YOLO

      Но первый-то, конечно, начал Тэхен. Пил много, говорил чуть меньше, смотрел все также туда, в глубину глаз, если можно говорить — души, где Чонгук никогда не был. И черт его знает, может, под каменной оболочкой засохшей вулканической породы текла обжигающая лава. Чонгук бы и рад этого не выяснять. Поскольку опасности там больше, чем чонгукова любопытства.       К тому, как Тэхен выпил на «Я никогда не занимался сексом в общественном месте», «Я никогда не спал с мужчиной», «Я никогда не участвовал в тройничке», к «Я никогда не влюблялся», «Никогда не страдал от безответной любви» (привет, Джин), «Никогда не встречал рассвет, сидя на капоте пикапа с кофе и пончиками» (Хосок, ты пьян, иди спать).       К тому, как Тэхен, изрядно пьяный и покачивающийся, словно буек на неспокойной воде, отправился вслед за всеми покурить и забил легкие Чонгука дымом вишневого Чапмена из своих легких. Отравил.       То есть Чонгук-то думал — дезориентировал, как случайно пойманный сноп света в темноте. Но куда уж Чонгуку думать глубже, он тоже изрядно выпил. И курил больше обычного, а думал меньше, и все никак не мог взять в толк, что же все-таки красивее — звезды на удивительно безоблачном небе либо Ким Тэхен.       Чонгук вот точно никогда не признавался в красоте другим мужчинам. Это Тэхен мог спокойно такое выдавать.       Такое. Так. Просто.       А у Чонгука воруют дыхание.       — Я так хочу тебя поцеловать.       Тишина, как и Чонгук, замерла, прислушиваясь: может, показалось? И если нет, то куда обычно прячутся взрослые, состоявшиеся мужчины от сбившихся пульсов, сердцебиений и потери ориентации? Ну, хорошие у Чонгука друзья, и что с того? Спят в обнимку на пятнистом нынче диване, сладко посапывая, никто не кинется его спасать.       Кнопку спасения в доме еще не установили, можно не орать. У темной стены только он и Ким Тэхен, который серьезно пьян и серьезно настроен.       — Можно, Чонгук?       Подходит ближе, вынуждая вжаться спиной в стену и выставить вперед руку, останавливая хоть как-то. Это… кошмар. У Чонгука только и выходит, что схватиться за ворот чужой рубашки — новая, как и брюки, где-то уже успел обзавестись шмотками — и удерживать Тэхена на расстоянии. То есть врать себе, что такие расстояния вообще считаются.       Но такой уж Чонгук. Это Тэхен решительный и легко себе признается во всем, да и с Чонгуком особенно честен. Особенно в таком состоянии и вообще. Ему тоже еще такого не чувствовалось. И он вообще-то тоже боится. Чонгук, он же его и сломать может, тем более, что если… не приемлет вот такое.       Вот такого Тэхена.       Близкого, горячего, горящего, красивого. Мужчину.       И Тэхен, конечно, боится, что зря принял на себя прожигающий его весь вечер взгляд.       Рука у его горла дрожит локальным землетрясением. Тэхена и так уже изрядно побили, так что, если и Чонгук не сжалится и добьет, хуже не будет. Тэхену что-то такое и нужно.       У Чонгука горчит на языке алкоголь и мерзнут кончики пальцев. Они не друзья, не приятели, не коллеги, едва друг друга знают, и того недостаточно, чтобы представить такое возможным.       Но Тэхен, игнорируя дрожащую руку на воротнике, подается вперед и, вжимая Чонгука в стену, одной рукой сжимает его талию, а другой проводит по кожаному чокеру, который его до мушек в глазах заводит конкретно на этой шее. Он и разглядеть-то его в темноте не может, но образ захмелевшего Чонгука с блестящими глазами и пересохшими губами, а также окольцованной шеей — заставляет Тэхена плыть. То есть — тонуть.       