам города, пропитывая собой асфальт, заполняя собой трещины и разломы. Тучи сгущаются над городом. Сотни и тысячи крыс, почуяв заветный запах, выползают из укрытий, желая насладиться кровавым пиром. Здесь это всё ощущается в разы сильнее, нежели в Спрингфилде, несмотря на то что именно там скорпионы развернули самую масштабную из своих акций, подняв на воздух здание, в котором выступал со своей программой Митчелл. Это называется наивностью и непростительной беззаботностью, но эйфория от встречи с Гиллианом после непродолжительной разлуки, после наших откровенных разговоров по душам, после искреннего смеха и романтичного вечера в заброшенной церкви, перекрывает для меня мрачные события. Кажется, будто у меня за спиной не только искусственные крылья, но и самые настоящие вырастают, на которых я парю по жизни. Бесконечно счастливый, практически позабывший о том, какое дерьмо творится вокруг, в каком адском котле все мы варимся, и насколько стремительным будет моё падение с седьмого неба на грешную землю после возвращения. Там, в стенах Сэнт-Кэрил, Гиллиан ломает мой маскарадный костюм. Перья разлетаются по холодному полу, каркас крыльев трещит под уверенно действующими пальцами, когда Гил вжимает меня в стену, когда тянется, чтобы расстегнуть пуговицы на рубашке, когда отчаянно прикусывает губы, которые и так готовы отвечать на каждое его прикосновение. Не нужно грубости и не нужно никакого насилия. Я закрываю глаза рукой, но чувствую, как на щеках выступают пятна лихорадочного румянца, когда он прижимается губами к шее, когда его настойчивые, горячие ладони оказываются у меня под пиджаком, прикасаясь через ткань, но обжигая не меньше, чем могли бы при прямом контакте — кожа к коже. Мне стыдно и неловко от мыслей о том, что мы стремительно переходим границы дозволенного и существующих приличий. Меня снова отбрасывает мысленно в детство, когда я, мелкий и не слишком понимающий, чего от меня хотят все эти люди, сижу на скамейке в часовне и смотрю по сторонам, в то время как в мой адрес летят бесконечные замечания. Я нарушаю правила тогда. Сейчас я нарушаю их в разы сильнее. Вернее, мы нарушаем их вместе. Гиллиана происходящее нисколько не смущает. Он тихо смеётся. Его приглушённый смех раздаётся у самого уха, губы шепчут строки из песни, клип на которую в своё время вызвал довольно широкий общественный резонанс. «Возьми меня в церковь». Голос такой же тихий, как и смех, при этом невероятно сладкий, как искушение, к которому он меня подталкивает, когда скользит пальцами по припухшим губам, когда сминает в ладонях чёрную вуаль, когда прижимается ко мне вплотную, прихватывая губами кожу на шее, оставляя на ней очередные красочные метки. Горячий, возбуждённый, плюющий на все существующие нормы морали. И меня, наверное, должно накрыть осознанием неправильности всего происходящего, словно ледяным душем окатить, заставив вернуться в реальность и оттолкнуть его, но я не отталкиваю. Притягиваю ближе, обнимаю за шею, пристально смотрю в глаза, снова и снова к губам прикасаюсь. Свечи гаснут. Не все, не разом. Но темноты становится всё больше, а света меньше. — Ты, кажется, сгоришь сейчас от стыда, — шепчет мне в губы, обхватив обеими ладонями лицо. — Временами тебя так легко смутить, и мне это так нравится. Такой противоречивый. То сама скромность, то живое воплощение соблазна. Как далеко вы готовы зайти, ваше Высочество? Насколько вы порочны по шкале от одного до десяти? — Не здесь, — прошу, едва находя в себе силы к сопротивлению; от его шёпота и действий тает не только тело, от них плавится мозг, всё ближе к краю подталкивая и заставляя переступить черту. — Пожалуйста, не здесь. Хмыкает, но никак просьбу не комментирует. Не сомневаюсь, что он вполне мог продолжить прямо там, наплевав на правила приличия, более того, находя в этом определённое извращённое удовольствие. Но годы, проведённые мною в католической школе, дают о себе знать, а в голове есть определённые запреты, отмахнуться от которых не так просто. Это остро, это возбуждает, это заставляет кровь бежать по венам быстрее, особенно на фоне фантазий, им озвученных, но к подобным выходкам я пока не готов, и Гиллиан прислушивается к моим просьбам. Упирается ладонями в стену, по обе стороны от моей головы, смотрит пристально, а после — отталкивается и отходит на несколько шагов назад. Дышит прерывисто, феромоны кружат голову, и с каждым новым мгновением сдерживаться становится всё сложнее. — Идём, — бросает отрывисто. Тащит меня за собой, стремительно сбегая вниз по лестнице, ни на мгновение не выпуская мою ладонь из своей. Мы задуваем последние свечи и выскальзываем на улицу, а Сэнт-Кэрил вновь погружается в тишину и темноту. Место, которое я никогда не забуду. Место, с которым связана теперь и моя личная история. Городская легенда об омеге, сделавшем предложение в этих стенах, и получившем ответ, который так хотел. Легенда о самом счастливом омеге на свете. Разгорячённые, практически безумные, поглощённые с головой нашими чувствами, нашими ощущениями. Вечерняя прохлада нежно скользит по коже, лаская, но жар не уменьшается, не стихает, а лишь сильнее разгорается. Гиллиан уверенно ведёт меня сквозь арку, тянет к машине и только, когда мы оказываемся в салоне, принимается стаскивать с меня одежду, не оставляя ничего, кроме тёмной вуали, лежащей на волосах, частично прикрывающей плечи. Чёрное кружево, безумно красивое, невероятно соблазнительное. Словно прикосновение теней, практически невесомое, практически неощутимое. — Моя порочная Королева, — хрипло выдыхает, когда ладонь ложится на застёжку его брюк, разделываясь с ней за считанные мгновения, когда молнию вниз тяну. — Твоя, — отзываюсь привычно, припадая к губам. Порочная тёмная Королева. Блядская королева, что отдаётся своему королю с восторгом, что тянется к нему постоянно, что жаждет его внимания и восхищения. Действительно, противоречивое создание, которое несколько минут назад готово было сквозь землю от стыда провалиться, а сейчас, извиваясь у него на коленях, полностью вживается в роль соблазнителя, забывшего о существовании смущения, в принципе. Живое воплощение порока и соблазна, притягивающее Гиллиана ближе к себе, прихватывающее ленту его галстука, позволяющее обмотать её вокруг моих запястий, соединив их, лишая возможности своевольничать и проявлять инициативу. Мне дико доставляет его взгляд. Восторженный, жадный, наполненный голодной потребностью — обладать. Прямо здесь и сейчас, без промедления. Тянусь к нему, раздражённый невозможностью прикоснуться, в то время как его ладони скользят по моему телу, исследуя его, и без того отлично изученное, как в самый первый раз. С тем же трепетом, с тем же восторгом. Терзает мои губы, припадая к ним раз за разом, в то время как член мерно двигается внутри моего тела, и мои тихие стоны становятся всё громче и громче. Гиллиан сминает мой рот жёстким, грубым поцелуем, стремительно проталкивая в него язык, стремясь до самой глотки добраться, выпивая мой вопль, что глохнет и тонет в этом поцелуе. Не только лентой мои запястья перехватывает, но и пальцами сдавливает, фиксируя в крепком захвате. Я в его власти, а она по-настоящему безгранична. В каждом моём жесте покорность, в каждом взгляде бесконечное восхищение. Получив свободу, тянусь к его руке, губами прижимаюсь к тонкой полоске металла, что ныне красуется на пальце Гиллиана. К полоске металла, которая неизменно притягивает к себе внимание. И моё, и Тозиера. Но если мне, при взгляде на украшение, подаренное Гиллиану, становится тепло и уютно, то Тозиер, напротив, впадает в прострацию. Быстро берёт себя в руки, делает вид, будто ничего сверхъестественного не произошло, и осознание этого его нисколько не зацепило, но меловая бледность его щёк выдаёт истинные настроения. Ни Гиллиан, ни я не пытаемся вызвать Тозиера на откровенный разговор, не стремимся что-то ему объяснить, что-то до его сведения довести или донести. Нет в этом смысла. Он сам всё видит. Сам понимает прекрасно, что желанный трофей, любовью к которому несколько лет жизни отравлено, окончательно из его рук уплывает. Говорить об этом бесполезно, всё равно ничего нового мы ему не скажем. Не хуже нашего знает эту историю. И о десяти годах, проведённых в ожидании, и об истинности, и о том, что он, при всём желании, никогда не впишется в нашу жизнь в том качестве, в каком хотел бы. Заводить с ним разговоры об отношениях всё равно, что глумиться над ним лишний раз, бередить раны, сдирая корочку и самозабвенно копаясь в них, не позволяя им зажить окончательно. Митчелл предсказуемый, как и большинство альф. Не везёт в любви? Значит, надо строить карьеру. Именно этот метод он и берёт на вооружение. Желая отвлечься от мыслей о провалах на личном фронте, с головой погружается в рабочий процесс. Становится трудоголиком, что просыпается и засыпает исключительно с мыслями о работе. Человек, радеющий за судьбу штата в разы сильнее, действующего губернатора, активно вмешивающийся в деятельность Такера, так же активно его критикующий. Если в самом начале предвыборной гонки Тозиер делает ставку на продвижение личного бренда и попытки завоевать расположение аудитории, при этом игнорируя своих конкурентов, то теперь он жаждет раздавить всех и каждого. Несколько скандальных публикаций, очень вовремя оказавшихся на первых полосах газет, и одним кандидатом становится меньше. Патрик Грант, сколотивший себе имидж честного и неподкупного, оказывается всего лишь марионеткой в руках человека, стоявшего за организацией террористических актов в Спрингфилде. Статей много, новости одна другой горячее, в открытом доступе оказываются материалы переписок Гранта с его влиятельным покровителем, записи их разговоров. Общественный резонанс. Новость о том, что предвыборная кампания Гранта финансируется итальянской мафией, буквально взрывает медийное пространство, сообщения об этом льются из каждого утюга, а Грант, в первые часы обнародования сенсации пытавшийся сохранить лицо и откреститься от связей с сицилийскими скорпионами, вынужденно признаёт поражение и сходит с дистанции. Лёгкая победа, которой Тозиер вроде и доволен, а вроде и не испытывает особого морального удовлетворения. В нём ярко прочитывается жажда крови, если не главного скорпиона, то хотя бы преград, стоящих на пути к заветному трону. Он не в состоянии получить Гиллиана. Факт. Но хотя бы заветное кресло должно принадлежать ему. Вторым в расстрельном списке Тозиера оказывается действующий губернатор Иллинойса, Росс Такер. Человек-недоразумение, получивший некогда должность только потому, что народ не хотел видеть во главе штата маразматика, слабо понимающего, что происходит вокруг, а реплики, озвучиваемые во время дебатов, читающего с суфлера. Тогда Росс Такер казался единственным нормальным вариантом, едва ли не потенциальным спасителем штата. Обаятельный, улыбчивый, нежно любящий свою семью, толкающий трогательные речи. Сейчас его улыбки уже никого не трогают, лишь вызывают глухое раздражение. Если ты проебался, и сделал это масштабно, никакая улыбка тебя не спасёт. Такер этого, похоже, не понимает, потому как продолжает идти проторённой дорогой. А она у него такая, что ведёт в никуда. В лучшем случае. В худшем — прямиком в ад. Хуёвый расклад для него, но чудесный для Тозиера, готового вцепиться в своего оппонента и разорвать его, будто ветошь. Росс Такер и его проёбанные шансы. Росс Такер и сказочное будущее, превратившееся в пыль. Человек, искренне веривший, что его изберут на второй срок, оказывается невостребованным, политым грязью, втянутым в многочисленные скандалы. Ему припоминают все его промахи, его аккаунты в