YOLO

      Чонгук просыпается не дома, не в кровати и совсем не в адекватном состоянии. Голова идет кругом, а подняться получается только очень медленно, позволяя себе аккуратно открывать глаза по очереди, чтобы не ослепнуть от яркого света, который убийственно жжёт глаза. Он тратит еще несколько секунд, чтобы понять, что находится он в рабочей студии ребят и полулежит на мягком пуфике, на котором и провел ночь.              Кажется, Хосок снова его утянул в свои американские горки и умудрился наворотить беспредел, в котором, помимо них, оказались замешаны два ящика пива, которые они на двоих приговорили ночью, вишневые сигареты и мятные леденцы.              Гук отчаянно стонет и пытается подняться с пуфика, после сна на котором у него затекли спина и шея. Хорошо, что здесь есть кофемашина и бутылки с холодной водой, плохо, что Чонгуку не отшибло нахрен память и он отчетливо помнит все события минувшей ночи.              Кажется, вчера они, напоследок покурив, вернулись в бар — Хосок громко запросил пиво, Чонгук попытался растормошить Джина, но тот только неразборчиво пробормотал какую-то фигню про искусственный интеллект, «который такой лошара», и вырубился окончательно.              Кошмарящего его дизайнера нигде не было — Чонгук был этому рад и очень надеялся, что тот не попадется ему на глаза после всего, что случилось. Потому что у него, взрослого, состоявшегося мужчины, ходили ходуном внутренние органы только от одной мысли о Ким Тэхене. Разрушались все несущие конструкции организма, включая мозг. Как ему теперь вообще в глаза смотреть? А тем более разговаривать? Что вообще люди делают в таких случаях? Они же в одном доме живут, какой кошмар…              Чонгук и сам себя прекрасно закошмарил, а потому безропотно позволил Хосоку уволочь его в безрассудное ночное приключение.              Джина, живого или мертвого — было не разобрать, потому что он вообще не подавал признаков жизни — они запихнули в такси и дополнительно всучили водителю стопку купюр, чтобы друг наверняка оказался в собственной кровати, а не очнулся заблеванный в каком-нибудь забытом богом овраге (такое уже случалось однажды, и Джин после того случая с ними месяц не разговаривал). Хосок, естественно, не упустил шанс напоследок друга, смешно причмокивающего во сне губами и пьяно сопящего на заднем сиденье такси, сфоткать на память. Ему-то только подай повод для шантажа ближнего своего отборнейшим компроматом — он дождется удобного момента, а после козырнет своими картами и заставит бедного Джина исполнять свои дурацкие желания.              Правда, дурацкие, он их специально самыми подлянскими выбирал, чтобы потом один бедный Чонгук безостановочно мучился от проблем, свалившихся на голову.              Но только… отвлекал Хо тоже с душой. Так настойчиво заливался с Чонгуком пивом на заднем сиденье прибывшего уже за ними такси, словно точно понимал, что у того творилось на душе. Травил дурацкие анекдоты, лез обниматься, безостановочно спаивал, а потом вообще заставил водителя тормознуть возле круглосуточного табачного магазина, чтобы закупиться парочкой одноразок со вкусом вишни, потому что «вишневое безумие Чонгука было недостаточно сладким».              Чонгук не сказал тогда ничего вслух, но полыхал щеками и думал, что, вообще-то, вишневое безумие такое сладкое, что можно навсегда слипнуться от его передоза. Так и сидел с закрытыми глазами и сцепленными зубами, стараясь не думать о том, что произошло меньше часа назад.              Приехали они в студию Хо и Джина — у Чонгука мелькнула еще мысль, что Хо, хотя и не выглядел в тот вечер таким уж особенно проницательным, но как будто специально увез его от Тэхена прочь.              Врубил какой-то упоротый андеграунд, включил маленькие светильники в форме грибов, развешанные под потолком по периметру помещения (Хосок, когда их покупал, радостно оповестил Джина, что они теперь все время будут под грибами), загреб горсть леденцов из джиновой заначки и усадил несопротивляющегося Чонгука на пуф напротив себя.              