Чонгук смущен, растерян, ему некомфортно, и в который раз оказавшееся на опасном расстоянии лицо Тэхена Чонгука нервирует. Он не позволяет незнакомцам так близко к нему подходить. Ему не нравятся чужие прикосновения. Чонгук не тактилен, он отстранен.       Но и Тэхен не дурак — он прекрасно понимает, что Чонгук его грубо не отшивает и вообще непривычно зажат и как будто скомкан, словно его вся эта ситуация несколько удивляет как происходящим, так и собственной реакцией. Тэхену-то и нужно лишь немного прожать, в его понимании — помочь. Чтобы его восприняли гораздо серьезнее.       Он вообще сдался с потрохами сразу, даже играть не хочет. И в щеку теплыми губами попадает только потому, что Чонгук в последний момент отворачивает голову. Что с того, что все равно умирает от ощущения чужого дыхания на своей щеке? В том месте под кожей электрическое напряжение способно убить целую цивилизацию. Тэхен бессмертный, раз добивает мир Чонгука прикосновением мокрого языка к щеке, отчаянно двигает губами, словно забирая из Чонгука жизнь.       А Чонгук уже ищет, как ему спастись, — он пьян, он устал, ему непривычно все, что происходит вокруг. Тэхен в мире Чонгука не на своем месте, и никуда его не приберешь, чтобы не мозолил глаза. Да и вообще, Чонгук не такой каменный и серый, как плиты в его доме.       — Хватит, — хрипит едва различимо, потому что воздуха в легкие не поступало с того момента, как Тэхен словил его в коридоре.       — Чонгук… — цепляется настойчиво Тэхен. Ему, конечно, мало.       — Не надо, — Чонгук Тэхена отталкивает. Жалеет, поэтому получается достаточно мягко, чтобы тот не остановился. Возможно, жалость все еще концентрируется в месте, где его касались губы и язык Тэхена.       — Почему? Ты же смотришь, — Тэхен, конечно, очень прост. — В том смысле что… на меня.       Что с того? Чонгук же не уверен, что смотрит на Тэхена не потому, что тот его раздражает. Просто почему-то мозолит глаза и хочется его спрятать от себя и от целого мира. Чонгук вообще-то раб установок, ему вот такие Тэхены не сдались совсем. И как теперь вести-то себя с ним, господи?!       Чонгук отрывается от стены, вырывая себя с корнем. И Тэхена нужно с корнем вырвать. Чонгук может, у него воспитание суровое и характер не сахар. Таких, как Тэхен, он может и умеет обижать. Тэхен же наглый и самоуверенный, он же выдержит.       Но Чонгук зачем-то себя предает.       — Забудь. Уходи. Я спать, — это же просто короткая очередь из слов. Для Чонгука — капитуляция. Для Тэхена… да кто ж по его глазам прочитает, чего ему достаточно для подчинения? Чонгук вот не умеет.       — Чонгук… — Тэхен хватает его за локоть, который тут же вырывают. — Почему нет?       — Мне неприятно, — отрезает он, уходя прочь от Тэхена и совсем в другую сторону от своей комнаты.       Чонгук присаживается на крыльце, где совсем недавно пьянствовали неугомонные друзья, запрокидывает голову наверх и ловит лицом прохладный ветер, который, как он надеется, сотрет все иные следы с его лица. Его рука натыкается на пластик. Чонгук подносит к рукам пачку с вишневым Чапменом, которую Тэхен, скорее всего, выронил, когда выходил покурить.       Усмешка выходит кривой, как и кардиограмма его сердца в нынешнюю ночь. У сигарет горький вкус и сладкое вишневое послевкусие. У Чонгука неприятно свербит внутри дым, как будто заполняет его предательством собственных слов.       Не гомофоб и не ретроград, просто раб собственных установок и воспитания. Просто такой Чонгук не для такого Тэхена. Как другому объяснишь собственные потемки?       Когда ты родом из детства, где за крашеную в порыве подростковой непосредственности челку отец-генерал побрил его налысо со скандалом и заломанными до синяков руками. Где у тебя шрам на мочке за выдранную с кровью и плотью сережку в первый же день ее установки. Где любые украшения порицались, а толерантность стыдилась на корню.       