социальных сетях атакуют многочисленными комментариями, далёкими от позитивных, его жизнь и деятельность разбирают на составные части, буквально под микроскопом рассматривая, находя всё новые и новые ошибки. Единственный, кто идёт в этой борьбе уверенно, вскинув голову и гордо выпрямив спину, это Айрон Хоуп. Доминантный омега, чьи глаза в момент ярости блестят так же ярко, как глаза самого Тозиера. Тот, кто не позволит себя утопить, ведь вся его жизнь — это путь праведника, у которого нет в анамнезе никаких скандалов, никаких проступков, никаких порочащих связей. Вывести его из гонки невозможно. С ним реальна лишь честная борьба. И пусть победит сильнейший, как принято говорить. Айрон больше не задирает нос, не вырывает демонстративно руку, когда Тозиер пожимает протянутую ладонь, не отпускает замечания о харрасменте. То ли понимает, что такие, как он, Тозиеру не нужны и даром, то ли сам какую-то комбинацию дальнейших действий продумывает. Доминантный омега, как известно, та ещё змея, способная любую патовую ситуацию вывернуть так, чтобы остаться в выигрыше. Его показное дружелюбие вовсе не повод расслабиться. Повод для того, чтобы напрячься и быть в два раза осторожнее. Встреча Митчелла и Айрона проходит не в рамках очередных дебатов. Совместный ужин, проходящий по инициативе Айрона, как ни странно. Идеальная укладка, идеальный серый костюм, идеальная рубашка. Идеально поставленный голос. — Сложно признавать это, но вы оказались самым достойным соперником, мистер Тозиер. Я присутствую на этом ужине в качестве приглашённого гостя, внимательно наблюдая за Айроном. Несмотря на его сладкие речи и демонстрируемую широту души, он мне совсем не нравится. Не понимаю, что такого искреннего и замечательного увидел в мистере Хоупе Эллиас Кронберг, готовый все деньги и активы, которыми его семья владеет, вложить в продвижение этого человека, активно агитируя всех голосовать за него и только за него. Впрочем, сам Кронберг для меня закрытая книга и тайна за семью печатями. Мне не довелось столкнуться с ним лично, потому знаю я его исключительно по рассказам очевидцев, успевших познакомиться и понять, что у омеги с кукольной внешностью, омерзительный характер, а по венам вместо крови растекается сволочизм. Все мои знания о нём ограничиваются рассказами Гиллиана, ещё — редкими и не слишком информативными репликами Тозиера. Спонтанным видением в саду отца. Собственно, всё. Знаю, что Митчелл проявляет интерес к их семье. Знаю, что вроде как находит общий язык с Маркусом Кронбергом. Идеальная, на первый взгляд, семейка. Вся из себя глянцевая и блестящая. Пафосная до тошноты. Идеальная настолько, что невольно начинаешь подозревать их во всех смертных грехах, ведь давно известно, что чем красивее фасад, тем больше мерзости и максимально грязных тайн за ним скрывается. Знаю. Но не вмешиваюсь. Не расспрашиваю. Не советую держаться от них на расстоянии. В конце концов, Митчеллу не пять лет. Он сам разберётся, с кем общаться, а кого — избегать. Хотя, видит небо, не понимаю, что заставляет его принимать живое участие в жизни человека, откровенно плюющего ему в лицо и так же откровенно желающего сдохнуть. Появись подобный экземпляр на моём пути, он бы давно пошёл на тот самый хуй, на который меня посылает. Мне было бы совершенно наплевать, что там с ним происходит, какие у него проблемы со здоровьем, и лечится ли эта аномалия, в принципе. Но Тозиер, созданием имиджа которого я занимаюсь, возомнил себя спасителем. Глобального и локального масштаба. Вбил себе в голову эту мысль и не желает от неё отказываться. Спасителем штата, стремительно приближающегося к краху по вине посредственных руководителей, бесталанных, не имеющих должных навыков управления, а потому действующих по наитию. Далеко не всегда импровизация оказывается удачной. Период правления Росса Такера прекрасный тому пример. Спасителем определённого омеги, нуждающегося, по мнению любящего папочки, в заботе. На самом деле, слова Маркуса Кронберга кажутся мне нелепыми и смешными. Тозиер не доктор, а потому единственное лекарство, которого истеричная деточка может дождаться от него, это резко и глубоко засаженный хер в задницу. Лечение узлом, продолжительной вязкой и ударной дозой доминантных феромонов. Но вряд ли Эллиасу станет сильно лучше после такой терапии, если принять во внимание тот факт, что именно от них его и воротит. Я мог бы рассуждать об этом и дальше, копаться в перипетиях сложных, неоднозначных и, несомненно, запутанных отношений с азартом исследователя, желающего совершить великое открытие. В чужой мотивации. Но суть в том, что именно сейчас дел у меня по горло. Время «Слишком». Слишком много информации. Слишком много рисков, когда один неверный шаг может разрушить всё, что месяцами создавалось. Слишком много ответственности. Слишком много внимания, направленного на Тозиера. Его поездка в Спрингфилд и события, на территории этого города развернувшиеся, тема невероятно горячая. Слова Тозиера, поступки Тозиера... Всё это не сходит с уст обывателей, а журналисты хотят знать даже самые незначительные подробности. Много настойчивых. Не все они готовы удовлетворяться фразой о нежелании давать комментарии. Чем ближе финал предвыборной гонки, тем больше работы на меня сваливается и тем выше становится ответственность. Чем ближе финал предвыборной гонки, тем явственнее ощущается напряжение, порождающее ненужную панику. Чем ближе финал предвыборной гонки, тем чаще я вспоминаю о Россетти, и о том, что он не признает поражение, а, значит, не стоит так запросто списывать его со счетов. Это понимаю не только я. Гиллиан, Митчелл, Эрик... Все члены бешеной своры. Россетти не исчез из нашей жизни окончательно. Просто затаился. Он ещё даст о себе знать. Обязательно. И хорошо, если мы будем готовы к очередному его появлению. Но будем ли? * По ступеням поднимаюсь с осторожностью, вспоминая то, как непредсказуемо закончился мой прошлый визит сюда. Не то, чтобы это было ожидаемо. Сплошная импровизация, наполненная странностями. Мистическая составляющая, видения, от которых становится не по себе, но которые в итоге оказываются правдой. Пока иду по направлению к дому, взгляд непроизвольно цепляется за розы, успевшие окончательно оправиться от зимней спячки, на оживших стеблях зеленеют листья. Время пролетает стремительно. Настолько быстро, что уследить за ходом его практически нереально. Кажется, год только-только начинался, а сейчас на дворе апрель, семимильными шагами приближающийся к своему завершению, так же, как и предвыборная гонка. В июне Иллинойс выберет себе нового хозяина, и привычная жизнь штата либо изменится до неузнаваемости, либо останется такой же, как была прежде, стабильно хуёвой, стремительно скатывающейся в ещё более глубокую задницу, нежели та, в которой он находится сейчас. На территории дома Хэнка по-прежнему море охраны. С момента нападения это норма. Хэнк, правда, ворчит, что это совсем не обязательно, и вообще слишком много внимания на него направлено, но спорить с Гиллианом бесполезно, а потому охране Хэнка особое внимание уделяется. Стоит признать, что мне так тоже спокойнее, нежели в моменты, когда Стаут самостоятельно занимался организацией собственной безопасности. До тех пор, пока Россетти не за решёткой, нельзя быть спокойным и нельзя быть уверенным в том, что за каждым твоим шагом не следят сицилийские скорпионы, готовые ужалить в любой момент. Беспечность непростительна. Непозволительная роскошь, о которой стоит позабыть до тех пор, пока на запястьях Россетти не защёлкнутся браслеты. По официальной версии. По неофициальной все понимают, что пожизненное тюремное заключение не способны остановить итальянца. Такие, как он, обладают поразительной настойчивостью и способностью появляться там — и тогда, — где их не ждут вовсе, принося с собой смятение и смуту. Я не сторонник жестокости, но, в данном вопросе солидарен с покойным Аароном Тозиером. Никаких поблажек, никаких альтернативных вариантов. Единственный финал этой истории — смерть. Кларк наверняка считает так же. Он хочет видеть Митчелла Тозиера не в губернаторском кресле, а на бархатной подушке в окружении цветов. Как вариант, в печи крематория, чтобы затем со смехом развеять его прах над Спрингфилдом, иронично заявив, что когда-то ты хотел захватить этот штат. Теперь он твой, и прах твой разлетелся по всем уголкам столицы. Наслаждайся, дорогуша. Он не напоминает о себе после провала со взрывом. Не передаёт приветы ни Гиллиану, ни Митчеллу. Не звонит мне и не рассказывает о том, как жаждет увидеться и обсудить последние новости. Это молчание напрягает в разы сильнее его бравады и открытых угроз, коими сыпал без остановки прежде. Тогда хотя бы становилось понятно, чего от него можно ожидать, а сейчас только и остаётся, что всё время жить, будто на пороховой бочке, вздрагивая от каждого шороха, постоянно оглядываясь и ожидая удара, нанесённого исподтишка. Гиллиан с головой погружён в дела. Его задача — отыскать Россетти до того, как тот снова решит громко заявить о себе. И вообще он зол, как чёрт. Как сотня их. Псины проебались, упустив того, за кем должны были пристально следить и оберегать, как зеницу ока. Просто в какой-то момент упустили, позволив обвести себя вокруг пальца. Разумеется, Гиллиана такой результат их работы не устраивает от слова «совсем». Будь я на его месте, меня бы тоже подобная работа подчинённых не удовлетворила. Мягко говоря. Потому нет ничего удивительного в том, что Гиллиан сейчас похож на плотно сжатую пружину, а напряжение, которым он окутан с ног до головы, можно попробовать на вкус и на ощупь. Они с Митчеллом оба сейчас такие. Кажется, прикоснись к каждому из них, и пространство изрешетит осколками. Поднеси спичку, и взрыв не заставит себя ждать. Напряжение ощущалось в обоих и прежде, но сейчас оно достигло своего пика. Тот момент, когда больше невозможно, нереально гасить и давить его в себе. Момент, когда всё это начинает переливаться через край, и ты волей-неволей тоже во всём этом тонешь, не зная, что можешь сделать. Гиллиан ничего от меня и не требует. Напротив, настаивает на том, чтобы я нигде не появлялся без охраны, на том, что мне необходимо сопровождение, на том, что Россетти не упустит случая — на самое уязвимое место надавить, а в его случае, уязвимое место — я. И Кларк это прекрасно понимает. Дух противоречия — мой вечный спутник, что жаждет выдать в ответ на любое его замечание о необходимости охраны манифест о том, что я не беззащитный. Поспорить до хрипоты. Что-то постараться доказать, и множество аргументов уже готово сорваться с кончика языка, но я вовремя прикусываю его. Слова, что рвутся наружу, в глотку себе запихиваю и молча проглатываю, понимая, насколько нелепо со стороны будут выглядеть эти трепыхания и возмущения никому не нужные, которые не только не уничтожат чужое напряжение, а в разы его усилят. В качестве решающего аргумента Гиллиан не упускает случая напомнить мне, что Треннт тоже был не пальцем делан, тем не менее, даже у него бывали осечки, и пару раз он, несмотря на все свои таланты, оказывался на грани жизни и смерти. — Никто не назвал бы его слабым, но даже он попадал в ситуации, выбраться из которых без посторонней помощи невозможно. Если так случится, что Россетти отправит за тобой десяток своих головорезов, не факт, что ты уйдёшь от них живым, — выплёвывает со злостью. А у меня перед глазами проносятся картины прошлого. То, как папа обнимает меня, а я замечаю тонкую линию шрама на его ключице. Обычно он застёгнут на все пуговицы, но в тот день верхние оказываются расстёгнуты, и взгляд намертво прилипает к уродливой полоске. Треннт