YOLO

      На встречу Чонгук опаздывает. Не то, чтобы это кого-то напрягает, просто странно именно для Чонгука, который такие вещи обычно отмеряет по линейке.       Но он задерживается, и не собирается никому рассказывать о том, что внезапно мается перед большим зеркалом в гардеробной, рассматривая простую черную футболку излишне пристально, а затем сменяет ее на другую и на еще одну. У него их достаточно, чтобы простоять так весь вечер. Чонгуку думается, что это нервное — в последнее время работа двигается не так быстро, как хотелось бы, а наличие жильца в доме здорово треплет нервы. И ключевым фактором служит то, что жилец в его доме — Ким Тэхен. Который открывается для Чонгука как-то иначе, когда тот застает Кима за работой.       В повадках Тэхена и так проскальзывает что-то звериное, однако, когда он увлекается рабочими моментами, а увлекается он постоянно, так и вовсе становится сдержан, холоден и сосредоточен — невъебенно профессионален. У Чонгука горят уши от раскочегаривающего воздух мелодичного баритона, которым Тэхен переговаривается с Хосоком и ребятами из подрядной организации, которую те нашли, чтобы сделать ремонт. Он правит балом и его слушают. Даже не повышая голоса, может нагнать напряжение парочкой фраз, да так, что всем все становится понятно: Ким Тэхен — безжалостен словно запущенная ракета. И если мелкая деталь в работе его не устраивает, они переделывают и ее, и все, что привело к ее появлению. Тэхена-профессионала, кажется, уже все, включая Хосока, ненавидят.       Им все, включая Чонгука, восхищаются.       Потому что он точно знает, что делает. И если Тэхен Хосока и недолюбливает, то вообще не показывает этого за пределами личных отношений.       Как сейчас, когда наконец-то появившийся Чонгук плюхается на свободное место рядом с Доином, улыбчивым привлекательным мужчиной, который возглавляет компанию ребят по комплексному оснащению (Хосок, конечно, всем растрепался о встрече), а Тэхен без тени привычного пренебрежения во взгляде пересказывает внимательно слушающему его Хосоку о нынешнем этапе работы. При этом оба лишь формально кивают появившемуся с опозданием Чонгуку и ни на миг не прерывают беседу.       Чонгук кидает немного раздраженный взгляд на Сокджина, который сидит прямо напротив, и в отличие от всех, как всегда предельно наблюдателен, потому что никакие Ким Тэхены его не отвлекают.       — Чон Чонгук, ты опоздал, — звучит само по себе как нечто сверхъестественное, а потому, Чонгуку не нужно объясняться — только найти оправдание для вопроса, застывшего в глазах Джина.       — Работа, — просто врет Чонгук и кидает мимолетный взгляд на Хо, который увлеченно жестикулирует и что-то жарко объясняет, а потому не может заняться любимыми доебками к Чонгуку, и на Тэхена, который сегодня (и всегда) выглядит непозволительно хорошо — вырез черной рубашки открывает красивый вид на выступающие ключицы, джинсы испещрены любимыми дырами, а глаза припылены какими-то серыми тенями. Глаза эти на Чонгука уже привычно, если говорить о последних неделях, не смотрят. А потому Чонгук отворачивается обратно на Джина, который хотя бы его замечает. — Все нынче излишне погружены в работу, — кидает насмешливо, на что Джин фыркает и придвигает к Гуку заказанное ранее пиво.       — Лично я погружен в развод. Та еще нервотрепка!       — Ты должен был приловчиться за предыдущие разы, — не может не подколоть Чонгук. — Выпусти пособие по разводу для чайников. Что-то такое. Будет инвестиция в будущее.       — Ой, иди ты! Это не может быть одинаковым из раза в раз. И можно быть помягче, вообще-то, у меня тонкая душевная организация.       — Я тебе не верю, продолжай, — Чонгук плюется язвительностью и, кажется, совсем не в духе. К разговору Тэхена и Хосока подключается Доин — он заглядывает Киму в глаза и слишком много раз за минуту касается то тэхенова плеча, то кисти, то локтя, а один раз очевидно, что намеренно, задевает бедро.       Ничего необычного, просто сегодня Чонгука это особенно бесит.       