YOLO

      Сокджин говорит:       — Я развожусь.       Чонгук и Хосок, зависающие в приставку и давно потерявшие надежду узнать причину очередной внеплановой попойки (как будто для этого обычно нужна причина), дружно запрокидывают глаза к потолку. Хосок, откидывая тощей, татуированной от края до края рукой джойстик, с гаденькой ухмылкой тянет лицо к хмурому Сокджину, который по понятной причине точно в рот воды набрал, но так и не раскололся до сих пор, почему после работы созвал «экстренную попойку».       — Офигеть не встать, какая неожиданность! Правда, Чонгук? Как он нам там говорил… мммм, «в этот раз точно навсегда». НАЕБАЛОВО ВЕКА! О, чувак, ты мне должен! — это он Чонгуку, памятуя о не таком уж и давнем споре. Спорили они на свадьбе Сокджина, перекидываясь сигаретами и похабными анекдотами, и Чонгук оказался тогда тем, кто верит в вечную любовь с четвертого раза. Вот что на самом деле неожиданно.       — Желание. Я бы, конечно, пожелал, чтобы Сокджину на законодательном уровне запретили вступать в брак, но ты ж мне этого не исполнишь… Фиалка моя, что на этот раз? — участливо, но вообще-то до хрена насмешливо интересуется Хосок, поворачиваясь к Сокджину. Чонгук в целом понимает последнего, у их друга вид такой по-звериному хищный, что кажется, заглядывая в глаза, он готов разорвать душу. — Не сошлись характерами? Храпит? Или она не признала, что ты красавчик номер один в мире?       Хосок язвит, язвит, по-другому и не умеет, в то же время подливает хмурому задумавшемуся Сокджину пиво и с прискорбием вздыхает, насаживая длинный язык на зубы — Сокджин ранимый, влюбчивый и, несмотря на то, что разводится в четвертый раз — офигеть какой расстроенный.       Расстроенный до мелочей — его рубашка тоскливо помята и неприлично много расстегнута, точно любое сжатие приносит удушение. Обычно безукоризненно уложенные лаком волосы растрепаны, а высокомерная гримаса и игривый взгляд сменились на скорбь.       Расстроен подкожно — кажется, проткни Сокджина где угодно и потечет не кровь — а слезы этого мира.       У него от пива слезятся глаза, а голос звучит как надломленный хрусталь, когда он доверительно ноет:       — Я-то думал, она загадочная. С этими ее туманными намеками, полуулыбками, «пойдем, погуляем под луной, я тебе стишок прочитаю». Молчала, слушала меня, кивала, в глаза заглядывала, словно все-все поддерживала. Ну и что — целовала посреди разговора, я думал, страсть, думал, вот сокровище я наконец-то отхватил. Рот ладошкой прикрывала — я думал, ох, устала, ну, отстану от бедной девочки. А там и хуй не стоял. Думал, загадочная, а она — тупая. Нет, реально, — почти воет Сокджин под полуржач-полупопытку рыдать заодно с Сокджином. — Даже не в том дело, что она там за айти не шарит, с чего бы ей, я ж реально не рассказывал ей коды программ или какие мы там архитектуры защиты выстраиваем. Говорю вам, я однажды попросил ее рис мне приготовить, реально заебался, даже доставку сил заказать не было, прихожу, она его сухой в микроволновку сунула и ждет. Наверное, попкорн хотела увидеть, — Сокджин поржал сквозь слезы. — Я, говорит, фрукты после двенадцати не ем. Я спрашиваю ее — почему, а она мне, представьте — они, говорит, после двенадцати так усваиваются, что фигуре вредят. Блять. Диван переставила, — Сокджин вздохнул с заявкой на самую последнюю каплю горя. — Зачем, спросите вы? А потому что спать в той части комнаты плохо для женских энергетических каналов. Ее тренер по хуйлатосу посоветовал под полной луной кровь единорога собрать, по ветру развеять и на сколько сантиметров тот отлетит, на такое расстояние и спать на запад к востоку по древнекитайской системе координат. Ебать, я охуел.       У Хосока носом идет пиво, и он заливает новенький белый ковер, на котором они поминают очередной Сокджинов брак в доме Чонгука. Тот скорбно смотрит на ковер и бормочет: «Ты портишь мои вещи». Хосок протирает любезно предоставленными Сокджином салфетками пятно, на самом-то деле размазывая его еще больше. Чонгук с горя заливает в себя пиво, хотя хотел бы залить Хосока.       — Ну ты и свинья, — кидает в него, на что Хосок виноватенько, но игриво давит лыбу. А потом и вовсе сочится иронией:       — Да ладно, Сокджин просто не разбирается в людях, зачем сразу-то обзываться?!       Чонгук этому идиоту и прощает-то все только потому, что Сокджин улыбчиво икает. Правда, волшебный тупизм Хосока длится буквально мгновение, затем удушливая меланхолия снова сковывает Сокджину глаза и сердце.       — Мама говорила, что я доверчивый и добрый.       — Ага, это когда в глаза и уши долбишься, едва красотку с пухлыми губами встречаешь, — услужливо подсказывает Хосок. В нем этой язвительной услужливости — дай бог к концу жизни людям раздать. Язык — не то чтобы без костей, даже без видимых признаков устойчивости, живой ум и настолько рациональное представление о нынешней реальности, что он, искренне жалея Сокджина, все равно не понимает как. — Как?! Как можно было не заметить, что с ней что-то не так?! Каааааак? Я ж еще в первый вечер знакомства поржал, когда она два имени не в состоянии была запомнить и меня Чонгуком звала, а Чонгука мной. Ну, типо, ладно бы по приколу, я бы поржал. Но она ж стопудово тогда серьезно. Так и не выучила же. А еще этот наш стандартный вопрос, когда я у нее такой и спрашиваю: «Войти в IT или в IT войти?». Она мне сказала, что я дурак.       Чонгук с Сокджином несколько секунд глядели на Хосока с умилением, словно он — первое чудо света.       — Ну, тут-то к ней претензий нет, — наконец изрек мучавшую их мысль Чонгук, поднимая ко рту пиво и с легкой улыбкой разглядывая показательно обидевшегося лицом Хосока.       — Ой, ну вас нафиг, пойду себе новых друзей искать.       — И кого же? — бровь Чонгука взлетела наверх, ровно как и его интонация, приглашающая Чон Хосока еще немного поязвить в ответ. — В нашей-то дыре?       — Пфффф, да тут овердохуя с кем можно дружить, — уверенно заявил Хосок, тут же замолкая с видом дотошной задумчивости, явно перебирая в уме подходящие варианты, не оскорбляющие его, стоит их произнести: — Пак Чимин.       — Чон Хосок, будем честны, ты недостаточно для него хорош, — бровь Чонгука все еще на высоте, впрочем, как и он сам.       — Ой, малыш, ну, ты не ревнуй так, — Хосок придвигается к Чонгуку ближе, чтобы положить руку тому на бедро и зашептать практически в лицо: — Такие, как он — для тела, а как ты — для души.       Хосок ржет, лапая Чонгука, пока тому не надоедают прилипания друга-идиота и он не толкает его в сторону Сокджина.       — Я не гей, но Пак Чимин — это же, ну, флэш роял? Вы его видели? Ебанный грех! Он эти коктейли мешает в своем баре с таким видом, как будто замешивает тебя с ликером, ромом, вселенской материей и крошкой перемолотых звезд. Я залипаю, девочки, — Хосок мечтательно закатывает глаза к потолку, явно представляя перед собой красивого бармена.       — О, ну однажды у тебя получится. Однажды… не в этой жизни, — Чонгук салютует ему пивом, и в принципе-то, Хосок с ним, наверное, согласен, только машет головой из вредности.       Пак Чимин — грех, идеал, человеческая версия первородной красоты и сексуальности, держит небольшой популярный бар, делает крышесносные коктейли, но абсолютно ни в каком виде не хочет идти на контакт с неугомонным Хосоком. Тот столько раз пытался красивого паренька разговорить, часами просиживал за стойкой, пил коктейли, лил на уши анекдоты, истории из жизни, задавал вопросы, сам на них отвечал, шутил, язвил, комментировал работу бармена, сыпал комплиментами и даже пытался надавить на жалость. Но Пак-Убью Взглядом-Чимин упорно Чон Хосока игнорировал. Возможно, ему просто не нравилось общаться, а может, это конкретный Хосок его раздражал, кто бы знал, ведь он никак не выражал своих чувств. Не подсыпал Хосоку яда в кровавую Мэри — и то сойдет за заботу.       Чонгук бы подсыпал.       — Тогда Бомгю! Он милый, добрый, отзывчивый, смеется над моими шутками и дает бесплатные печеньки каждый понедельник.       — Не хочу тебя разочаровывать, — хлюпает носом Сокджин, утыкая его тут же в салфетку, из-за чего гнусавит, когда говорит: — Но фу фих фсехм фают пефенье фо фонедельникам.       — К тому же, ему от тебя никуда не деться с кассы, да и этикет сотрудников никто не отменял, — продолжает мысль, которую они хотят донести до Хосока, Чонгук. — Ты никогда не замечал, что за его улыбкой в твою сторону читается: «Я мечтаю убить тебя, Чон Хосок».       — Придурок! — Хосок толкает его в плечо. — Когда на небесах раздавали друзей, я пошел за второй партией мозгов.       — И туда опоздал, потому что я успел первым, — изрекает Сокджин, хотя и в известном споре — кто из парочки айтишников умнее, пока уверенно ведут оба.       Чонгуку, периодически из-за этого оказывающемуся меж двух огней, вообще-то, конкуренция как и всякому здоровому рынку — на руку. Благодаря этому у него появилась прекрасная программа для его чертежей, усовершенствованная система умного дома, запутанный мессенджер с ебанутыми стикерами, в котором общались только они трое, и антисоциальная сеть, в которой их изначально также было трое, и из которой Чонгук вышел, потому что Хосок и Сокджин постили умные статьи, а потом устраивали неистовый срач в комментах, пытаясь доказать, чья точка зрения по данному вопросу правее.       Умные и ебанутые друзья — подарок и наказание одновременно.       — Ким Тэхен! — изрекает счастливый Хосок и смотрит на друзей, которые после его слов находятся в легком ступоре.       Чон Хосок с приветом, это да, но выдумывать воображаемых друзей — такого еще не было…       — Инфа сотка, у него шиза, — печально вздыхает Сокджин и показательно открывает вкладку с описанием болезни, вслух зачитывая информацию о заболевании и концентрируясь на рисках и амбулаторных условиях лечения.       — Говорил же тебе — не надо доставать Чимина. Теперь, после того, как он что-то подсыпал в свои коктейли, нам придется тебя спасать, — Чонгуку тоже не до шуток, тем более, когда Сокджин говорит:       — Тут сказано: привяжите к кровати, обязательно в помещении без окон, чтобы пациенту не приходилось испытывать дополнительных триггеров в виде источников света, шума дождя, ветра или возможных громких звуков. Привязывать нужно настолько крепко, чтобы самостоятельно выбраться не было никакой возможности. Особо буйных, — Сокджин зыркнул на подозрительно прищурившегося Хосока, который, конечно, чувствовал, что его конкретно наебывают, но пока не понял, где подловить, — обременить кляпом, а также лишить возможности видеться с людьми на длительный срок, определяемый степенью и стадией шизы…       — Потеряйтесь, а? — возмущается Хосок на звучный ржач, который сотрясает, кажется, весь дом. Сокджин держится за стол, а Чонгук за Сокджина, оба вытирают слезы и никак не могут остановиться.       — Как думаешь, его последняя девушка, Сон Ха, тоже была из этих, воображаемых? — сквозь смех спрашивает Сокджин.       — Точно! Я еще думаю, чего это он нам ее показывать отказывается? Сказочник хренов.       — Говорил я тебе — не ругайся с бабками во дворе. Это они тебя прокляли!       — КИМ ТЭХЕН СУЩЕСТВУЕТ! — взволнованно орет Хосок, пытаясь достучаться до ржущих друзей, запивает горе пивом, зловредно щурится и проливает на ковер еще одну порцию пятен. — А вот ваше существование в моей жизни, я бы сказал, под охуительным таким вопросом!       Он хватает маленькие цветные подушки (наверное, единственный яркий акцент в бетонно-графитовом интерьере Чонгука, за исключением огромной картины на кухне) и швыряет ими в катающихся по полу парней, отчего те начинают ржать еще больше.       — Ой, чего ржете-то? Развод, плохая экология, злобный Пак Чимин, угрюмая хата Чонгука и завтра даже не выходной! Поводов для радости нет особо, — философски изрекает Хосок, усаживаясь по-турецки перед успокаивающимися друзьями, и назидательно говорит: — Кроме Ким Тэхена! Да известно ли вам, сколько сил и терпения я потратил на то, чтобы он приехал в нашу дыру? Вы, неблагодарные пеньки с глазами!       Неблагодарные пеньки, вдоволь насладившись смехом, принимают сидячее положение и заинтересованно ждут, что им дальше поведают про неизвестного Ким Тэхена.       