Где у Чонгука — как бы его ни трогали, ни резали, ни разрывали, ни унижали, есть устойчивая легенда отношений, включающая планы на будущее, брак, детей, крепкую семью, собак и обязательные поездки на отдых, запечатленные счастливыми лицами на будущих фотокарточках.       Там, где Чонгук усиленно пытается вписываться, Тэхену места нет.       И все также страшно, когда он все еще чувствует фантомное прикосновение на своей щеке — ее же теперь только целиком вырвать и пришить новую, только так и избежишь душевных кульбитов. Где взять порошок для памяти, чтобы ни один детектор не спалил Чонгука на лжи? У Чонгука только и остается, что крепкий, как сигареты с вишневым вкусом, самообман.       Он пьян.       Он устал.       Он растерян.       Ему некомфортно.       И Тэхен ему совсем неприятен.       ***       Тот факт, что у каждой вещи должно быть свое место, Чонгук усвоил еще со времен жизни в родительском доме, когда за, казалось бы, легкий беспорядок в собственной комнате его чехвостили будь здоров. Каким бы он не был усталым, в каком бы настроении или состоянии не приходил/уходил из дома, одна вещь всегда была непреложной — порядок.       Что утешало, к этому было легко привыкнуть.       Легко привыкнуть к определенной норме вещей. Легко знать, что расстояние от шторки до стенки три сантиметра, что тарелки выставляются исключительно в порядке убывания размера, что ножи под ровным и одинаковым наклоном висят на держателе, что полотенца складываются идеальными прямоугольниками, у любой емкости есть свое место, выверенное до миллиметра, чтобы ее поставить, кровать всегда застелена без единой складки, а декоративные подушки уложены так, что позавидует журнал мод.       Сложно объяснить другим, что у тебя нет нелюбви к их действиям, что ты не помешанный на чистоте агрессор-чистоплюй, просто у тебя есть свой порядок вещей, с которым в твоем пространстве нужно и можно мириться.       Как объяснить это Тэхену, которого он старательно избегал/игнорировал? Ничего из произошедшего злополучной ночью они не обсуждали, как будто Чонгук поставил тогда огромную жирную точку, а Тэхен просто это принял. Они замуровали случившееся в стену между собой. Кажется, все у них всегда было просто. И кажется, стена росла прямо пропорционально тому, как с лица Тэхена сходили ссадины и синяки, а в доме Чонгука появлялись вещи.       У самого-то Чонгука язык не поворачивался так назвать эти дьявольские элементы Тэхена, и он, черт знает как, до сих пор держался, чтобы не сорваться. Не помогали кофе, сигареты и даже Хосок, не вытащенный из ЧС.       Сдержанный, холодный и минималистичный дом Чонгука принимал предметы только на своих местах, не переносил всякого рода безделушки, цветы, пепельницы, статуэтки и все, что могло неудачно перемещаться с места на место, разбиваться или мозолить глаз. Все подобные подарки от родителей и друзей беспощадно летели в мусорку. Хосок, конечно, обижался, стебал его бесконечно, но, в конце концов, даже он смирился.       Так что Чонгуково фирменное «какого хуя», раздавшееся одним прекрасным утром в тишине дома словно выстрел, прозвучало вполне справедливо. И вопрос-то, конечно, был исключительно риторическим — понятное дело, что замешан в появлении высокой изогнутой вазы с неровными краями и темными рисунками в одном из пустых углов был один конкретный Ким Тэхен. Тэхен с геном бессмертия, странными глазами, которые теперь Чонгука преследовали не только наяву, но и во сне, и способностью поражать Чонгука в солнечное сплетение до невозможности вдыхать воздух, успокаивать сердечные танцы и спокойно спать.       