Настолько, что он, чтобы отвлечься, выискивает глазами небезызвестного Пак Чимина, который, так уж вышло, недолюбливает сладкую парочку Тэхена и Хосока так же сильно, как и Чонгук. Только за стойкой орудует напитками накачанный татуированный блондин, а Хосок все еще не закапал слюнями стол.       — Его нет, — Джин наклоняется к Чонгуку, чтобы поделиться новостями. — Похоже, Пак отсутствует с тех пор, как он отделал нашего красавчика.       Чонгук хмурится, но совсем не потому, что его интересует присутствие в каком-либо месте владельца заведения. Чонгука, вообще-то, не устраивает панибратски произнесенное «нашего красавчика», и он абсолютно точно уверен, что никакого его Тэхена, что подразумевается под этим тоже, не существует.       Хотя для всех, видимо, да, потому что Хосок хлопает Кима по плечу, а Доин ему широко, немного с перебором улыбается. Чонгук бесится, потому что Хосок как всегда напортачил, собрав слишком много лишних людей, не предупредив Чонгука. И это так в его стиле, как и тянуться через весь стол, чтобы чмокнуть Чона в сердитое лицо.       — Гуки, мой самый любимый кусок камня. Рассказать тебе шутку, чтобы не куксился?       — Игнорируй меня и дальше весь вечер, будь добр, — искренне просит Чонгук, понимая, что скорее случится апокалипсис, чем Хо его послушает.       — Сидит программист в баре, пиво пьет, задумчивый, программу думает. Подходит к нему девица и говорит: если хочешь хорошо отдохнуть, то меня зовут Мими. А программист у нее спрашивает: а если я не хочу хорошо отдохнуть, то как тебя зовут?       Джин давится пивом и, естественно, начиная ржать, плюется им в Чонгука. Хосок, ехидно похихикивая, протягивает Гуку салфетки, которыми ему тут же прилетает в лицо. Он бы и протянутую стопку от Доина в ту же сторону отправил, да только уж больно его трогать не хочет. И вообще никого не хочет. Точнее, хочет другого — чтоб не трогали его.       — Чувак, ты — камень, — Хосок привычно балакает что-то на древнеебланском, раскидывая смятые салфетки, и припечатывает Чонгука показательными обидами: — Над шутками моими не смеешься, из черного списка не выкинул, фотки не лайкаешь. Я что, для тебя какая-то шутка?       — Ты для всех какая-то шутка, — добродушно просвещает его Джин. — Цирк дю пиздец.       — Да нет, ты послушай, что я придумал, — ну конечно, если в баре нет Пак Чимина, то все внимание достанется бедному Чонгуку. У Хосока на него кинк. Хорошо, что без слюней. А может, и не очень: — Кто заставит Чонгука улыбаться, тому буду должен ящик пива! Два. Два ящика!       У Чонгука дергается глаз, но кому до этого есть дело? Просто друзья у него — пиздец, какие конченные ублюдки.       — Я его обожаю, — продолжает ржать Джин и увлекается в хосоков балаган: — Ну, я-то ставлю на победу Гука. Будет честно, что если никто не справится, то он победит!       — Меня от вас укачивает, съебитесь, а? — злится Чонгук. Доин, уловив флюиды чонгукового раздражения, отодвигается подальше. То есть поближе к Ким Тэхену, который, о, чудо, смотрит на Гука уже целых несколько секунд.       Бесит.       Как же бесит этот ублюдский Ким Тэхен, который говорит:       — Ну, теперь-то Чонгук из принципа не улыбнется, да?       Пизда, блять. И Тэхену и Доину, который ухмыляется вместе с Кимом, словно тот сказал что-то капец какое остроумное.       И вообще, всей этой хосоковской компашке, которая открывает в себе неебические возможности в плане шуток и сыплет ими словно конфетти Чонгуку на голову, запихивает в глотку, и вот уже все, кажется, пьяные и залитые слюнями и соплями от смеха, валяются на столе, а Чонгуку все еще тотально похуй на жалкие попытки себя победить.       Хосок раздражает своим существованием. Джин раздражает просто за компанию.       А больше всего Чонгука, сколько бы ему было не плевать, раздражает внимание Доина к Тэхену. Ким, вообще-то, ничем это раздражение не подпитывает, потому что ведет себя так, словно такие знаки внимания для него норма (что, скорее всего, правда), а потому со снисходительной полуулыбкой слушает склонившегося к нему Доина, но взгляд оставляет предельно равнодушным. Чонгук, конечно, этого видеть не может, потому что чем меньше он смотрит в сторону бесящего Кима, тем спокойнее (нет, конечно, но самообман никто еще не отменял), но Тэхен часто смотрит в его сторону и замечает намного больше, чем может показаться.       