отшучивается, говорит, что это чистая случайность. И только, спустя почти десяток лет, я узнаю, что шрамы, оставленные на его теле — дело чужих рук, а на случайность не тянет. Примеряю сценарий его жизни на себя, понимая, что в определённых моментах мы с папой похожи. Не сказать, что это упрямство и нежелание идти на компромисс — лучшие качества, которые можно было унаследовать. У Треннта Блайкери было куда больше качеств, которыми реально можно гордиться, на которые можно равняться, но которые мне в наследство не достались. Видно, что Гиллиана это напрягает, мучает, сгрызает изнутри, не позволяя расслабиться ни на мгновение, не позволяя выдохнуть, но заставляя всё время держать руку на пульсе. Точит, будто термиты древесину, оставляя лишь пустую оболочку. Выйдя из душа, нахожу Гиллиана на балконе. Стоит, прислонившись лбом к стеклу, слушает гул воды за окном. Дождь льёт стеной, вода обрушивается с неба, будто водопадом. Разбушевавшаяся стихия. Пепел падает прямо на пол, но Гиллиан этого будто бы не замечает вовсе. Мыслями он не здесь, а где-то далеко-далеко, и все они отличны от солнечных и светлых. Наша сказка длится недолго, каких-то несколько часов. От самого первого момента, когда он переступает порог заброшенной церкви, заканчивая теми минутами, когда мы медленно, мягко, размеренно целуемся, сидя в машине, и от внешнего мира нас отделяет лишь чёрная вуаль — невесомая кружевная дымка, окутывающая обоих. Потом возвращается осознание реальности, а, значит, и все мрачные мысли, ей сопутствующие, все переживания, все страхи и риски, коих немало. В который раз ловлю себя на мысли о том, что время для того, чтобы сделать предложение, выбрал не самое удачное. Куда актуальнее звучало бы оно после выборов, после однозначной победы Тозиера, после новости о смерти Россетти, но никак не теперь. Гиллиан слышит мои шаги. Не может не. Однако, не оборачивается, продолжая стоять на месте, продолжая посыпать полы пеплом. Я замираю в нескольких шагах от него, сомневаясь до последнего, а стоит ли прикасаться, но сдерживать себя трудно. И я преодолеваю расстояние, нас разделяющее. Обнимаю его за пояс, вжимаясь носом между плечом и шеей, размеренно дыша. Его присутствие рядом успокаивает меня и очень хочется верить, что это работает в обе стороны. Не только мне становится легче, когда он рядом, но и наоборот, он чувствует себя в разы лучше, находясь рядом со мной. Как всегда напряжённый, с идеально прямой спиной, будто статуя, из камня высеченная. — Расскажи, что тебя тревожит, — прошу, соединяя ладони и переплетая пальцы в замок. — Говорят, иногда полезно открывать свои чувства другим людям, а не держать всё в себе. — Ты и так прекрасно знаешь. Гасит окурок, с раздражением его отбрасывает. Поворачивается ко мне лицом. Полумрак. Шум воды за окном. Тепло дыхания на губах. Беспокойство, что читается во взгляде. Беспокойство, которого я не наблюдал раньше, когда мы встретились впервые, но которое прекрасно видно сейчас. Ничего удивительного. Тогда мы были чужими людьми, я служил напоминанием о первой, несчастливой любви, а на большее вроде и не претендовал. Сейчас иной расклад, эмоции тоже другие. — Опасаешься за мою жизнь? Едва заметно кивает. Прихватывает подбородок пальцами, фиксирует на одном месте, чуть приподняв, заставляя в глаза себе смотреть. — Почему только за мою? За себя — нет? — За себя я никогда не боялся. — Так в себе уверен? — Нет. Просто похуй всегда было. — Но мне-то не похуй. — Да. Тебе на себя похуй. — Видишь, как мы похожи? — усмехаюсь. Тяну его за край футболки, заставляя уйти с балкона в комнату. Плотно закрываю дверь. — Даже слишком. И не в тех вопросах, в которых следовало бы. — Я знаю, тебе такой вариант совсем не по душе, но мы оба прекрасно понимаем, что я могу стать приманкой. — И как ты себе это представляешь? — Легко и просто. — Как именно? — Раз я самое слабое звено в вашей цепочке матёрых хищников, значит, рано или поздно скорпионы попытаются продавить систему под себя. Для этого им нужен буду именно я. — И ты так спокойно об этом рассуждаешь? — хмыкает, впервые за долгое время оттаивая и позволяя себе проявить хотя бы немного эмоций. — Конечно. — Почему? Бесстрашие? Слабоумие и отвага — наше всё? — Нет. Просто я уверен в тебе, и знаю, что ты всегда спасёшь свою принцессу, — произношу, проводя ладонью по его груди. Рука замирает ненадолго там, где бьётся сердце, и, кажется, что я ощущаю гулкие удары, чувствую, как учащается пульс. Гиллиан засыпает в эту ночь раньше меня. Закрывает глаза практически сразу же, как только голова прикасается к подушке. При этом собственническим жестом притягивает меня к себе, прижимая к своему обжигающе-горячему телу, так сильно, что это почти неудобно, почти больно, почти до хруста рёбер. Не сопротивляюсь, не пытаюсь вырваться. Глажу его по волосам, глажу по лицу, мягко касаюсь губами щеки и уголка рта. Обнимаю в ответ. — Спи, детка, — шепчу, едва различимо. Как бы мне хотелось унять все его тревоги и избавить от вороха всех тех мерзких чувств и переживаний, которыми он буквально переполнен. Как бы хотелось, чтобы прикосновения было достаточно, чтобы унять боль, что временами мучает. Как бы мне хотелось сделать его самым счастливым человеком на земле. Вскоре сам проваливаюсь в сон, не заметив даже, как и когда это случилось, хотя обычно чётко ловлю момент, когда связь с реальностью рвётся. Но зашкаливающая усталость крайних дней даёт о себе знать, и я засыпаю, укрывая нас обоих одеялом. Зарываясь в него, словно в кокон. Визит к отцу совершенно спонтанный. Я не продумываю его заранее, несмотря на то что неоднократно обещаю себе приехать к нему домой, раз уж он выписался из клиники. Однако, сразу после возвращения сделать это не удаётся. Вечно отвлекает то одно, то другое. Водоворот дел захватывает меня, уносит в вихре, и вспоминаю об отце я только поздно вечером, когда наносить визиты уже не слишком вежливо, да и звонить не слишком уместно. Остаётся только дать себе очередное обещание, которое, скорее всего, так же будет нарушено. В доме Хэнка тихо, об относительно недавнем покушении ничто не напоминает. Если в прежний визит что-то такое ещё ощущалось, то теперь не осталось никаких намёков. Всё отмыто до блеска и сияет, нет ни единого кровавого пятнышка, нет никаких следов грязных ботинок следователей, нет вообще ничего такого, что могло бы напоминать об опасности, если бы не огромное количество охраны, что буквально на каждом шагу тебя встречает и ходит за тобой по пятам. С Бертом я не пересекаюсь. Он, кажется, на самом деле, старательно меня избегает, тем самым даёт пищу для размышлений, подтверждая мою теорию о неравнодушии его к Хэнку. Чувства, что так и остались невзаимными, но которыми он упивается, наслаждаясь своим подобием счастья. Он ведь рядом с Хэнком, и ему этого достаточно. Своего рода беззаветная любовь. А, может, мне всё это просто кажется, и я сам придумываю то, чего никогда не было и быть не может. Кто знает? Может, всё дело в том, что я кажусь обитателям этого дома подозрительным, оттого они и держатся от меня на почтительном расстоянии, не пытаясь сблизиться и не демонстрируя доброжелательность, как в случае с Гиллианом, возглавляющим список желанных гостей. В ожидании Хэнка снова завариваю чай, разливаю готовый напиток по чашкам. Неловкость, присущая самому первому нашему разговору, вновь возвращается. Становится откровенно не по себе. Нападение сблизило нас, но теперь, когда больничный период остался в прошлом, и Хэнк снова в строю — насколько это определение допустимо в его ситуации, — ко мне возвращается неловкость, и я комкаю в ладони салфетку, прикидывая: стоило ли вообще ехать сюда? Стоит ли пытаться наладить отношения с отцом, проникнуться им в полной мере, попытаться простить его и принять, не выдерживая почтительную дистанцию. Сложные вопросы, которыми озадачиваюсь неоднократно, а найти ответ так и не могу, продолжая раз за разом тонуть в противоречиях. Ломаю голову над очень актуальным и важным для меня вопросом. Как отреагировал бы Треннт на эту встречу? Хотел ли он, чтобы мой настоящий отец узнал о существовании сына, или предпочёл иной вариант развития событий, в котором мы с Хэнком никогда не пересекаемся, и он даже не догадывается о том, как ловко обвели его вокруг пальца? Наверное, если бы Треннт жаждал сохранить всё в тайне, он не стал бы рассказывать мне о мистере Стауте? Продолжил бы до последнего напирать на то, что мой отец — Гедеон, а другого нет и никогда не было. Что за блажь вообще в голову твою закралась, Харлин? Но он рассказал, прекрасно понимая, что во мне разгорится любопытство, значит, однажды я попытаюсь отыскать настоящего отца и добьюсь встречи с ним. Тогда, правда, никто не предполагал, как и при каких обстоятельствах состоится встреча. Рассказал, понимая, что, возможно, я захотел бы устроить им встречу, ведь тогда никто и предположить не мог, что жизнь Треннта Блайкери оборвётся столь стремительно и нелепо. Никто не думал, что терпение Тозиера, на самом деле, иссякнет, и он решит избавиться от человека, столько лет будоражащего его сознание. Словно нити марионетки одним взмахом ножниц отсечёт все свои чувства, уничтожив того, на кого они были направлены. Очевидно, Аарон Тозиер тоже ненавидел слабости и не хотел, чтобы его считали зависимым от кого-то, а Треннт, в своё время, стал для него именно слабостью. Непростительной, подтачивающей репутацию короля этого города и штата, равнодушного ко всему и ко всем. Кто угодно мог бы унижаться перед своенравным омегой, добиваясь его благосклонности, но только не человек его статуса, не человек его положения. Альфы-то обычные с трудом переносят неудачи, но худо-бедно мирятся с ними, для доминанта любой отказ всё равно, что прилюдная пощёчина, от которой он не в состоянии оправиться. Может, сразу не ответит, но обиду обязательно затаит и всё сделает для того, чтобы тот, кто посмел его оскорбить, махнулся с ним местами, став максимально зависимым и во власти его оказавшись. При мыслях о папе рот наполняется кровавым привкусом, словно она, свежая, насыщенная, прямо сейчас растекается по языку, дразня рецепторы. Омерзительное ощущение. Такое же послевкусие. Пытаюсь смыть его чаем. Большие, жадные глотки. Не до конца остывший, слегка обжигающий, но я не замечаю этого, продолжая полоскать рот. Толку от моих манипуляций немного. Стоит смыть фантомный вкус, как он почти сразу обновляется, и вдоль позвоночника расползается неприятный холодок. Дом отца, похоже, то место, которое мне категорически запрещено посещать. Что ни визит, то ворох странностей. То внезапные обмороки и такие же спонтанные видения, о которых не прошу, то сомнительные ощущения, от которых становится не по себе. Наваждение, от которого избавиться хочется, в которое, как в бассейн ныряю. Кровь. Много её. Слишком много. На лице. На руках. Капли её, горячей, обжигающей практически, и очень остро пахнущей, оседают на лице, и меня передёргивает от этого ощущения. Не страх, от которого кровь стынет в жилах, а отторжение и раздражение, пренебрежение, как доминирующая нота. Чья это кровь? В самом деле, чья? Нечто подобное я уже испытывал. Притом, неоднократно. Когда избавился от скорпионов, приставленных ко мне. И когда отправил на тот свет дядюшку Аллена. Накатывает волной. Стремительно исчезает. Рассыпается на мелкие частички, словно стекло, по которому с размаху молотком приложили. Кажется, даже слышу фантомный звон в ушах, но он очень быстро стихает, и наступает полоса тотальной тишины, гнетущего молчания. Ощущаю присутствие поблизости отца. Его природный аромат. Ярко выраженный запах альфы, с характерными мускусными