Вообще-то, Тэхен не оставлял за собой следов. Посуда стояла на своих местах, полотенце ровно, точно выверенное по линейке сушилось рядом с чонгуковым, даже поправлять не приходилось. Он ничего не перемещал, не двигал, не менял местоположения вещей, а если и случалось, то возвращал предметы на места. И если и счел нечто подобное странным, то ни словом об этом не обмолвился, и Чонгука этим немного зацепил. Немногие были способным молчаливо пройти мимо его «странностей», не попрекая и не насмехаясь, более того, воспринимая это как единственно возможную норму.       А потом появилась ваза.       Или как его просветили позднее — древняя изящная парадная амфора известного чернофигурного вазописца. Как Чонгук сам выяснил еще позднее, настолько охуенно дорогая, что продав ее, он мог бы прожить спокойно еще лет пять точно, ни в чем себе не отказывая. И тот факт, что не обделенный средствами Чонгук буквально задохнулся воздухом от суммы, говорил об очень многом.       Чонгуку, конечно, приходило в голову, что выкинь он ее тогда, Тэхен бы расстроился. Не из-за цены, конечно, а потому что элементы Тэхена находили свои места сами, и конкретно эта амфора должна была стоять конкретно в этом темном углу темного чонгукова дома, чтобы раздражать одного темного Чонгука.       Но не зная ни ее стоимости, ни ее особой принадлежности, Чонгук все равно вазу не тронул.       Он долго думал почему. Выкуривая сигарету за сигаретой, словно это как-то могло успокоить буйные ветра внутри, он размышлял о том, что вот они с Тэхеном так и не поговорили нормально с того дня, он ему и в глаза-то дольше секунды смотреть не в состоянии, все боялся — себя/его, каких-то совершенно мутных вещей. Зато на вазу исправно пялился, точно кусок глины знал ответы на глубинные вопросы, копошившиеся черными узлами внутри у Чонгука. Завязало прочно, ни один мастер не развяжет.       Да что там, только крепче затягивались узлы эти. Когда «Какого хуя?» прозвучало как неизменный комментарий на элемент Тэхена номер два — средних размеров живописную японскую гравюру, изображавшую… кроликов.       Чонгуку хотелось Тэхена своими внутренними узлами накрепко завязать, да так, чтобы ничего от него не осталось, ни ваз, ни картин.       Ни роскошной огромной посудины в виде неровной подложки под жемчужину на его кухне, ни мерцающих в ночи бесполезных тотемов, ни странного замученного ежа в ванной, хуй пойми зачем нужного.       Только пропади Тэхен пропадом, Хосок так разорется, что в пору будет новые уши покупать взамен сломанных.       — А ты чего такой грустный? — вопросил вышеупомянутый, безынициативно копошась ложечкой в своем йогурте. У Хо из дурных привычек одна наиболее всех раздражала — покупать здоровые продукты и отчаянно их ненавидеть во время поедания, нервируя окружающих своим олицетворением пренебрежения. Ну, это он себя и других, конечно, настраивал, что вот-вот станет питаться здорово и полезно, а, на самом деле, спустя полчаса пойдет уминать бургер с беконом, двойным сыром и соусами.       — Это Джин грустный, а я просто рядом постоял.       — Да ну харе уже! — возмутился Сокджин, пришлепывая Чонгука по плечу. Он теперь-то, конечно, не отделается от стеба по гроб жизни — даже если будет круглосуточно светиться от радости, друзья ему не дадут забыть тотальные дни печали. — Я завязал с этим, ясно вам?       — А в караоке ты вчера про неразделенную любовь пел просто потому, что любишь хиты твоей бабушки и жизнь в целом? — бровь Хосока взлетела вверх. — А еще я знаю, где твоя заначка мятных леденцов, окей? Она наполнена до краев!       