И только дьяволу известно, какие мысли крутятся в этой темной голове, когда он уходит в туалет, подарив Чонгуку несколько относительно спокойных минут, а по возвращению проворачивает финт и вместо того, чтобы вернуться на место, садится с Чонгуком рядом.       То есть — слишком. Касаясь бедром, плечом и терпким запахом тяжелых духов. Они наверняка и созданы, чтобы закутывать в запах как в кокон бедного Чонгука и душить без усилий, томительно и беспощадно.       Доин, если и расстраивается тому, что Тэхен его так ловко опрокидывает, то особенно вида не подает, только тоскливо на Тэхена смотрит, а потом вступает в душевную беседу с Джином — как оказалось, он и сам пережил два развода и очень хорошо Джина понимает.       Хосок на этом моменте закатывает глаза и заявляет, что вечер какой-то излишне томный, а потом уматывает к барной стойке. По его словам — за дополнительно порцией выпивки, по мнению остальных — пасти хозяина бара, которого сегодня все еще не наблюдается.       Чонгук, если и обескуражен поступком Кима, то все равно не может себе позволить что-то с этим сделать — любое действие сто процентов воспримется Тэхеном как однозначное неравнодушие.       Поэтому он терпит излишнюю близость (с другой стороны, у Тэхена, очевидно, много места, чтобы не жаться к его бедру так сильно), не высказывается по поводу руки, прокинутой позади него по спинке дивана (это же исключительно из соображений удобства, да?) и намеренно отвлекается на разговор парней по поводу последних новостей о перестройке здания дома культуры (очень интересно), когда Тэхен максимально непосредственно поправляет неровно лежащие на столе салфетки, сдвигает бамбуковую подставку под блюда, которую кто-то неаккуратно смел в сторону, выравнивая ту по центру. И даже тарелку с заказанными овощами, которую Чонгук попросил Хо захватить, раз уж тот все равно пошел к бару, успевает, опередив потянувшегося Чонгука, поставить выверенно и правильно.       Этого Чонгук так успешно игнорировать не может — он и на Тэхена глядит пронзительно только затем, чтобы убедиться, что тот действует не специально, а лишь на автомате, приучившись порядку в чонгуковом пространстве. Тот на него ожидаемо не смотрит, внимательно слушая рассказ Джина о новом приложении, но, кажется, легонько дергает губами, стоит Чонгуку на него уставиться. Да и рука, которая покоится позади Чонгука, словно становится ближе, касаясь чонгуковой спины более ощутимо и поднимая дыбом мелкие волоски на теле Чонгука.       Чонгуку плохо.       — Чонгук, тебе плохо? — Хосок-то искренне беспокоится бледностью Гука и его излишне расфокусированным взглядом, но делает, конечно, только хуже — Тэхен, и до этого приклеившийся к Чонгуку словно противоположный полюс магнита, теперь и вовсе решает его задавить — поворачивается корпусом, руками, губами, глазами, внимательно сканирует того взглядом, так, словно и не догадывается, почему Чонгук вот-вот спалит это заведение к чертям собачьим. Предварительно втащив Хосоку с его тупыми вопросами и самому Тэхену, который вообще без тормозов, потому что рукой, которая не лежит за спиной у Чонгука, нежно трогает, практически гладит чонгуков лоб и мягко говорит тому в самое ухо, заставляя кровяные клетки играть в перегонялки по организму:       — Горячий, — как и костяшки его пальцев, скользящие ядовитой змеей по чужому виску, щеке и ниже, туда, где можно вскрыть Чонгуку сонную артерию. То есть — окончательно уничтожить: — И мокрый.       — Заболел? — обеспокоенно хмурится Джин, достаточно пьяный, чтобы проигнорировать подтекст в словах Тэхена.       У Чонгука сводит челюсть и туманится в глазах. Рука Тэхена сползает непреодолимой волной по его руке, воскресшая все возможные мурашки, и замирает где-то у чужого бедра, заявляя о себе нежным поглаживанием. Чонгуку, на самом деле, и плохо, и горячо, и мокро, и это ни черта не простуда.       