нотами, дополненных чем-то древесным, ненавязчивым. — Харлин? Удивлён. Наверное, не меньше, чем я. Поскольку находиться рядом с ним, пока он в больнице, под капельницами, беззащитный и как будто трогательный, легко и естественно. Там и слова сами находятся, и в предложения вполне себе неплохо складываются, одно цепляется за другое, и мы ведём себя, как образцово-показательная семья. Заботливый сын, который души не чает в своём отце, негодует, обрушивая мысленно кару небесную на головы тех ублюдков, что посмели нанести Хэнку несколько колотых ран, обещает сделать всё, чтобы наказание их действительно настигло. Там, в больничных стенах, пропитанных духом отчаяния и запахом разнообразных лекарств, я действительно чувствую ответственность за него и за его жизнь, но сейчас снова веет в воздухе отчуждением. Не знаю, сколько времени должно пройти, чтобы я проникся этим человеком в полной мере, чтобы принял его, чтобы не спотыкался каждый раз, когда пытаюсь не по имени, а отцом его назвать. В общении с Гилом у него таких проблем точно нет. Они шутят, смеются, о чём-то своём переговариваются, вспоминая общие истории из бурного прошлого, когда матёрая псина неразумного щенка премудростям обучала. У них всё естественно, а мы друг к другу присматриваемся, не до конца понимая, чего можно ожидать. Неудивительно, что так, но всё равно немного напрягает. — Привет, — говорю, стараясь выглядеть беззаботным. — Как ты? Врачи сказали, что ты на поправку семимильными шагами шёл, потому не стали задерживать, выписали немного раньше положенного срока. Извини, я не смог тогда приехать... — Тебе не обязательно это делать. — Почему? — Если не хочется, — заканчивает фразу. — А почему у меня не должно таких желаний возникать? — Харлин, — звучит гораздо мягче прежнего, как-то даже немного непривычно. Несмотря на то, что Хэнк прочно к инвалидному креслу прикован, несмотря на то что он давно уже не тот грозный альфа, от одного взгляда которого юные псины в состоянии шока и трепета пребывали, у меня всё равно формируются определённые представления об этом человеке. Определённые ассоциации, особенности восприятия. Он кажется мне грозным, независимо от того, что говорит. Даже когда он рассуждает о моём сходстве с папой, я всё ещё вижу перед собой не родного человека — единственного родного по крови, оставшегося в живых, — а того самого Цербера, что рвёт зубами глотки, а голыми руками — грудные клетки своим врагам. Тот, кто мог с головы до ног кровью измазаться, а потом курить с равнодушным лицом, стоя среди трупов. Тот, кто папе в лицо смеялся, говоря, что истинность однажды его дожмёт, и Треннт откажется от своих глупых принципов. Тот, кто ради папы ввязался в одну неравную по силе схватку и оказался победителем. Героем и триумфатором одного дня, получившим любимого омегу в качестве трофея, пусть и всего на несколько часов своей жизни, а не навсегда, как ему того хотелось. Я вижу Хэнка жёстким, грубоватым, лишённым сентиментальности, не помнящим, что она собой представляет, но его голос, ко мне обращённый, звучит очень ласково. Как будто из нас двоих именно Хэнк первым проникается родственными чувствами на сто процентов, в то время как я продолжаю отмораживаться и выстраивать между нами преграды. — Никогда не нужно ставить чужие желания выше своих, — замечает назидательно, приближаясь к столу, ловко перемещаясь в пространстве; привычка — вторая натура. Пребывание в больнице не могло не сказаться на его внешности. Хэнк слегка осунулся, немного похудел, но, в целом, выглядит бодро. Гораздо лучше, чем в тот день, когда доктора отчаянно боролись за его жизнь. Гораздо лучше, чем через неделю после операции. Лучше, чем в тот день, когда я в Спрингфилд вылетал, а первую половину дня провёл рядом с его койкой, пытая расспросами сначала его самого, а потом — его лечащего врача, умело жонглировавшего терминами, которые, правда, мало что мне говорили. — Не совсем понимаю. Хмыкает. К столу подъезжает в мгновение ока, умело управляясь со своим креслом и без помощников. Благодарно принимает чашку из моих рук. Делает большой глоток. Не боится, что там может быть яд. Доверие? Беспечность? — Всё ты понимаешь, ребёнок. Не впервые за время очного знакомства так меня называет, но каждый раз это пиздец, как непривычно. Нечто среднее между дистанцией и попыткой признать родство. На удивление, не царапает и не вызывает активного протеста, когда всеми силами демонстрируешь неприятие слов или дел чужих, когда из принципа спорить начинаешь. Да и в исполнении его слово это звучит поразительно естественно. Так, словно он меня им уже миллион раз называл, начиная с самого раннего возраста, а я никогда не сопротивлялся. Ребёнок же. В самом деле. Рядом со своими родителями мы все и всегда становимся детьми, независимо от того, какая цифра отображена в паспорте, и как много лет прошло с тех пор, как нашей любимой забавой была песочница с её хрупкими замками, которые так легко разрушить. Рядом с родителями зачастую сложно — немногие могут похвастать волшебными отношениями с предками, но неизменно то, что в их присутствии всегда появляется какой-то трепет. И ты больше не чувствуешь себя равным этим людям. Ты для них просто неразумное дитя, которое они хотят защитить от жестокого мира. Либо, напротив, познакомить с ним, как можно ближе, чтобы избавить от иллюзий. Тут уж у кого какие приоритеты. Я не исключение из правил. Очередное подтверждение. Довольно яркая иллюстрация. Человек, робеющий в присутствии отца, не всегда понимающий, как с ним разговаривать, каких слов и выражений избегать. Перестаю переминаться с ноги на ногу и опускаюсь на стул, так что мы теперь на одном уровне, и Хэнку не приходится смотреть на меня снизу вверх. Чашка с чаем, вновь наполненная до краёв, опускается на столешницу. Хэнк к своей даже не прикасается. Но протягивает руку и накрывает ею мои ладони, сцепленные в замок. Тёплая рука. Очень деликатное прикосновение, словно до сих пор сомневается в том, имеет ли право, не будет ли мне неприятно? Тепло, исходящее от него, как будто успокаивает. Не стряхиваю чужую ладонь, не отстраняю. Улыбаюсь чуть заметно, не изображая акулью ухмылку, способную обнажить все тридцать два зуба, но и не кривлюсь скептически, пытаясь продемонстрировать пренебрежение. — Сложно принять такого отца? — спрашивает тихо. — Бывают и хуже, — произношу, не выдерживая его пристального взгляда и прикрывая глаза. — Нет. Правда. Я тысячи историй о несчастливых семьях могу рассказать, где все проблемы именно в отцов упираются. Лгать не стану. Действительно, непросто. Постоянно на первый план выходят мысли о том, как ты с папой поступил, но это не значит, что я знать тебя не хочу и приезжаю только ради того, чтобы однажды довести начатое кем-то другим до конца. Непривычно, но я пытаюсь понять тебя лучше, разобраться в твоих мотивах, поставить себя на место папы... — Получается? — Не особо, — признаюсь. — Иногда даже я сам себя не понимаю. Знаешь, Харлин, говорят, что, спустя годы, события воспринимаются иначе. Стираются краски, эмоции становятся приглушёнными, больше нет тех запредельных переживаний, что в самом начале преследовали. Ты становишься старше, анализируешь и воспринимаешь происходящее сквозь призму обретённого опыта. Не думаю, что есть люди, которые одинаково мир воспринимают и в десять, и в сорок. — Есть такие. — Есть. Но не так много на свете настолько откровенных инфантилов. В большинстве, люди растут, взрослеют, а вместе с ними меняются и их чувства. Взгляды. Решения и оценки их. Окажись я в той же ситуации теперь, всё могло бы сложиться иначе. — Но не сложилось, — грустно усмехаюсь. — Не сложилось, — звучит эхом голос Хэнка. — Я не прощу тебе его, — собственный голос звучит холодно, демонстративно равнодушно, хотя в глубине души пылает просто адское пламя, обещающее с головой меня поглотить, если всё в том же духе продолжится. — Точно не в ближайшее время. У меня отношение к папе было, как к божеству неземному, которое почему-то не проходило равнодушно мимо, а было ко мне благосклонным. Папа был для меня всем, а ты у меня это всё одним днём украл, ничего не дав взамен. Да и не существует на свете никого, кто сумел бы заменить, кто мог бы сравниться. Но я приезжаю сюда не из чувства долга и не из любопытства, чтобы посмотреть на тебя, как на диковинную зверушку, целыми днями обитающую в четырёх стенах и фактически прикованную к определённому месту. На самом деле, хочу понять тебя. Проникнуться. Попытаться найти общий язык, хоть это и не просто. Я не всегда понимаю, что можно и нужно говорить в твоём присутствии, а зачастую и вовсе робею. — Знал бы ты, Харлин, как робею я. Короткий смешок, озаряющий лицо Хэнка, добавляющий живости. Как будто сейчас, позволяя настоящим эмоциям — пусть кратковременно, но всё-таки — прорваться наружу, он резко сбрасывает несколько лет, и глаза вновь сияют, как когда-то в молодости. — Неужели на свете есть что-то, способное смутить бывшего главу бешеных псин Тозиера? — Появление в его жизни взрослого сына, о рождении которого когда-то мечтал, но даже в самых смелых фантазиях не мог предположить, что это реальностью станет? — вопросом на вопрос отвечает, и взгляды наши снова в немом поединке сходятся. Как шпаги скрещиваются. Только что звона удара металла о металл не слышно. — Как будто бы, — хмыкаю. — Сам хочешь в мою жизнь окунуться, или он настаивает на необходимости общения и поддержания родственных связей? — с долей иронии. Отрицательно головой качаю. — Он мне свои желания не навязывает, уважает мнение, отличное от его собственного. Да и к своим родителям у него двоякое отношение. Думаю, хоть раз, но именно тебе он проболтался и обо всём рассказал. Потому ты должен понимать. — Рассказывал. Однако, Гил не из тех, кто свою историю на других примеряет. Может, думает, что мы обязаны Рождество в кругу семьи праздновать и подарками обмениваться, раз уж счастливое воссоединение представителей разных поколений состоялось. Я тебе трогательные свитера с оленями, своими руками связанные, ты мне полную аптечку и набор сладостей. — Любишь сладкое? — Нет, но стереотипные старики — очень, — говорит с усмешкой. — А ты не хочешь такую идиллию? — Не верю, что для нас эта сахарная история реальна. Точно не в ближайшее время. — Не в ближайшее, но чисто теоретически возможна. Мне больно думать о папе. Но я искренне стараюсь не ненавидеть тебя за это, — говорю, ощущая, как сильно сжимаются его пальцы. — Временами это безумно сложно. Но Гиллиан хорошо к тебе относится, и я пытаюсь смотреть на тебя его глазами. Глазами человека, который мечтал о нормальном отце, а не о том, который руку в трусы собственному ребёнку засунуть пытается. Глазами человека, который в тебе настоящего отца увидел и проникся. Он на меня не давит и насильно сюда не гонит. Сам приезжаю, хотя, не сомневаюсь, что он был бы рад, если бы нам удалось найти общий язык, и, если бы мог повлиять на меня, несомненно, вмешался бы в ход ситуации. На одном дыхании, боясь хоть на секунду прерваться, а после потерять нить повествования и мысли, что на ум приходят. Хотя… Чего бояться, если я и так половину дельных мыслей теряю, стоит только перед лицом Хэнка оказаться? У меня же моментом нервозность на полную катушку включается, и кажется, что каждый мой шаг и жест, каждое слово тщательно взвешивается и подвергается глубокому анализу. Пока я пытаюсь понять Хэнка, он пытается понять меня, и на этом пути нас обоих ожидает ещё множество шагов и сюрпризов. Может, приятных, а, может, и не особо. Подливаю чай, предлагаю ему, но Хэнк отрицательно качает головой. — Как он? — Горит на работе, — откликаюсь