Чонгук посмотрел на Джина с осуждением — бесконечные мятные леденцы в Джиновом рту означали, что до стадии принятия он так и не дошел. Ну, и зачем было делать вид, что все в порядке?       — Ты нафига в моих вещах шаришься? — возмутился Сокджин и, злостно схватив йогурт Хосока, выкинул тот в мусорку. — Больной фетишист!       — Ты только что убил мой фундамент здорового питания! — увильнул Хосок и уже более радостно хлопнул в ладоши. — Я хочу огромную шаурму с грибным соусом и бесконечным количеством острых перчиков! Я съем ее и не буду ни о чем жалеть, потому что, что б вы знали, шаурма — это полноценный сбалансированный обед!       — Скажи это жиру на твоем животе, — хмыкнул Джин, отбивая Чонгуку пять. Бесить дрыща-Хосока несуществующим жиром в моменты его «зажоров» не переставало быть актуальным.       — Будешь так жрать леденцы, тоже с жиром на животе заговоришь, — припечатал Чон, гаденько улыбаясь и находясь в афиге от своих друзей. — И будем честны: я отлично выгляжу и у меня слишком высокий уровень метаболизма и мозговой активности, чтобы хоть как-то заплыть.       — Мозговая? Активность? — Джин посмеялся короткой очередью — насмехался. — Ты четыре часа провозился с задачей, которую я тебе скинул. Это слоу мо активность, чувак.       — Ой, когда же ты уже перестанешь мне завидовать? — Хосок громко отхлебнул чонгуков кофе и поморщился от горечи. — Разве это может быть еще хуже? На какой стадии горечи можно спрашивать тебя о депрессии?       Чонгук, размышляющий ни о чем и об элементах Тэхена, в частности, неопределенно пожал плечами. Он вообще-то довольно закрыт, когда дело касается личного и даже друзьям не признается, что помешался на мыслях об одном человеке, который измывается над его домом. Даже себе с трудом и то не полностью. Потому что думать о доме нынче это… кошмар.       — На стадии «отвали».       — Хочешь знать, почему ты такой грубый и грустный нынче? — Чонгук на Хосока с подозрением глянул: не мог же тот догадаться? Или мог? Или что, Тэхен открыл в нем, в довесок ко всему, способность транслировать лицом внутренние переживания? — А я скажу! Потому что мы давно не ходили в бар! Нам надо развеяться, выпить пива, пообщаться с красивыми барышнями и просто отдохнуть от непереносимости бытия!       — Инфа сотка: Хосок заскучал по Пак Чимину, — заулыбался Джин, поворачиваясь к Чонгуку.       — Опять просидит весь вечер, роняя слюни в свой стакан, — кивнул Чонгук, также игнорируя Хосока.       — Уверен, тот ему что-то подсыпает — не зря же Хо раз за разом туда возвращается. Натуральный нарик.       — Паку полагается памятник, раз вообще до сих пор ему не врезал, — ответил Чонгук, игнорируя возмущенное восклицание Хосока и думая о том, что, оказывается, Пак Чимина по-настоящему можно разозлить и даже отхватить по морде — злополучный Тэхен, который даже тут умудрился внедриться в его мысли, как особенно настырная микрочастица, живое тому доказательство.       — Я ПРОСТО ХОЧУ С НИМ ПОДРУЖИТЬСЯ, ясно вам? — заверещал Хо, полыхая возмущением словно сухая ветка, охваченная огнем. — Он мне интересен как человек, гнусные ублюдки, зовущие себя моими друзьями!       — Скажи это своим глазам, которые будут пялиться на его пухлые губы, — заржал Джин, получая в лицо смятую горсть салфеток. Его это, конечно, не затормозило: — А еще красивые руки, которые будут делать тебе коктейли…       Джин борщит, Хосок заводится, Чонгука радует стабильность хоть в чем-то.       Хоть в чем-то, кто не Тэхен, которого, к его ужасу, Хосок зовет с ними в бар, совершенно не замечая, как размазывает этим оставшееся спокойствие Чонгука по его же внутренностям.