И спаивал целенаправленно, чтобы вопрос, прозвучавший как гром посреди ясного неба, не оказался слишком страшным:              — Он тебе нравится, да?              Костлявые руки разорвали одноразовую парилку со вкусом блядской вишни, а глаза, пьяные и немного размазанные взглядом, посмотрели на Чонгука с сочувствием.              — Кто?              — Доин, блядь! Ким Тэхен, кто еще? — ну точно специально — Хо выпустил вишневый дым в воздух, немного криво повел татуированной рукой (все же был изрядно пьян) и сфокусировался на Гуке, складывая его, двоящегося, и мысли, сконцентрированные в неустойчивом сознании, в одно целое: — Ты пялишься. То есть, можно было бы подумать, что нет, но когда никто не смотрит, то да. И я знаю, разумно предположить, что это типа раздражение. Типа. Но я тебя, Чонгук, знаю дохуллион лет и… ты так ни на кого еще не смотрел. А особенно на тех, кто тебя раздражает. Плюсуем то, что имеем — Ким на тебе практически виснет, а ты в ус не дуешь, не морщишься, как это всегда бывает от чужих поползновений. Только выдаешь что-то похожее на ступор и смущение. И… я вообще-то тоже в твоем доме бываю, и у меня есть глаза, ок? И то, что я там увидел, не укладывается в мое представление о тебе, Гук. Там новые вещи. Понимаешь? Новые вещи в твоем пространстве. Они там стоят на постоянке, не лежат в мусорке, а Ким после этого цел и невредим и, повторюсь, трогает тебя беспрепятственно и все такое. Я просто… в ахуе, короче. Ты влип.              Чонгук тоже, конечно, был в ахуе. Во-первых, с Хосока, который и пьяный умудрился выдать офигенно осмысленный монолог и именно потому, что пьяный, осмелился такое спросить. Во-вторых, с себя, потому что руки у него дрожали, как хилая листва при сильном ветре.              — Я его боюсь, — честно признался, сдаваясь под хмельным взглядом.              — Вот про это я и говорю, — вздохнул Хосок. — Должно было быть наоборот. Но, вообще, меня этот персонаж тоже пугает. Нет, честно, каждый раз, когда залетает с этим своим «бонжур». Француз, ебать. Но, Гуки, — Хосок неаккуратно сложил на пол одноразку, поставил пиво и, покачиваясь, оперся локтями на свои бедра. — Я-то ладно. Че он мне сделает? А тебя он сто пудов сожрать хочет. Я видел — глазища плотоядные. Соооожрать… Понимаешь?              Конечно, Чонгук понимал. Он бы и хотел прикинуться дурачком и понадеяться, что мутное дело само собой рассосется, если не обращать на него внимания. Спрятаться, исчезнуть, раствориться в воздухе… Но он-то уже был отравлен. Уже был окружен — в доме распространились элементы Тэхена, в кармане валялись вишневые сигареты с его вкусом, а губы и шея все еще полыхали после случившегося.              Да тут и понимать не нужно было ничего, ему же прямым текстом сказали — хочу. Глазами, губами и телом.              Полная солидарность в коварном плане по сжиранию бедного Чонгука.              — И что собираешься делать? — Хосок и правда хороший друг, он бы сейчас, скажи ему тот словами, что Тэхена всей душой ненавидит, все контракты бы поотменял, неустойку выплатил, и Тэхена отправил бы без возможности вернуться — туда, откуда вытащил. Да только он — хороший друг, и все прекрасно понимал и очень хотел бы Чонгуку, который варился в котле своей уязвимости, помочь. — Ты только помни, Гуки, хорошо? Что все, что бы ты ни сделал, ни выбрал, ни посчитал правильным, все это получит поддержку от нас с Джином.              — Вы меня застебете до смерти, — у Чонгука защипало в глазах, Хосок и вовсе шмыгал в воротник футболки.              — Само собой, — легко согласился Хо и посмеялся, хотя больше было похоже на лай. — Я уже придумал шутку про сломанную архитектуру, она включает в себя пошлый элемент со стояком…              — Хосок, блядь!              — Хосок, блядь, — кивнул тот покорно. — А тебе нужно сейчас просто кое-что понять, Гук, — Хосок наклонился еще ниже, словно пытаясь втянуться животом в колени: — Ты — не твоя семья. Их постулаты не мирообразующие. Правильно — это делать так, чтобы тебе было хорошо. И если всем участникам, вовлеченным в действие, хорошо, то это правильно. Никто не может заставить тебя жить не свою жизнь. Выбирать себя и свои желания — в этом и есть смысл счастья. Ты ж знаешь, мы все в курсе твоего воспитания. Мне твой отец до сих пор в кошмарах снится! Я помню, как тебе запрещали со мной дружить, но ты все равно выбирал себя, Чонгук. Я помню, как тебя отправляли в военную академию после школы, но ты выбирал себя опять же. И… сейчас, я знаю, все намного серьезнее. Я знаю, что у тебя есть некий пул уважения к людям, воспитавшим тебя. И это правильно. Но… разве уважение нельзя сочетать с личными границами?              У Чонгука мерзли пальцы, и он немного промазал мимо губ сигарету, когда потянул ее в очередной раз ко рту. Так кстати вспомнились правдивые слова, сказанные в другой ситуации, но, наверное, требующие ответа здесь и сейчас: «Гук, я знаю тебя сто лет, но ты все равно умудряешься быть таааким скрытным!».              — Знаешь, Хо, как я с Юнги познакомился? — спросил ровно таким тоном, чтобы Хосок с пьяно-заинтересованным прищуром мотнул головой. К чему был такой вопрос, заданный приправленным горечью голосом, да тем более сейчас, когда говорили они совсем не о том?              — С капитаном Мином? Вы ж вроде вместе из тюрьмы… тьфу… из школы этой специальной с военным уклоном вышли, — предположил и тоже сжевал сигарету за компанию с другом, пытаясь вырвать себя из пьяного дурмана.              — Ага. Он к нам на последнем году обучения перевёлся. Борзый малый с замашками бандюгана и злым языком. Отмороженный был на всю голову — в первый же день с ножом попался нашему куратору, а за такое в подобных заведениях жестоко наказывали. Очень жестоко. Но Мин был сумасшедшим, потому что в военном, сука, заведении, где подчинение — это первая заповедь, все время на чем-то палился — в драки влезал, на занятия не приходил, не ночевал в общежитии, курил, бухал, огрызался на руководство, наглел с каждым днем. Синяки как трофеи носил, не снимая. Так что мы ожидаемо делали предположения, когда его попрут. Друзей у него не было, как ты понял. Непопулярный был малый. Его либо боялись, либо просто стороной обходили, считая ненормальным. А потом случился… инцидент.              Гук тот день хорошо запомнил — редкий случай, когда из-за перепалки у них отменили часть занятий и распустили заниматься своими делами на оставшуюся часть дня.              Очень хорошо запомнил — с того дня велся отсчет их с Юнги дружбы.              — Юнги поцапался с сыном тогдашнего военного министра — мы только по слухам могли выводы сделать, и выходило, что Мин вроде как за какие-то слова в его адрес жестко того башкой приложил об угол стола. До больнички приложил. Сына военного министра.              Сильно, да. Хо присвистнул и проникся долей уважения к капитану, который, судя по всему, перепалку такого уровня все же пережил.              — Ким Мингё, так звали сыночка, увезли в тот же день, а Юнги… вернулся как ни в чем не бывало в общежитие. Невредимый. Улыбающийся. С ублюдским взглядом, который так и кричал: «Кто следующий, суки?». Правда нечеловеческим был взгляд, Хо. Как у зверя. И все же его никто не наказал, хотя должны были бы. Мы выводы и сделали. И косточки обмыли, конечно, как без этого. А потом я вышел погулять и увидел, как Мина спокойно уводят с территории два человека без опознавательных знаков. Выглядели… ну, ты знаешь, я в своё время из-за отца на всяких насмотрелся. Так вот. Безжалостные, безликие, бездушные. Наемники или типа того. Таких ко мне приставляли в особо «трудные времена», так их у нас называли. Эти люди уводили Мина из заведения, из которого уходить было строго запрещено и каралось это моментальным исключением. Спокойно уводили через центральный вход. После все трое сели в черную тонированную махину без номеров и укатили в закат.              