коротко. — Из-за Россетти? — Да. Ублюдок словно сквозь землю провалился, но никто не сомневается, что он напомнит о себе ближе к выборам, а то и вовсе в решающий день. — Главное, чтобы не было поздно. — Звучит не так уж оптимистично. — Я никогда не был оптимистом, Харлин. Реалист до мозга костей, который никогда не верит в лучшее, но просчитывает все риски и действует, исходя из того, к какому результату может прийти. О том, что от Россетти и его ублюдков стоит избавиться, сравняв их с землёй, я говорил ещё в прошлый раз, но Митчелл не стал слушать. Решил великодушие продемонстрировать и благородство. Все мы видим, чем это обернулось и к чему привело. Кларк не тот, кто станет размениваться по мелочам, тем более, теперь, когда большая часть его свиты мертва, и с ним остались только самые стойкие, самые преданные. Убегать, находясь в окружении тех, кто ждёт от тебя решительного поступка, всё равно, что публично признать себя трусом. Кларк на такой поступок никогда не решится и трусом себя не признает. — Гиллиан говорит то же самое. — Он видит самую суть, — произносит с гордостью, которой прежде не наблюдалось, а ныне во всей красе и пышным цветом; обычно именно так звучат голоса родителей, довольных успехами своих чад. — Умение замечать то, что скрыто в глубине, а не хвататься за то, что лежит на поверхности выгодно отличает его от большинства омег, с которыми мне доводилось сталкиваться в тот или иной период жизни. Он смотрит на мир не так, как это делают типичные омеги. Его мировоззрение ближе к тому, что присуще альфам, поэтому он так легко смог влиться в коллектив, состоящий из них, и они приняли его за своего. Да, на первых порах было сложно, не все желали мириться с таким положением вещей и соседством, но в итоге... Сейчас Гиллиан фактически лицо своры. Говоришь о них, и сразу же вспоминаешь о нём. Говоришь о нём и сразу же ассоциация с бешеной сворой появляется. — Ты им восхищаешься? — Горжусь, — подтверждает мои недавние подозрения, озвучивая то, что на ум мне приходило. — Как своим проектом или всё-таки, как собственным сыном? — Как человеком, чья жизнь и история не оставляет меня равнодушным. Уклончиво. Без конкретики. Видимо, щадит ранимого ребёнка, думая, будто я могу обидеться, узнав, что Гиллиана он ценит больше и дорожит им сильнее, чем мной. Хотя, ничего обидного в таком положении вещей и такой постановке вопроса нет. Гиллиана он знает дольше, а я появился в его жизни не так давно. О подобных случаях говорят «без году неделя». Мизерный срок, чтобы проникнуться родственными чувствами. Особенно, если принять во внимание весь тот бэкграунд, что есть у нас, что омрачает наши жизни, что заставляет с осторожностью и подозрением друг к другу относиться, всё время выискивая подводные течения и двойное дно в каждом произнесённом слове. — Насколько? — По максимуму. Гиллиан дорог мне, очень. До тех пор, пока в моей жизни не появился ты со своим сенсационным заявлением, я считал своим ребёнком именно Гиллиана. Да, хороший отец не стал бы втягивать своего сына в криминальное болото, тем более — натаскивать, обучая той грязи, что стала для него нормой, но я никогда и не претендовал на это звание. Ни в случае с ним, ни, тем более, в случае с тобой. — Хэнк. — Да? — У меня есть небольшая, но очень важная новость. Она касается обоих. И меня, и Гиллиана. — Что за новость? — настороженно, и брови сходятся у переносицы; хмурится, прикидывая возможные варианты, но едва ли способен отыскать единственный правильный. Можно было бы потянуть время и помотать ему нервы, но не хочу. Признаюсь сразу. — Я сделал ему предложение. — Что? — будто сомневается в правдивости сказанного. — Я сделал предложение Гиллиану, — повторяю твёрже, чем в первый раз, когда голос звучит глухо и неуверенно. — Попросил стать моим супругом, и он согласился. На самом деле, я пока очень слабо представляю, какой будет наша с ним свадьба... — Почему? — Пока не время, — говорю, обхватывая кружку двумя ладонями, согревая их о фарфоровые края. — Мы вернёмся к этому вопросу после выборов, когда появится больше свободного времени, когда станет меньше забот. Немного нелепо сейчас тратить время на выбор нарядов, концепта и оформления приглашений, когда вокруг творится это безумие. Всё равно, что сидеть посреди горящей комнаты и наслаждаться жизнью. Поэтому сначала Тозиер, и его тернистый путь к губернаторскому креслу, а после — наша свадьба. Не хочется делать всё на бегу, спонтанно, только бы быстрее. Хочется, чтобы этот день запомнился нам обоим. Но, независимо от того, каким будет наше торжество, могу сказать, что мы оба будем рады твоему присутствию. — Прости. Исполнить каноничную роль у меня не получится, — смеётся беззлобно. — Да и сложно было бы определиться, кого из вас я должен вести к алтарю. — Но ты ведь приедешь? — У меня нет причин отказываться. — Правда, приедешь? — Правда, — улыбается мягко. — Не каждый день мне приходится становиться свидетелем того, как мои сыновья вступают в брак. Если я пропущу это событие, буду до конца жизни себя упрекать. — И ты не возражаешь? Не осуждаешь? Не считаешь это решение необдуманным и скоропалительным? — Нет. Нет. И нет. Почему, по-твоему, я должен быть против? Ставит опустевшую чашку на стол. Протягивает руку ко мне. Осторожно касается волос, поглаживая их. Волна типичной такой, зашкаливающей омежьей сентиментальности вновь поднимает голову, вновь хочется сделать глупость, облиться нелепыми слезами, рассказывая всем и каждому о том, как я счастлив в этот момент. Как здорово слышать, что Хэнк не находит наше решение ошибкой, которую стоит исправить прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. — Мне казалось, ты на стороне Тозиера. Ты его с самых ранних лет знаешь. Семье их предан. Проницателен, так что не мог не заметить, как Митчелл реагирует на Гиллиана, какие чувства к нему испытывает, и насколько они сильные. По шкале от одного до десяти там все одиннадцать наберутся. — Чувства, ребёнок, бывают разными, и далеко не всегда они вызывают восхищение. Иногда чужие чувства пугают, и Митчелл тому отличный пример. Я помню, как он смотрел на Гиллиана, когда только-только привёл его в стаю, когда поручил мне натаскивать нового подопечного. Я помню, с какой одержимостью он смотрел на Гиллиана и много после. Митчелл не из тех, кто влюбляется страстно в каждого встречного. Он придирчив и весьма разборчив в плане чувств. — Да? А я бы так не сказал. — Чувств, а не сексуальных партнёров, — поясняет Хэнк. — Количество омег, вешавшихся ему на шею, всегда было огромным. Ничего удивительного, такой уж закон природы. Доминанты никогда не бывают обделены вниманием, к ним большинство тянется, часть омег искренне верит, что может их приручить, а на деле это под силу лишь единицам. А природа альфы так устроена, что большинство не станет сопротивляться и отталкивать, если им что-то активно предлагают. У альф природа хищника, и если глупые зайчата сами лезут в пасть, то почему не воспользоваться и не попробовать их на вкус? Тем более, что Митчелл никогда им ничего не обещал, они сами себе придумывали сказку, в которой заходят в двери его дома в качестве новых хозяев. В семнадцать лет он притащил домой какого-то омегу, утверждавшего, будто у них будет ребёнок. И он поверил. Омега был не робкого десятка, угрожал судом, грозился отсудить алименты и сделать всё для того, чтобы превратить чужую жизнь в ад. Беременность оказалась фикцией, омега не более, чем охотником за богатым женихом. Аарон таких раскусывал в два счёта. Митчелл в юности не умел. Лишь с годами набрался опыта и начал гораздо лучше разбираться в людях. Гиллиан слишком выделялся на общем фоне, был крайне независимым и никогда не смотрел на Митчелла с обожанием в глазах, которого тому так хотелось. Не претендовал на чужие деньги, равнодушно относился к подаркам, которыми его пытались осыпать, и холодность его была не демонстративной, а вполне естественной. Возможно, это Митчелла цепляло тоже, как и характер, как и отношение Гила к жизни. Свора ставки делала, когда Митч интерес потеряет к новой игрушке, а он не только не терял, но и всё чаще говорил о том, что хочет сделать Гиллиана своим. Меня, признаться, эти слова напрягали. — Почему? — В своём стремлении завладеть Гиллианом Митч слишком сильно походил на Аарона, однажды вбившего себе в голову, что хочет Треннта себе и для себя. Что думал по этому поводу сам Треннт его мало заботило. В конечном итоге всё это обернулось катастрофой. Ни Треннт, ни Гиллиан не сумели бы долго продержаться в таких отношениях. Слишком свободолюбивые, слишком независимые. Подобные чувства душат и ломают, а Митчелл этого как будто никогда не замечал, упиваясь собственными переживаниями. Как ребёнок радовался мимолётным успехам, не видя крупных своих промахов, и того, как Гиллиан медленно, но верно угасает рядом с ним. — Они были бы чертовски красивой парой, на самом деле. — Бесспорно. Если речь именно о внешней стороне, то здесь комментарии излишни. Эти двое всегда эффектно смотрелись вместе. Холодный, сдержанный и отчуждённый Гиллиан, а рядом Митчелл, смотревший на него с невероятным обожанием и восхищением. О его чувствах, несомненно, знали все. И, стоит признать, никто не удивлялся. Не осуждал. Напротив, многие считали, что пара Митчелла должна быть именно такой. Человек, разделяющий его ценности, понимающий их, способный постоять за себя и принять решение в форс-мажорной ситуации, не рассчитывая на помощь извне. Он был бы идеальным супругом Тозиеру, по мнению большинства псин, не пытавшихся анализировать ситуацию, а смотревших на неё с точки зрения среднестатистического обывателя. Они были настолько яркими, что их, при всём желании, не скрыть. Митчелл и не пытался. Он их всегда напоказ выставлял и делал громкие заявления о том, что однажды обязательно отведёт Гиллиана под венец. У них будет семья, у них будут дети. Да, они были красивой парой, ты прав, но сам понимаешь, не всё зависит от картинки. Чувства зачастую оказываются важнее. Красивой, но счастливой ли? — Не думаю. — Вот и я не думаю. Любовь — прекрасное чувство изначально, но далеко не всегда она приносит людям радость и счастье. Иногда истинная любовь — это всего-навсегда умение отпустить человека, который не желает быть твоим. Дать ему свободу, а не продолжать душить чувствами вопреки всему, ожидая, что однажды он сломается, и ответит взаимностью, пусть и больной на сто процентов. Звучит просто, но реализовать иногда практически нереально. Слишком больно, особенно, если знаешь, что у тебя есть рычаги давления, с помощью которых можно навсегда привязать желанного человека к себе. У Митчелла они были и есть, но в этом плане он оказался куда лучше своего отца, чем возвысил себя в моих глазах. Как бы хорошо я не относился к их семье, а Митчелл всегда был для меня взбалмошным мальчишкой, не повзрослевшим окончательно к своим тридцати шести. Отпустив Гиллиана, он как будто стремительно вырос. Может, сам себя он иногда за это корит и считает слабаком, но на деле, он, напротив, показал собственную силу. Слабак хватался бы за желанного омегу до последнего, ломая его и игнорируя все просьбы. Только бы продолжать удерживать Гила в своих руках и под своим контролем. Угрозы, шантаж, насилие. У Митчелла нет ограничений и каких-то рамок, если он хочет достичь определённой цели. Он мог пойти проторённой дорогой и теперь, но он решил отступить. Это было непростое решение, несомненно. И это было решение настоящего взрослого мужчины. Настоящего альфы. Поступок, за который его стоит уважать. Любая боль рано или поздно утихает. Однажды и он сумеет избавиться от своей. * Они следят за мной. Они