Дело оказывается не таким и бестолковым, как можно подумать, внимательно рассматривая хитро жующего губы раздолбая Хосока, который льет на белый, наверняка дорогущий — зная Чонгука — ковер пиво, разбрасывается подушками и, криво ухмыляясь, сочится язвительностью. Он-то безусловно и орет показательно, и капризничает, и гримасы свои непонятно каким образом сформированные давит, и трещит бескостным языком, только дело свое обычно знает. У Хосока острый ум и беспечное мышление, Хосоку нужно быстро и толково, а поэтому, когда они с Сокджином доходят до стадии поиска дизайнера по интерьеру для их новой рабочей зоны в здании, спроектированном Чонгуком, он берется за задание с огромным рвением.       Непосильная задача — совместить авторские изгибы Чонгука, уже заложенные в пространство, с глубинными желаниями Сокджина и Хосока. У Сокджина вкус высокомерный и изысканный, как и он сам (ранимая снежинка), и он не очень любит инородных вмешательств — только ровные, заправленные мягкими углами геометрические формы, много света, динамика мелочей на грани искусства и науки. Сокджин — за изящную эргономику и трепетную функциональность.       Хосок коммуникативно безумен, остр и собран — ему нужны балки, много открытого пространства, граффити, постеры, ковка, узорчатое стекло. Хосоку нужен кактус у монитора и глиняные фигурки непропорциональных людей.       В их новое, пока бездушное помещение — главное, не впускать Чонгука, иначе не миновать вечной темноты и могильной серости плит. Он бы и надпись на входе пристроил: «Я ненавижу свет!». Поэтому Хосок к Чонгуку, который дизайнеров знает больше, чем обычных людей, не обращается ни за какой помощью.       Самостоятельно заботится о проблеме днями, а скорее, ночами, выискивая нужного, не особо ранимого (ну реально, чтобы их вынес), молодого (это принципиально, Хосок уверен, что взгляд должен быть свежим и бодрым), талантливого (бывают же дарования от природы, чтобы Хосок не распинался, а ментально передал свои задумки) и готового приехать в их дыру, чтобы разработать проект и довести его до завершения.       Цепочка витиеватых словно путы лозы поисков приводит Хосока на профиль некоего Ким Тэхена.       На карточке специалиста не человек, а самое настоящее произведение искусства.       Ким Тэхен завораживающе красив. Он состоит из плавных изгибов и медового блеска.       Темные глаза вызывающе блестят из-под волнистой челки, пухлые губы изгибаются в легкой полуулыбке, игривый наклон головы приглашает принять вызов. Он похож на актера куда больше, чем на дизайнера, и Хосок, зацепившийся за человека, тут же жадно сканирует его работы, в которых не находит ни капли примитивизма, а лишь то, что ему нужно — свежее, новое, заставляющее желать себе то же самое немедленно. У Ким Тэхена в профиле много крупных проектов, несмотря на молодой возраст, он работает с большими корпорациями, частными небезызвестными лицами, госструктурами и, судя по всему, питает особенную любовь к оформлению тату-салонов и кальянных.       Хосок на сто процентов уверен, что у парня есть связи, которые тот использовал, чтобы пробиться к такому результату в таком возрасте. Хосоку не составляет особого труда (даже хакерские навыки особо не пригождаются) выяснить, что Ким Тэхен — младший сын главы финансово-промышленной группы, входящей в тройку крупнейших по стране. Закончил магистратуру в Сеульском Национальном Университете по специальности архитектура и дизайн, проходил практику у лучших дизайнеров в Индии, Турции и Великобритании, работает как частное лицо, берет проекты по всему миру, но предпочитает маленькие студии, салоны и лаунжи. У Ким Тэхена своя студия в высотке, судя по карточке в профиле он любит читать, слушать джаз и прогуливаться вдали от города, а судя по тому, что нарыл Хосок, Ким Тэхен гоняет на тачке (штрафов настолько много, что можно купить маленький магазинчик в соседнем доме), зависает в кальянках, плотно подсел на вишневый Чапмен и хранит в телефоне свои обнаженные фотки.       Хосоку и не это, в целом, интересно.       А тот факт, что он находит то, что может стать весомой причиной, по которой Ким Тэхен, элитный дизайнер с кучей денег, пафоса и свежих идей, согласится приехать в их дыру.       — Знаешь, — сверля Хосока взглядом (потому что очень хорошо его знает), говорит задумчивым тоном Сокджин, затягиваясь крепкой сигаретой, которую ему всунул Чонгук, смолящий рядом. — Вариант с воображаемым другом звучал несколько реальнее.       Хосок разводит руками, мол, знать не знаю, чего этот Ким Тэхен к ним едет.       — Свежий воздух, интересный проект, коктейли Пак Чимина, кто знает, что его привлекло? — у Хосока читаемость в глазах нулевая словно в песчаную бурю. Зато профиль Тэхена читается его друзьями в интернете очень хорошо. Чонгук сухо комментирует что-то наподобие: «Смазливый», Сокджин привередливо мониторит список наград на конкурсах. Вместе приходят к выводу, что слишком хорошо и потому подозрительно.       Но Хосок-то ловко сворачивает все на насущные проблемы:       — Чонгуки, а ты впустишь Ким Тэхена к себе пожить?       Чонгук долбится лбом об Сокджина и на этот раз сам проливает пиво. На Хосока он смотрит без особой любви, естественно.       — Нет.       — Чонгуки, это не был вопрос.       — Нет.       — Я не хотел этого делать, но… ты должен мне желание, дорогуша! — у Хосока что не слово — то козырь из рукава. Он хитрый плут, и Чонгук в данный момент вовсе не понимает, как смог с ним сдружиться.       — Выбери другое желание, — насупившись, просит Чонгук, беспорядочно протирая пятно от пива все той же салфеткой, принятой от Сокджина.       — Смысл от желания, если его начинаешь переделывать? Это уже какие-то компромиссы, а разве в этом был смысл? Любишь спорить, люби и все остальное, как говорится! — Хосок непробиваемый словно коралловые рифы в тропических водах. И такой же колючий. — У тебя, — он широким жестом ведет рукой, — огромный, комфортный и красивый дом. Даже если вы проживете здесь вместе год, то можете и не встретиться ни разу. Серьезно, ты же работаешь сутками, Ким Тэхен будет зависать на объекте либо общаться с людьми, чтобы быстрее закончить работу.       — Зачем ему вообще селиться здесь? В городе есть гостиница, есть съемные квартиры, — Чонгуку реально нехорошо. У него нет никакого желания жить с Ким Тэхеном. С кем-либо жить. Подстраиваться, привыкать к чужим привычкам, чужому запаху, чужим шагам и голосу.       — Ага, да, я бы те квартиры и врагу не пожелал, а гостиница у нас для потрахаться только и существует, потому что туризма никакого, а гости города останавливаются у знакомых или родни. Ким Тэхен как увидит ее — так и сбежит! А нам нужен другой результат! — настаивает хитрый лис, загоняя Чонгука в безвыходное положение.       — А как он будет добираться до города? Или что, и возить мне его предлагаешь? — предпринимает еще одну попытку увильнуть Чонгук, запивая надежду очередной порцией пива. Он, честно говоря, уже порядочно набрался. В голове гуляют лихие ветра, а конечности размякли. Если бы нет, то смог бы противостоять Хосоку эффективнее. Если противостоять тому вообще возможно.       Но все же понимает, что к его дому, расположенному в отдалении от города, общественный транспорт не ходит. У Чонгука машина есть, но, как и жилплощадью, делиться он ею не намерен.       — Он сказал мне, что прикатит на тачке, — широко улыбается Хосок, единственный из находящихся в комнате пребывающий в приподнятом настроении.       — Приедет… то есть… скоро? — с подозрением спрашивает Чонгук, совершенно уверенный, что ему нужно время, чтобы подготовиться к встрече с гостем.       — То есть… завтра? — с вопросительной интонацией тянет Хосок под протяжный стон Чонгука.       Сокджин, такой же набравшийся, как и друг, сочувственно опускает на его плечо ладонь, а после и вовсе валится на того всем весом, отчего они падают на пол, да так там и остаются.       — Почему разводится Сокджин, а плохо мне? — спрашивает Чонгук у целой вселенной и у конкретного Хосока, в частности.       Хосок неопределенно жмет плечами и заваливается на пол к друзьям, прося систему умного дома приглушить свет.       Чонгук бы хотел придушить Хосока во сне, но у него есть силы только стукнуть его по груди и упасть в сон, думая о человеке, которого в жизни не видел, но с которым ему теперь придется жить.       Чонгук бы Хосока убил, если честно.