Девочка моя

      Расчёты Кости о дальнейшей отцовской жизни оказались верны.       Едва только он смог довезти жену с малышкой до дома, как трудности немедля дали о себе знать.       Ну во-первых, постоянная шумиха в квартире. И если раньше всё было более-менее спокойно (особенно после того, как супруги отправлялись на работу), то сейчас уже надоевшую привычную тишину разбавил ежедневный крик и детский плач. Иришка уже с утра начинала плакать и таким образом звать родителей. В частых случаях — маму. Костя ещё не успевал проснуться, а другая сторона большой совместной постели оказывалась уже пустой. Заметь он это в первый раз, испугался бы не на шутку. Стал бы знакомых обзванивать, по комнатам рыскать, даже на улицу бы выскочил. Но данная ситуация уже далеко не впервой, потому Гром чётко знает, куда пропадает супруга. Едва заслышав крик из детской, жёнушка как заведённая вскакивала на кровати и мчалась к дочке, дабы разобраться, чего она хочет в этот раз. Иногда у мелкой хватало наглости даже ночью зачем-то проснуться и разреветься, нехило встревожив родителей (а заодно и задолбавшихся соседей внизу, которые по утрам жаловались на детские крики и не скупались даже бросить парочку неприличных словечек). Ладно ещё, что причин плакать очень мало: покормить нужно, мелкой неудобно, или она обмочилась. Но кто знал, что ещё совсем маленькая девочка окажется такой громкой?       Во-вторых, основные факторы ежедневного графика просто перемешались в непонятную дичь. Раньше всё было как по сценарию: дом, работа, дом. И всё. А как у них же появился ребёнок, этот сценарий стал разнообразным. В понедельник Костя мог не выспаться или на работу опоздать, во вторник Иришка может какую-то его вещь под кровать загнать, которую они ищут потом не менее двадцати минут, а в среду вообще Гром мог без обеда остаться, потому что любимая жёнушка из-за дочки спала очень мало, и была так занята, что некоторые дела просто из рук валились. Что касается её, то и говорить о ней толком нечего кроме того, что она целый день с малышкой возится. Слава Богу, ещё не работает. Но если бы ей не дали отпуска, то Косте вообще страшно было бы представить, чем это неразбериха обернётся. Иногда же некоторые такие предчувствия сбывались, и, качая ребёнка, жена нередко засыпала сама. Константину тогда приходилось садиться самому у кроватки и петь колыбельные, пока Ира не уставала реветь. Глаза слипались, организм уставал, но он был доволен, что наконец-то можно отрубиться. Чтобы потом проснуться от голоса «пожарной сигналки».       Сначала Константин очень боялся, что не выдержит. Ходила легенда, что многие мужья, заведя с супругами ребёнка, нагло бросали семьи, не выдержав испытаний. И ничего, что сами захотели детей растить! Но ведь кто-то, кроме женщин, также должен участвовать в воспитании наследников. Это ведь важно. Но нет! Постоянно находятся такие умники, которые не собираются прилагать усилия для такой работёнки. Для Кости эти ребята были созданиями лживыми, не способных сострадать и ценить то, что у них выпадает. А именно — детей. Поэтому Костя и боялся. И опять нет, не потому, что это плохо скажется на его репутации, о чём он, разумеется, особо не задумывался.       В таком случае пугало то, что таким образом он испортит ребёнку жизнь. Бросит малышку, оставит её ненавидеть мужчин, а потом она станет неполноценной. Да и вообще, не только доченька страдать будет. И он сам, и жена — да вся семья! Уйдёт сначала, потом сожалеть долго будет. А про жену с Иришкой и говорить нечего.       Но о своих страхах (Слава Богу!) и задумываться некогда было. Потому что их перебивала Ирочка, крича папе, что пора ей менять портянки.