меня преследуют. Ведут практически с самого начала, не отставая ни на шаг, при этом даже не пытаются держаться в тени и скрываться. Будто открыто и откровенно насмехаются, давая понять, что меня они сильным противником не считают. Их не десять, как некогда предполагал Гиллиан, но и не один. Замечаю троих. Может, столько их и есть. Может, другие более аккуратны и профессиональны, потому стараются держаться на расстоянии, а не лезут на первый план. Замечаю их у дома Хэнка, когда выезжаю за ворота. Машина, стоявшая в отдалении, плавно трогается с места, и следует за мной, будто привязанная. Понимаю, почему они не сунулись к Хэнку. У его нынешней охраны значительное численное превосходство. Разделаться с тремя скорпионами для них проще простого, в то время как для одного меня троих преследователей более чем достаточно. Пустынная дорога — прекрасное место для инсценировки несчастного случая, который затем получит широкое освещение в прессе. Гибель в дорожно-транспортном происшествии помощника одного из кандидатов в губернаторы — ситуация, выходящая за рамки обыденности. Событие, притягивающее к себе повышенное внимание и порождающее множество споров о том, что стало тому причиной. Вождение в нетрезвом состоянии? Опьянение алкогольное или же наркотическое? Быть может, опьянения, как такового, и не было, но имело место нарушение правил дорожного движения? Выборы — тот случай, когда из смерти можно сделать громкое, рейтинговое шоу, а если очень постараться и вывернуть всё наизнанку, озвучив факты, противоположные действительности, но способные бросить тень на репутацию определённого кандидата, то всё выльется ещё и в грандиозный скандал, неизбежно приводящий к снижению индекса чужой популярности. Если в команде Тозиера есть такие люди, это характеризует его не лучшим образом. Посмотрите на него. Внимательно присмотритесь. Проанализируйте, какими людьми он себя окружает. Мало того, что бывший уголовник службу безопасности возглавляет, так и временный руководитель службы по связям с общественностью позволяет себе садиться за руль в состоянии, в котором к автомобилю подходить категорически запрещено. В голове ворох мрачных мыслей, что темнее ночи уже сейчас, а с течением времени становятся более насыщенными. Я наблюдаю за своими преследователями в зеркало заднего вида. Лиц их, разумеется, не разглядеть, но машина явно не из тех, которыми пользуются псины Тозиера. Значит, этих людей ко мне не приставляли. Если бы Гиллиан сделал это, он бы наверняка сказал о принятом решении, прекрасно понимая, что я не стал бы закатывать скандал, вопреки ожиданиям. Не спорю. За мной действительно закрепилось в определённый момент амплуа истеричной суки, отстаивающей мнение с помощью криков, споров и скандалов, изрядно мотающих нервов, но, как бы там ни было, гордость стоит меньше жизни, а аргументы Гиллиана не пролетают мимо. Они крепко заседают в мозгах, заставляя мысленно возвращаться к событиям папиной жизни, к тому знаменательному моменту, после которого мне было суждено появиться на свет, пусть даже изначально никто этого не планировал. Ситуация, в реальность которой практически не верится, но которая действительно реальна. Похищение, Хэнк, спасающий свою снежную королеву из рук потенциальных насильников, глумливо смотрящих на течного омегу, оказавшегося у них в руках. Ночь и утро, которое они делят на двоих. Полосатая рубашка, обещание сделать аборт, но никогда-никогда не рожать от убийцы. Папа, до последнего сопротивлявшийся своим истинным желаниям, говоривший не то, что хотелось произнести на самом деле, пытающийся больнее ударить собеседника. Мне на удивление легко воспроизвести события прошлого в сознании, разыграть всё это в лицах, представить, с какими интонациями бросал каждое грубое слово папа, представить, с каким лицом смотрел на него тогда Хэнк, прочувствовать переживания каждого из них. Кажется, именно сейчас, когда у меня на хвосте трое ублюдков Россетти, явно не на деловую беседу желающих меня пригласить, вся жизнь проносится перед глазами. Не только собственная, но и чужая. И в этот момент я чувствую своих родителей сильнее, чем в любое другое время. Проживаю их жизни, пропускаю через себя, с лёгкостью меняя действующих лиц в постановке на себя и Гиллиана, неоднократно убеждавшего меня в том, что сицилийские скорпионы дадут о себе знать. Такие, как они, не уходят навсегда. Они попытаются ужалить напоследок. Хотя бы раз. Удивительно то, что меня не пытаются уничтожить прямо здесь и сейчас. Не обгоняют, не пытаются оттеснить к обочине, не стремятся устроить гонки на выживание, в ходе которых я улечу в кювет. Нет, они просто следят, не отставая ни на мгновение, боясь упустить меня из вида. Стоит вдавить педаль газа в пол сильнее, и они делают то же самое, стоит чуть замедлиться, и они, следуя примеру, так же сбрасывают скорость. Не идут на обгон, не размахивают пистолетом у меня перед лицом, не пытаются перегородить дорогу. Возможно, всё дело в том, что они — не одни, а где-то впереди меня ожидает неприятный сюрприз ещё из десятка машин. Хотя... Думается мне, Россетти не стал бы отправлять за мной столь внушительный кортеж. Слишком много чести для омеги. Ещё больше — для подстилки, и не чьей-то там, а бешеной псины, откровенно презираемой и ненавистной. У них с Гиллианом очень высокие отношения, в которых один жаждет поставить непокорного омегу на колени, выебать его до потери пульса, а после — уничтожить, получив своё. Другой мечтает разве что о том, как отрежет итальяшке его изрядно попользованные яйца, язык, что-нибудь ещё. В конце концов — вынет сердце из его груди и принесёт в качестве презента к завершению предвыборной кампании своему непосредственному руководителю, нанимателю и практически родственной душе. Знает, что Митчелл от этого подарка будет в восторге. Не может не быть. Это даже для меня не секрет. Тот, кто знает Митчелла лично меньше года, но уже многое понимает. Иногда даже без слов. Беспроводные наушники — чудесное изобретение, облегчающее жизнь. Не приходится останавливаться, чтобы позвонить и поговорить. Можно продолжать спокойно ехать дальше, не отрываясь от дороги, но при этом ведя разговор. Спокойствие относительное, конечно, в данной ситуации. Не то, чтобы придурки, продолжающие меня преследовать, при этом, даже не пытающиеся скрываться, вселяли доверие и уверенность. Не то, чтобы мне хотелось с ними пересекаться, а это неизбежно. И не думаю, что они захотят вести светские беседы за чашкой свежезаваренного чая. Длинные гудки, прежде чем в наушнике раздаётся знакомый голос. — Гиллиан, за мной, похоже, следят. Выходит немного насмешливо, словно меня нисколько происходящее не смущает, не задевает и не напрягает. На самом деле, это всё не так. Я покусываю губы. Не до боли, но в попытке не терять связь с реальностью и не погружаться в мрачные мысли. Я думаю о пистолете, что сейчас лежит в бардачке, и который может пригодиться в любой момент, хотя, видит небо, мне бы этого совсем не хотелось. Думаю о том, как долго они будут ходить вокруг да около, не переходя в наступление, и о том, как скоро им это надоест, но захочется адреналина, скорости и веселья. Извращённого, лишь им одним понятного. Охота на омегу, которого нужно загнать в угол, словно жертву, а после — притащить на потеху своему хозяину, который щедро отблагодарит каждого за такой презент. Россетти говорил, что у него другие цели и другие планы, что на мою жизнь он не покушается, но это было до Спрингфилда. До того, как его родственник погиб от рук Гиллиана, а поводов для ненависти и мести стало в разы больше. С точки зрения Кларка, разумеется, упускающего из вида одну немаловажную деталь. Именно он развязал эту войну, считая, что Тозиер, погрузившись в мир политических интриг, окончательно отошёл от основной своей деятельности, потерял хватку, размяк и стал лёгкой мишенью, разделаться с которой не составит труда. Наивное суждение для человека его возраста. Тозиер бывает беспечным временами, но не настолько, чтобы его можно было утопить с той же лёгкостью, с какой топят новорождённых котят или щенков. Даже в самые мрачные дни своей жизни Тозиер наверняка не забывает об опасности и угрозе, нависшей над ним, а верные псины тщательно охраняют покой своего хозяина. Продолжаю наблюдать, отмечая, что они всё так же держатся на почтительном расстоянии, и не могу сказать, что в итоге напрягает сильнее. Факт их наличия или же факт их бездействия. Наверное, реши они перейти к активным действиям, я бы не чувствовал себя глупой рыбкой, которую методично пытаются заманить в сеть и посмотреть, что из этого получится в конечном итоге. Они же просто нагнетают обстановку. Заставляют ломать мозг, прикидывая, каким будет следующий их шаг. — У тебя, определённо, талант, ваше Высочество, — произносит. Голос мягкий и глубокий, ласкающий слух. Удивительно спокойный, без тени озадаченности и напряжения. Ни намёка на беспокойство. — Какой? — Находить приключения за свою задницу. Даже тогда, когда тебе этого совсем не хочется. — Как думаешь, это скорпионы? — Мне и думать не нужно. Я в этом уверен. На данный момент, у Тозиера нет врагов более активных и жаждущих реванша, чем сицилийские твари, а ты в своих суждениях был близок к истине. Мы с тобой связаны, а слухи в обществе разлетаются быстро. Возможно, до Россетти долетели слухи не только о том, что мы вместе, но и о том, что мы помолвлены. Это меняет дело и делает тебя ещё более уязвимым, сильнее прежнего подставляет под удар. Я уничтожил его брата, он, несомненно, захочет уничтожить моего истинного, чтобы вместо свадебного наряда я облачился в траурные одежды, и не снимал их с себя до конца своих дней. — Да ты просто мастер успокаивать, Ллойд, — говорю со смешком. — Я просто тебя знаю, Харли. И знаю, что тебе не нужна сентиментальная чушь в этот момент. Не нужны утверждения о том, что всё будет хорошо, что они тебя не тронут и даже не попытаются ничего сделать. Ты сам говорил, что можешь выступить в качестве приманки, а, значит, предполагал, что такое возможно. Они оказались чертовски предсказуемыми, без намёка на оригинальность, в очередной раз наглядно продемонстрировав, почему псины так легко разделались с ними в прошлый раз и доказав, почему ещё быстрее разделаются с ними сейчас. — Действительно. Не нужны. Но меня напрягает сама ситуация. Я не знаю, чего ждать. Они не пытаются нападать, просто едут за мной. Кажется, их трое, но, по факту, может оказаться в разы больше... — Их трое, — произносит уверенно. — Не забивай себе голову всякими глупостями, котёночек, и не впадай в панику на пустом месте. Россетти не считает тебя достойным противником, не верит, что смерть Аллена — твоих рук дело. Он тебе вообще много в каких талантах отказывает, и в этом его основная ошибка. Будь я на его месте, отправил бы за тобой куда больше людей, но он живёт стереотипами о слабых омегах, чьё предназначение — сосать узлы и рожать детей. Способными на большее он нас не считает, и очень зря. — Ты так спокоен. — А ты — нет? — Признайся, ты где-то рядом, и тоже следишь за мной? Тихий смех в трубке. Никаких опровержений. — Если моя Королева искренне верит, что я сумею её защитить, то просто не имею права — не оправдать надежды, на меня возложенные. — Насколько близко? — Ближе, чем ты думаешь. Ты же понимаешь, что охота на скорпионов — это весело. Я не могу остаться в стороне и пропустить все развлечения. Просто не могу. Так что не думай ни о чём дурном. Тебе не за чем марать в крови свои прекрасные руки, когда рядом есть тот, кто готов замарать свои ради тебя. Сомнительная романтика. Специфика отношений с профессиональным ликвидатором, который