Это ебучее непроходящее заболевание по имени «Ким Тэхен», от которого нет гребанного лекарства.       Руку Тэхена Чонгук отталкивает с плохо скрываемой злостью, чем немного удивляет друзей, которые позже, за неимением других объяснений, спишут его действия на резкое ухудшение состояния. Только вот Чонгук совсем не ведет себя как заболевший, когда, извинившись, буквально сбегает от причины своих кошмаров, планируя побег из этого заведения сразу, как только искупает лицо в ледяной воде, чтобы затопить раздражающее до невозможности возбуждение. Его не списать на алкоголь (Чонгук даже половину бокала не выпил), и это злит и будоражит только сильнее.       В туалете людно, и Чонгуку немного легчает, когда под общий пьяный гомон он выкручивает кран с холодной водой на полную и отрезвляюще затапливает горячие щеки в ледяном спасении.       В туалете людно, но и это не останавливает ебучий пиздец по имени «Ким Тэхен». Когда Чонгук, в полной мере насладившись несостоявшимся, но отрезвляющим утоплением в раковине, поднимает взгляд к огромному зеркалу, без всякой передышки заныривает в черные пропасти чужих глаз. Они больше не увиливают, смотрят прямо в чонгуковы, как умеют, в самую глубь. Больно. И страшно. Но еще больше — волнительно, так, что Чонгука покачивает словно буек в штормовых водах.       Тэхен только усугубляет — мало того, что своей аурой всех людей разогнал, так еще и дверь на защелку закрывает, а потом к Чонгуку, которому бежать некуда, только в глубину чужих глаз, подходит вплотную.       — И долго от себя бегать собираешься?       Так и говорит — «от себя». Не «от меня», как следовало бы, а совсем правдивое, глубинное, как будто Чонгука понимает больше, чем он себя сам. Как будто за то время, что они знакомы, успел изучить не только очевидные чонгуковы загоны, но и его — досконально. Изучить и все равно пойти вслед за ним, заведенным этими неделями совместной жизни, этим вечером, этим конкретным Ким Тэхеном, в душный и прокуренный туалет небольшого бара, чтобы наверняка добить. Потому что кто кого за это время извел больше — не ясно.       — Я не…       — Да брось, — Чонгук уже знает, что у Тэхена в общении, если ему что-то нужно, проявляется нечто темное и подавляющее. Тэхен держит собеседника властным взглядом, стальными нотками в голосе и безапелляционными аргументами.       С Чонгуком Тэхен ведет себя куда мягче и податливее, словно перенимая чонгукову неспособность на самого Тэхена навалиться всей своей холодной неприступностью. Двигается плавно, чтобы не спугнуть, и обволакивает медовым баритоном словно ядовитой материей. И все равно — целиком и полностью ведет.       — Ты смотришь, Чонгук. Смотришь и чувствуешь, как я тоже смотрю на тебя, потому что не могу не. Тебя ведь тоже изводят эти мысли? Хуй там, а не здоровый сон, я уже две недели посреди ночи просыпаюсь мокрый и иду в душ. Из-за тебя, Чонгук. Каждый. Гребанный. День. А потом наступает ебучее утро, и ты смотришь на меня как на кусок бетона в твоем доме, и сваливаешь, точно ничего не чувствуешь. После всего ты заявляешься сюда и начинаешь ревновать. Равнодушие так и льется, блять! Только знаешь что? Я и так ни о ком думать больше не могу. До блядских мушек перед глазами хочу тебя зацеловать. Везде зацеловать, понимаешь, Чонгук? Чтобы нахуй это равнодушие из твоего взгляда вытравить. И я ебанный мазохист, потому что сейчас поцелую тебя, даже если ты заедешь мне по лицу!       Да-да. Помолчи, Чонгук. Не дергайся. Замри. Слышишь, как ты умираешь внутри от страха?       Целует. Крепко вжимает офигевшего Чонгука в каменную раковину, наваливаясь всем весом, забирается словно дьявольскими путами, паучьими пальцами одной руки в чонгуковы волосы и крепко сжимает, а второй рукой сильно, до боли удерживает талию. Целует властно и сразу глубоко — словно хочет получить как можно больше до того момента, когда Чонгук его оттолкнет. Тем более, что тот уже тянется, чтобы впиться руками в воротник блядской черной рубашки Ким Тэхена. Вот только… Чон Чонгук бесконечно устал быть собой. Устал. Каждый. Гребанный. День.