***

      Понемногу, день за днём, час за часом, Костя прислушивался к своим ощущениям.       Страшно хотелось спать. Он очень устал. Так устал, что вот прямо сейчас бы лёг и захрапел, если бы не дочка, преспокойно сидящая у него на коленях.       Мысли об уходе уже давным-давно испарились.       А сейчас надо было бы подумать о том, чем сейчас заняться.       Малышка мирно смотрит на папу большими синими глазами, любопытно вертит круглой головой, на которой уже волосики начинают проклёвываться — растёт пташка. Ножками дрыгает, ручками помахивает, сама не знает, что делать.       Играть уже не хочется, оба порядком устали, а до обеда ещё не скоро. Они слишком долго исследовали новый маршрут на ковре, выискивая что-то ещё интересное — Ириночке же всегда любопытно, всё ей надо посмотреть, пока ходить ещё не умеет. А пока папка её ловит, коленки натирает, она всё норовит под диван заползти, хитрюга!       Но Слава Богу, еле изловил! И посадил себе на коленочки. До тех пор, пока мама на кухне не освободится.       Самое интересное, что жёнка нечасто помогала ему в этом. Она иногда сама требовала мужа покормить дочь, поменять ей бельё, спать уложить. Ладно ещё, когда она уже уставала, чтобы с малышкой сидеть, ведь иногда и ей нужна была передышка. Но вот когда Костя приходил с работы… Ужас.       Она же не работает! Зачем мне это делать?       В самом-то деле, что ему здесь надо? Он же — глава семьи, первостепенно семью кормит, работает, пока супруга не напрягается у своего станка. А тут, только показался из-за двери, а она в руки уже дочу тянет.       Наверно, она беспокоится о том, что папа недостаточно времени проводит с малышкой.       Муженёк же в милиции городской работает, не отдыхает, из шкуры вон лезет — трудится. Бандитов-маньяков ловит, с нечистью в городе борется. И дома потом еле держится. Кто знает, что там по работе Елена Александровна опять наговорила. Вот поэтому, стоит ему только оказаться дома, ноги тут же отказывают, он падает на кровать и уже не поднимается. Сил у него не хватает. Причём иногда не хватает настолько, что в башке крутится единственная мысль: «Спать. Сейчас же спать!» И на все просьбы своей супруги раздаётся лишь нечеловеческий храп, означающий мирное требование оставить в покое.       Её, разумеется, это злит, потому что по её мнению такими действиями Костя отказывается принимать соучастие в воспитании единственной дочери. Не она же одна планировала ребёнка заводить, как-никак! И потому, ежедневно заставляет Грома тоже платить за полноценную семью. Отдыхом и свободным временем. Конечно, здесь не поспоришь, что постоянно приходиться чем-то жертвовать время от времени, но никто бы не выдержал такой нагрузки, не то что Константин.       Но надо держаться. По крайней мере, до тех пор, пока дочка не повзрослеет.       И сейчас он и старался держаться, играя с дочерью в невольные догонялки по полу. Ноги болели, но долго ползать не пришлось, и замечательно.       День сегодня был довольно ясный. За приоткрытой форточкой весело пели птицы, в стекло било яркое солнце, весна потихонечку стала подбираться к тёмной их улочке. После вчерашнего дождя асфальт снаружи пах влагой и как будто блестел золотом на свету. Голые худые деревья снова стали распрямляться, постепенно давая жизнь новым зелёным листьям на своих остроконечных ветках.       Жена стояла у кухонной плиты, повернувшись к мужу спиной, и что-то там колдовала. То ли обед для Кости, то ли детское питание для Иришки подготавливала.       — Ты там скоро? — нетерпеливо обратился к ней Гром, не зная уже официально, что делать.       Женщина обернулась и многообещающе кивнула:       — Да, всё почти готово. Минут через пять будем обедать.       — Ну отлично, — вздохнул Костя. Он жесть как устал, и поэтому нуждался в обязательном отдыхе.       В нос ударил приятный запах рассольника. Белоснежный пар, исходящий из кастрюли, слился с полупрозрачными лучами дневного солнца.       