не привык разбрасываться словами любви, а потому вместо красивых, но пустых речей обещает мне безопасность, и эти слова цепляют не меньше, чем самое цветистое из возможных признаний. Ничего не говорю в ответ, но перехватываю собственное отражение в зеркале, отмечая, что на губах появляется едва заметная улыбка, которую даже не пытаюсь погасить. Быть может, какого-то другого омегу подобные слова могли бы шокировать, но мне они действительно приходятся по душе. Для того, чтобы последние отголоски нервозности исчезли, достаточно услышать родной голос, достаточно проникнуться словами, которые он озвучивает. Гиллиан неоднократно замечает в наших разговорах, что, на самом деле, безумно хотел бы оградить меня от всего того дерьма, в котором приходится жить и вращаться ему самому. Не появляться передо мной в окровавленной одежде, не втягивать меня во всю грязь, что неизбежно пачкает всех, кто рядом находится, держать в счастливом неведении о роде своей деятельности, но суть в том, что он нужен мне таким, какой он есть, независимо от того, чем занимается по жизни, и сколько за ним тянется грехов. Пожалуй, очевидно, что много. Так много, что хватило бы на огромный шлейф для нескольких омег, но тянется он за одним. Тяжёлый, фактически неподъёмный. Но я тот, кто готов нести его, кто готов принимать Гиллиана любым, кто любит его, несмотря ни на что, и будет любить всегда. Может, звучит громко, но я уверен в своих мыслях на сто процентов. Никаких сомнений. Я люблю его. Я буду любить его до последнего своего вздоха. Меня не напугает кровь на его ладонях, не напугает его тёмное прошлое. Я буду с ним и на его стороне всегда, что бы ни случилось, и с какими бы испытаниями мы не столкнулись. В наушнике тишина. Я первым обрываю звонок, чтобы не отвлекаться лишний раз, чтобы не думать о глупой улыбке, в которой уголки губ непроизвольно расползаются. Скорость выше, чем прежде. Не настолько, чтобы ветер в ушах свистел, но и не черепашья, с которой еду прежде, проверяя, насколько моим преследователям хватит выдержки. Хватает надолго. Но стоит только ускориться, и они тот же манёвр повторяют, даже не пытаясь скрыть своих намерений. Мой поступок для них — источник адреналина, пробуждающего азарт. Дело принципа — поймать и загнать жертву в угол. Не позволить какому-то презренному омеге уйти у них прямо из-под носа. Альфы, состоящие в свите Россетти, все, как один, придерживаются определённой точки зрения и таких же принципов. Все, как один, считают омег людьми низшего сорта, а потому быть одураченными кем-то из них, для сицилийских скорпионов буквально смерти подобно. Гиллиан не даёт никаких инструкций, позволяя мне импровизировать, полагаясь на себя, поступать так, как посчитаю нужным. Надеется, что не стану сыпать ошибками на каждом шагу и действительно, зная, что он где-то рядом со мной, не поддамся панике. Я не еду домой. Не пытаюсь оторваться от своих преследователей, не петляю по пустынным улицам, стремясь к тому, чтобы они потеряли меня из поля зрения. Всячески делаю вид, что не замечаю их вовсе. Просто еду туда, куда мне необходимо попасть. Туда, где совершенно не планируют оказаться они. Большинство сицилийских скорпионов более чем далеки от религии. Единственное, чему они поклоняются в полной мере — это наркотики. Единственный, кому они поклоняются — это Россетти, их личное божество, обеспечивающее их порошком, столь необходимым каждому из скорпионов, давно и прочно пристрастившихся к химической пыли, не представляющих своей жизни без неё. Двери церкви поддаются с лёгкостью. Когда оказываюсь внутри помещения, вечерняя служба в самом разгаре. Поразительно многолюдно. Не замираю у входа, а по привычке направляюсь к первым рядам, чтобы быть ближе к алтарю, чтобы лучше видеть служителей культа. Слышу, как открывается дверь, и замечаю три фигуры. Мои преследователи застывают на пороге, осматриваются по сторонам, пытаясь отыскать меня взглядом в разношёрстной толпе, затеряться в которой проще простого. Но я не пытаюсь скрываться. Напротив, как будто насмехаюсь над ними, стоя впереди, притягивая к себе повышенное внимание, наблюдая за ними исподтишка, в то время, когда они никак не могут выцепить меня взглядом в толпе. Здесь природные ароматы ориентиром служить не в состоянии. Слишком яркий и насыщенный запах ладана перекрывает все остальные, кроме того, в помещении полумрак. Мои недавние преследователи напоминают слепых щенков, что тычутся мокрыми носами наугад, но никак не могут найти то, что им нужно. Понятно, что вечно это продолжаться не может, но пока... Забавно. Да, именно это слово первым напрашивается на ум. Чем дольше длится противостояние сицилийских скорпионов с чикагской бешеной сворой, во главе которой стоит безжалостная и беспринципная, по мнению многих, сука, тем очевиднее становится, что уроженцы Палермо напрасно ввязались в эту борьбу. Слабые, неподготовленные, ведомые, прежде всего, амбициями своего лидера, считающего их пушечным мясом, которое можно и нужно пускать в расход, независимо от того, как много трупов будет в этой истории. Марионетки, которых он дёргает за ниточки, а когда кто-то щёлкает ножницами, эти самые нити отсекая, не особо переживает и печалится, считая, что с лёгкостью отыщет замену, и ряды его союзников не поредеют. Их замешательство длится недолго. Они всё-таки начинают продвигаться вперёд, вдоль ровных рядов скамеек, пристально вглядываясь в полумраке в лица всех, кто находится здесь. Тот, кто ищет с должным усердием, несомненно, находит всегда. Скорпионы не исключение из правил. Они не окружают меня со всех сторон, двое остаются на почтительном расстоянии, один решительно направляется ко мне, опускается на скамейку рядом. Внимательно прослеживает направление моего взгляда. Будто его тоже интересует внутреннее убранство маленькой церквушки, словно он пришёл сюда не по мою душу, а для того, чтобы слегка очистить свою. Помолиться об отпущении грехов, полюбоваться на искусно выполненные статуи и не менее притягивающие к себе взгляд разноцветные фрески в круглых окнах, расположенных под потолком. Органная музыка, яркая, насыщенная, глубокая по своему звучанию, наполняет помещение. Голоса юных омег-хористов на фоне такой музыки кажутся слишком тонкими и не совсем подходящими под столь величественную музыку, но я старательно делаю вид, будто поглощён ею, восхищён и нахожу самой прекрасной на свете. В то время, как альфа, сидящий рядом, едва ли способен оценить высокое искусство. — Мистер Морган. Голос его звучит, на удивление, учтиво, но это обманчивая сладость, за которой таится определённая угроза. — Мы знакомы? — До сегодняшнего дня точно не были. — Но вам известно моё имя. — Не без этого. — Своё назвать не желаете? — Не думаю, что оно скажет вам многое. — В отличие от имени вашего хозяина? Улыбается, и его оскалу больше всего подходит определение «акулий». Демонстрация ровного ряда зубов. Как будто не подозревал, что у меня в голове есть хоть немного серого вещества, а потому заранее приготовился к тому, что придётся объяснять и всё по полочкам раскладывать перед тупым омежьим отродьем. Ведь думают омеги не головой, ни в коем случае не ею. Большинство омег думает исключительно своей вечно текущей жопой, а феромоны альфы для них всё равно, что риплекс. Вызывают привыкание, становятся потребностью, особенно, если их в воздухе слишком много, и ими по тебе бьют целенаправленно. Ещё один повод мысленно поблагодарить бывшего мужа за своевременный укус, лишивший меня железы и сделавший невосприимчивым к феромонам альф, потому как сейчас человек, отказывающийся называть своё имя, пытается подавить меня феромонами, превратив из неплохо соображающего омеги в комок обнажённых по максимуму инстинктов, готовый ползать на коленях, умоляя сделать с ним всё то, о чём в приличном обществе даже думать запрещено. Его явно напрягает моё равнодушие, поскольку на лице ярко отражается недовольство, перерастающее в раздражение. — Вы весьма догадливы, мистер Морган. Похвальное качество. Хочет продолжить, но я прикладываю палец к его губам, заставляя замолчать. Прикасаться к нему неприятно. Находиться рядом с ним — тоже. Тот случай, когда чужие феромоны провоцируют вовсе не сексуальное желание, а отторжение. Не головную боль, но ряд неприятных ощущений. — Церковь не то место, где стоит вести продолжительные разговоры. Тем более во время службы. — Как будто вас это действительно волнует. — В противном случае, меня бы здесь не было. Я уважаю правила и чту традиции. — Что подстилка Ллойда вообще забыла в церкви? — выдаёт насмешливо, потеряв былое, демонстративное дружелюбие, сбросив маску и показывая своё настоящее лицо. — Только не говори, что тебе действительно нравятся эти песнопения, и эта атмосфера. — Быть может, я прихожу сюда, чтобы попросить всех святых об отпущении грехов? И прямо сейчас вы помешали мне отмолить хотя бы часть их. — Отмолишь, стоя на коленях перед Кларком. Может быть, он будет великодушным к тебе, что вряд ли. Но попытаться стоит. Прикрываю глаза, а на губах ухмылка появляется. — Боюсь, в моём списке божеств нет такого имени, а потому становиться на колени перед ним я не стану. И ехать к нему не собираюсь. — Придётся. Злобное шипение у самого уха. Тихий щелчок, идеально совпадающий по времени с моментом, когда в помещении стихают и музыка, и пение. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что именно щёлкает. В отличие от меня, оставившего пистолет в машине, скорпионы приходят в церковь с оружием. Не пушка, всего лишь нож, что упирается сейчас мне в бок. Чужая рука ныряет под полу пиджака, и острый кончик лезвия соприкасается с кожей лишь через тонкую ткань рубашки. Преграда, которой как будто и вовсе нет. — Какая жалость. Начало нашей беседы мне почти понравилось. — Не советую делать лишние движения, — произносит тихо, но угрожающе; голос его буквально сочится ядом. — Но искренне рекомендую во всём слушаться меня. Прямо сейчас ты перестанешь изображать истово верующего... — Кто сказал, что я изображаю? — Заткнись. Прикосновение металла становится ощутимее, и это совсем не то, что порождает восторг. То, что напрягает сильнее, хотя страха, как такового, нет. По-прежнему, совершенно наплевать на все его слова, угрозы и действия. На нож, что он в руке сжимает. Даже если бы на месте лезвия было дуло пистолета, меня бы нисколько не цепляли его слова. — Поднимайся и вали к выходу, — произносит. — И без глупостей, детка, в противном случае твоя рубашка очень быстро пропитается кровью. Не волнуйся, молиться можно не только в стенах храмов, а пару свечей за упокой Ллойда и его хозяина Кларк сам поставит, тебе не обязательно тратить на это время. Уходить отсюда совсем не хочется, но и раздражать сильнее, чем сейчас, всё равно, что с огнём играть. Настроены альфы отнюдь не дружелюбно, но и открыто свои настроения не демонстрируют. Двигаются рядом, словно бесшумные тени, пока один идёт, по-хозяйски положив ладонь мне на пояс, изображая объятия, чтобы никто не заподозрил, что сейчас мне в бок упирается нож. Мы выглядим в глазах окружающих, как благочестивая пара, решившая посетить вечернюю службу, в сопровождении своих телохранителей, но не дождавшихся окончания, потому как дела никто не отменял, а у таких людей дел всегда по горло. Более или менее талантливая постановка, не вызывающая подозрений ни у кого из прихожан. Они вообще не обращают на нас внимания, никто не цепляется за нас взглядом и даже мимолётно не скользит. Неудивительно, что статистика похищений просто поражает, неудивительно, что людей так редко находят. Когда мы подбираемся к выходу, под сводами вновь раздаётся громкий и тяжёлый звук органа, а вместе с ним звучит и знакомая многим воспитанникам католических школ «Ave Ellias». На сей раз голос солирующего омеги совсем-совсем тонкий, дрожащий, хрустальный. Перед глазами рисуется образ хрупкого, прозрачного, но почему-то слишком высокого для своего возраста омеги, что повторяет слова песни, сложив руки перед грудью и прикрыв глаза. Сам не до конца понимает, о чём именно поёт, но всё равно старательно выводит исполнение так, чтобы попадать в ноты, чтобы звучало проникновенно. Альфа тянет дверь на себя, открывая её, придерживает меня за локоть, не позволяя выйти первым. Как будто уверен в том, что я собираюсь сбежать при первой же возможности. Но бежать я не собираюсь, а вот наглядно продемонстрировать, что Ллойд подстилку себе под стать выбрал, вполне. В моей голове планы один другого радикальнее рисуются, и я окончательно понимаю, откуда был во рту тот кровавый привкус. Вестник предстоящего столкновения, при мысли о котором у меня начинают чесаться кулаки. Без преувеличения и шуток. Реально. Эффект неожиданности. Нападение — не то, чего альфы ожидают от омеги. Тем более, если в их головы накрепко засели стереотипы о безмозглых и беззащитных существах, что неспособны давать отпор. Единственная защитная реакция, омегам присущая, — это слезы. Попытки давить на жалость. Огромные заплаканные глаза, что смотрят умоляюще, и губы, что едва шевелятся. Тихий голос, гримаса боли, когда тебя за волосы схватят, подтаскивая к своей ширинке и предлагая попытаться вымолить поблажку одним из самых примитивных способов в мире. Какая жалость — для них, — что я этого делать не собираюсь. Скорее откушу каждому из них члены, чем позволю запихнуть хотя бы один из них мне в рот. Лучше — отрежу тем ножом, которым меня запугать пытаются, и который моментом вылетает из руки альфы, когда я резко сжимаю его запястье, выкручивая его до боли, до внезапного вопля, что с губ срывается. Они ждут, что, оказавшись на улице, я попытаюсь сбежать. Но я не бегу, я нападаю, вспоминая о своей змеиной натуре. Змеи никогда не нападают первыми. До тех пор, пока не почувствуют опасность. Я бы тоже не стал этого делать. Но я и не нападаю. Я обороняюсь. Нож оказывается крайне ненадёжным оружием, что в мгновение ока вылетает из ослабевших пальцев. Приземляется на ступени церкви, и я успеваю перехватить его раньше, чем к нему доберётся кто-то из скорпионов. — Ах ты, сука, — шипит мой несостоявшийся надзиратель. С губ его предупреждающий, угрожающий, хриплый рык срывается. Делает знак своим подельникам, чтобы окружали со всех сторон, но я замечаю это движение, заранее просчитывая все их манёвры. Удар не напрямую, вскользь проходит по чужому лицу. Хруст костей и запах крови. Насыщенный, яркий, солёный. Омерзительный, но не пугающий, не заставляющий отступать в ужасе. Мимолётная, едва заметная, хоть и острая вспышка боли на сбитых костяшках. Альфа пытается схватить меня, но я оказываюсь проворнее. Пальцы сжимаются на воротнике его рубашки. Снова характерный хруст, когда впечатываю его лицом прямиком в стену. Сильно, уверенно, ни на секунду не сомневаясь в том, что делаю, испытывая лишь минимальные угрызения совести от осознания того, где именно происходит драка, но, если нападают на тебя, место — последнее, о чём стоит думать. Альфа складывает ладони лодочкой, прикладывая их к пострадавшему лицу. Между пальцами сочится кровь. Альфа скулит, словно побитая собака, и назревает весьма закономерный вопрос о том, кто же из нас большая сука, но я не озвучиваю мысли вслух, вместо этого сбегаю вниз по ступеням, глядя, как на меня надвигаются двое других, растерявших последние крохи дружелюбия, если они у них вообще были когда-то. Удар. Снова. И снова. И ещё. Не замечая того, как сочится кровь по коже. Не обращая на это внимания. Один из альф пытается схватить меня за волосы, но не успевает. Кончики их мажут его по лицу, а кулак врезается чётко в переносицу. Второй удар — под дых. Я отталкиваю альфу от себя, глядя на то, как подельники его корчатся на земле. Жду, что и последний из них, меньше всех пострадавший, попытается напасть на меня, но он будто застывает на месте. Смотрит не на меня, а мимо. Угол разбитых губ приподнимается вверх, в подобии улыбки. Но не той, что присуща триумфаторам. Та, что появляется на губах незадолго до того, как твой визави решится плюнуть тебе в лицо, ведь что-то большее сделать он уже не в состоянии. Лёгкое дуновение ветра, и я понимаю, что послужило причиной появления на подпорченном лице подобной ухмылки. Вернее, кто. Ветер приносит ко мне смесь нескольких ароматов, среди которых особняком стоит один. Тот самый. До боли знакомый. И такой же, до боли, родной. Смесь запаха освежающего, вместе с тем терпкого можжевельника и слегка подгоревшего сахара. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто находится у меня за спиной. Не один. В окружении нескольких десятков псин, с которыми уже доводилось сталкиваться прежде. В компании совершенно незнакомого альфы, которого я никогда раньше не видел, но который в этот антураж вписывается идеально, словно всю жизнь только тем и занимался, что верно служил Тозиеру-младшему, охраняя его покой и сон. — Я слишком высокого мнения о людях, — произносит Гиллиан, складывая руки на груди. — Всегда приписываю им те качества, которыми они не обладают. Верю в их благоразумие и умение мыслить здраво, а они раз за разом не оправдывают мои надежды. Неужели скорпионы всё ещё на что-то надеются? Не желают мириться с реальным положением вещей и принимать, как данность, что от них практически ничего не осталось? Мы раздавим вас, тех, кто в живых ещё остался, так, что и рта открыть не успеете. Жаль, ни ты, ни твой хозяин этого так до сих пор и не поняли. Пока члены бешеной стаи занимаются изрядно помятыми скорпионами, Гиллиан направляется ко мне. Я продолжаю стоять на месте, неподвижный, будто статуя. Мне не страшно. Боль, что пульсирует на сбитых костяшках, вполне терпима, но сил как будто нет. Наверное, это был очень длинный, очень изматывающий день. И мне хочется, чтобы он как можно скорее завершился. — В порядке? — первое, что спрашивает Гиллиан. — В полном. Но знаешь... — Да? — Ты не особо-то торопился. Хмыкает многозначительно. — Ты хотел, чтобы я с самого начала вмешался? — Почему нет? — А как же твоё коронное «Я не хрупкая куколка, Гил, и сам могу за себя постоять»? Или ещё что-то в этом роде? Разве не с тобой я столько раз спорил на эту тему? — Решил развязать мне руки и не носиться вокруг, как курица вокруг цыплят? — Подумал, что тебе стоит немного развлечься, раз уж ты так этого хочешь. Потешишь собственное самолюбие, разобьёшь пару носов. Отработаешь на них все те приёмы, которым я тебя обучал. — Не думаю, что от твоих уроков была хоть какая-то польза. — Принцесска язвительная? — Псина обидчивая? Хочешь, чтобы я признал твои заслуги и в благодарностях рассыпался? — Нет. Просто хочу понять, почему мои уроки тебе пользы не принесли. — Очевидно, Ллойд. Я их попросту не запомнил, — говорю, прикасаясь к пострадавшей ладони и морщась от боли. — Не на них я тогда был сосредоточен. Так что все мои навыки родом из детства и юности… Замолкаю, почувствовав, как притягивает ближе к себе. Проводит ладонью по волосам, приглаживая их. Как прикасается к макушке невесомым поцелуем. Прижимаюсь к нему, обнимая за пояс. Его сердце бьётся так часто и гулко, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Выглядит невозмутимым и непоколебимым, будто скала, которую, при всём желании, ничем не удивить, и с места не сдвинуть, сколько усилий не приложи. Но чуть сбитое дыхание и так отчаянно стучащее сердце выдают его истинные переживания и эмоции, которыми Гиллиан сейчас переполнен. Увлекает меня за собой. Тянет в машину. Ничего своим людям не говорит, но забирает у меня ключи и бросает их Эрику, чуть заметно кивая головой. Такой же кивок в ответ получая. Всё просто и предсказуемо. Домой я еду не в одиночестве, и не на своей машине. Домой я еду в сопровождении личного водителя, у которого на лице написано желание отчитать меня за самодеятельность, за непрошибаемость, за то, что до последнего отказывался с ним обсуждать вопросы собственной безопасности, отмахиваясь, будто от назойливой мухи. Хотя оба понимали, что рано или поздно именно я стану тем, в чью сторону обратит взгляд Россетти, и через кого попытается добраться до тех, кто волнует его в разы сильнее посредственного омеги, оказавшегося не в то время и не в том месте. Гиллиан хлопает дверью слишком сильно. Так, что непроизвольно вздрагиваю. Ожидаю подсознательно, что прямо сейчас отчитывать начнёт, как ребёнка, рассказывая, насколько, в чём и почему, собственно, я не прав. Ошибаюсь. Вместо нотаций только взгляд осуждающий. Прикосновение к пострадавшей ладони. Открытый бардачок. Не полноценная аптечка, конечно, но ватные диски и антисептик точно найдутся. Много. Щедро я бы сказал. Прямо на пострадавшие, сбитые костяшки выплёскивает, смотрит хмуро. Шиплю сквозь стиснутые зубы, но не жалуюсь, не возмущаюсь. — Не послушался. Замарал всё-таки руки кровью. Да, Харлин? — произносит в тишине. Без осуждения. Прижимаюсь щекой к сидению, протягиваю здоровую руку, прикасаясь к Гиллиану. Черты лица его обрисовываю в установившейся тишине. Разглаживаю морщинку, пролегающую между бровей. Он хмурится, и мне это совсем не нравится. Хочу, чтобы он улыбался. Сейчас, правда, не слишком уместно, но чисто теоретически, в дальнейшем... — Мне не оставили выбора. Папа всегда говорил, что нужно держаться подальше от альф, которые не внушают доверия. Но эти ко мне сами пришли и слишком хотели поиграть, а я не хотел. Пришлось наглядно продемонстрировать собственное нежелание. Видишь? Я не врал. Твоя принцесска — не типичный омега в беде, которого нужно спасать из вечной жопы. Что-то я и сам умею, пусть иногда это и рискованно, но... Амплуа обиженного ребёнка, который никого не трогал. Сидел он себе в песочнице, лепил куличики, но к нему пришли, разломали ведёрко и лопатку. И тогда он решил наказать своих обидчиков. Для полного сходства с ребёнком только капризно надутых губ не хватает. — Снять бы с тебя штаны и ремнём по заднице отходить за непослушание, — произносит со вздохом, обрабатывая ссадины у меня на руках. Дует на смазанные антисептиком ранки, чтобы меньше жгло. — Снимешь и отходишь, — усмехаюсь, проводя кончиком указательного пальца по его губам, строго по серединке их, не соскальзывая стремительно на подбородок, а продолжая поглаживать. — Но дома. Не здесь. — Блядь, у меня такая речь на языке крутилась, а сейчас даже отчитать толком не получается. — Значит, и не нужно, — говорю, мягко улыбаясь и поглаживая его шею, лаская осторожными прикосновениями выступающие косточки ключиц, мелькающих в расстёгнутом вороте рубашки. — Тогда что мне с тобой делать. А, Ваше Высочество? Может, подскажете? Облегчите мою задачу? Подскажу, Гиллиан. Конечно, подскажу. — Любить. Обожать. Холить и лелеять. А прямо сейчас — поцеловать. Последнее предложение добавляю едва различимым шёпотом. Замечаю улыбку на его губах и, не дав опомниться, не позволив колкостью ответить на все мои предложения, сам к его приоткрытому рту прижимаюсь. Стискиваю ворот рубашки в кулаке, ближе притягивая. Влипая в него. Не желая отстраняться. Боясь, что это захочет сделать он. Но нет. Не пытается. Ладони жадно скользят по моему телу. Тянут ближе, обжигают прикосновениями, что остро и горячо даже через несколько слоёв ткани воспринимаются. Я целую его со всем отчаянием и страстью, на которые способен. Он целует меня в ответ. Это единственное, что имеет сейчас значение. И пусть весь мир подождёт.