Ириночка всё также тихо сидела, пока отец сам откинулся на диван.       Наконец жена принесла что-то в руках. Но очевидно, что для доченьки. И видимо, она собралась давать Косте новое задание. Она обычно каждый день что-то его просила сделать для доченьки — ну там, покормить, уложить, поиграть (чего малая категорически требовала от всё время уставшего папки!). И сегодняшний день, после того, как Ира обрызгала Грома во время своих переодеваний, не стал исключением. И вряд ли станет при каких-либо обстоятельствах.       Поэтому Костя морально подготовился. Интересно, какой сюрприз его ждёт на этот раз?       — Вот, — женщина передала бутыльку со смесью в руку мужа, — супу надо немножечко времени, а малышке есть надо. Покорми её быстренько, пожалуйста, пока я всё там закончу.       Костя бросил тихое «Без проблем» и проводил взглядом облегчённую супругу на кухню.       Ну всё, сейчас начнётся.       То ли Костя не знал, как правильно кормить дочку, то ли сама Иришка не была послушной, как ослик, но кормление всегда было настоящим испытанием.       Аккуратно, без лишних действий, он поворачивает к себе дочку и слегка наклоняет на спину назад. Ведь жена так же делает?       — Так, — начинает он, опять же, осторожно, — Сейчас покушаем. Быстро и без нервов.       Ага. «Быстро и без нервов»

***

      Крик стоит на всю квартиру. Он звучит так монотонно, словно мелодия из старого радио, которое бухтит своими старыми помехами. Хорошо ещё, что окна не звукопроницаемые, а то сейчас бы наверняка весь дом жилой бы сбежался.       Но как назло, вся семейка дома. И она вынуждена слышать это всё.       Костя беспомощно сидел на диване. Руки от ушей давно отнял, ведь это уже не имело какого-либо смысла — детский плач даже громоотвод с лёгкостью не отобьёт.       Плакать так могла с утра только Иришка, с которой сейчас тщетно возится супруга, пытаясь как-то привести малую в чувства и одновременно стараясь её переорать.       Сейчас только восемь утра, а Ира лежит на руках у невыспавшейся матери, как всегда проснувшейся от её голоса. Лицо всё сморщилось, покраснело, она дёргается, как пиявка, и орёт. Орёт не переставая.       Сколько можно реветь уже?       И ради этого нужно было ребёнка заводить? Она ведь уже только год, а столько хлопот доставила!       За такое короткое время Ириночка уже полностью успела оформить Костино мнение о себе. Она оказалось настырной и очень упрямой. Она постоянно чего-то просила от родителей, и обязательно криками. И обычно это помогало. Потому что мама всегда прибегала молниеносно, и быстро-быстро всё выполняла. Если же что-то задерживалось, она с лёгкостью могла вынести мозги. Всё ревела и ревела, пока в башке не разрывалось. Если не у мамы, то точно у Кости.       По правде говоря, Гром уже конкретно устал это слышать и слушать. Разумеется, и на работе нередко орали, безобразничали и буянили, как бесы, но не каждый день, как дочка. От утренних криков и плача голова болела нестерпимо и грозилась просто лопнуть от бессилия. Ещё бы чуть-чуть, и ничего бы от папаши не осталось.       Я выдержу. Я выдержу.       Константин бормочет это про себя, как чёртово заклинание, пока жена качает ребёнка, что никак не замолчит. Самовнушение должно сработать.       — Господи, ничего не получается, — обессиленно прерывается супруга, — Всё кричит и кричит.       — Ты покормила её хоть? — спрашивает Костя в целях выяснить, что на этот раз беспокоит девочку.       — Ты же сам видел, буквально только что, — жена кричать от злости толком не может — сейчас куда более бесячие обстоятельства нагрянули.       Женщина кладёт малышку на столик спиной вниз. Иришка вопит, зажмурив глаза.       Костя наблюдает, как женщина аккуратно её осматривает, щупает, за ножки дёргает — пытается разобраться.       — Боже, колики наверное, — задумчиво произносит она.       Костя не понимал, что это значит, но догадывался, что это не очень хорошая ситуация. Наверное, животик заболел у малой.       — Так, слушай, — жена оборачивается к задумавшемуся Косте, — посиди пока с ней, ножки поподнимай кверху. Я быстренько за лекарством сбегаю.       А зачем ноги поднимать? Разве это помогает?       Да уж. Отец называется.       Но к столу Гром упрямо, пересиливая усталость и мигрень, подходит, смотрит на дочь сверху вниз. У девочки глаза зажмурены, папу не видит она.       Вот тебе и следующее задание на сегодня.       Костя наклоняется чуть ниже, за ножки осторожно ухватывается, большими пальцами розоватые пяточки придерживает. Боже, неловко, блин.       Но под громкую детскую симфонию лапки Иришкины наверх приподнимает раз, другой, словно воду насосом набирает. У него, в детстве, в деревне на даче был точно такой же, и когда бабушка посылала за водой сбегать, приходилось таскать с собой и дружков, чтобы вместе ключевую воду раздобыть. Рычаг был как ржавые качели — тяжёлый и неподатливый, потому и приходилось вдвоём упираться на него.       Но ребёнок — не рычаг, и потому дополнительной силы не требует. разве что также шумно и неприятно скрипит и орёт, как старый механизм насоса. Даже после третьего захода «зарядочки».       — Так, — произносит Гром, — лежим, не кричим. Вот так.       Головная боль назойливо жужжит в голове, как несносный и неприметный шмель, и детский плач вместе с ней сливается в одну неразборчивую какофонию. Но Гром, привыкший к самым суровым испытанием в жизни, потягивает ножки доченькины вверх-вниз, периодически, осторожненько.       Если он неоднократно подвергался к самым сложным заданием, то что мешает справиться с малышкой?       А в самом деле?       Иришка — как маньяк, которого невозможно разговорить о предстоящем деле. Помнится, они как-то с Федей наткнулись на такого. Слабоумного, но такого надоедливого. Как будто воды в рот набравшего. Прям в прямом смысле, начав разговор, он всё лил и лил какую-то непонятную воду, явно намериваясь запутать своих преследователей. Но Гром никогда не был податлив в таких делах. Как человек, умевший достигать своих целей более уникальным и своеобразным путём, он изловчился завернуть мысль парниши, да так, что он сам не разобрал, что его хотят обмануть и обкрутить вокруг пальца. Но, в конце концов, спустя пару уговоров и угрожающих выстрелов в пол, юнец сдался. Компанию сами изловили, но вошло это в милицейскую историю как не самый благосклонный опыт, учитывая, что Костя не люит потакать врагам и решать проблемы более смазанно, как новички-ссыкуны.       Однако с дочкой оружие и угрозы не прокатят. Ребёнок — отдельное существо, требующее к себе особого ухода. Если собаку сразу бить и колотить, она никогда не подобреет и не поймёт новоиспечённых хозяев. Также и с детьми. Если с самого начала не контачить, не прислушиваться и не разбираться с проблемами, родители никогда не научатся понимать своё чадо. А дети же, в свою очередь, не смогут стать нормальными и будут постоянно нарушать давно принятые стандарты. А Гром всегда бы хотел, чтобы ребёнок его вырос сильным и замечательным, независимо от обстоятельств.       Поэтому ему и приходиться мучиться. Оно ведь того стоит, не так ли?       Постепенно он прислушивается. Криков и плача не слышно. Он удивлённо опускает голову.       Иришка лежит на спине, глаза синие (отцовские) открыты широко, словно она не понимает сама, что только что было. Лицо всё ещё светится багровым окрасом, но вроде бы успокоилась.       Неужели перестала плакать?       Костя шокировано и недоумённо смотрит на дочь, Ира — на него. И оба совсем не замечают, как в дверях нарисовывается мама и жена, но уже облегчённо улыбающаяся.       — Ничего себе. Да ты быстро её успокоил, — замечает она.       Костя мнётся, не зная, что на это ответить. Он же толком ничего не сделал, просто выполнил указания супруги, а Ириша сама устала реветь.       Но в душе каким-то непривычным чувством расцветает гордость за себя и облегчение. Он сумел, дочка не плачет, и всё нормально.       В этом, значит, заключается роль папы в воспитании детей?