Хосок собрал худощавое тело в кучу на кресле, став похожим на коршуна, и засунул в рот сразу две сигареты, даже не зажигая — его слегка мутило от спокойного и немного медитативного голоса Гука.              — Его увезли, а у меня почему-то эта картина все никак из головы не хотела уходить. Может, предчувствие какое, я хер знает, никогда не верил в такое. Но уснуть до середины ночи не мог — пошел по-тихому покурить в укромной части двора, где нас за этим делом не палили. Холодная была ночь и звездная. И кровавая. Там я Мина и нашел. Живого места на нем, конечно, не оставили, но лицо не тронули, да и в целом причиняли боль очень умело, таким образом, чтобы уничтожить морально, а не физически. Он-то, больной ублюдок, конечно, нахуй меня послал, когда увидел. Я рядом стоял, курил, а пацан, который синяки-то, полученные от наших ребят, судя по всему, даже всерьез не воспринимал, хрипло смеялся и даже не мог подняться, чтобы подтвердить свою угрозу — сказал, что убьет меня, если я хоть кому-то проговорюсь. Не сказал, правда, кто убьет.              Я тогда, Хо, так сильно на его смех разозлился. Просто потому, что звучал максимально ублюдочно. Докурил. И со всей дури ударил его туда же, куда били до меня особенно больно.              — Это типа профилактика ебланства, что ли, была? — офигел Хо и закурил по-настоящему. Вишневый дым окутал их мягким облаком, затуманивая мороком жестокие слова.              — Ага, настолько отрезвляюще получилось, что он натурально зарыдал. Хохотун ебучий, дохохотался, сука. Я его всего разглядел, когда помогал раны лечить, Хо. Круглые глубокие следы от того, что на его руках тушили сигареты. Застаревшие шрамы от лезвий на спине. И что-то похожее на борозды от хлыста… Пиздец. Знаешь, что он мне сказал на вопрос, за что сегодня? За то, что не добил пацана, который посмел его оскорбить, вот что он мне тогда ответил.              — Папаша, что ли? — предположил Хосок, уясняя для себя новые маркеры из биографии капитана и ставя в голове пометку больше над ним не шутить жестко, когда увидел в глазах Гука тень подтверждения в ответ на свой вопрос.              — Черный барон. Про «Банду Семи звезд» слышал? Главарь, бизнесмен, в известном смысле — серый кардинал. Отец Мин Юнги был настоящим дьяволом.              — Ебите же меня семеро! — Хосок лихорадочно схватился за голову, ероша волосы и уходя в одиночное шоковое пике на пол. — Я помню, твой отец с ним в громкое дело загремел примерно тогда же.              — Загремел. Господин Мин Го Юн, зверь во плоти, явился по мою душу спустя полгода после того, как я с Мином вроде бы хорошо стал общаться и решил помочь ему засадить собственного отца за решетку, собрав на него компромат. Явился в хорошо охраняемый дом моей семьи прямо в разгар рождественских каникул со своими бездушными, безликими, безжалостными стервятниками, таща с собой Юнги, которому в этот раз досталось так, что даже глаз не было видно. Явился к действующему генералу в звании, минуя всю охрану, словно они ничего не значили. Чтобы сообщить, что наш план по моему втиранию в доверие к его сыну, чтобы получить доступ к его делам и засадить за решетку — не сработал. Видишь ли, он решил, что мой отец за счет поимки крупной рыбы решил выбить себе дополнительных регалий, используя в этом деле двух подростков. Сука.              А потом приставил ствол к моему затылку и приказал всем членам моей семьи опуститься на колени, чтобы он меня прям там не грохнул.              Знаешь, Хо, каково это, смотреть, как люди высоких нравов и правил унижаются из-за тебя перед куском дерьма? Как тебе страшно смотреть в глаза каждому из них, потому что ты боишься увидеть там разочарование? А я смотрел, потому что этот мудила сказал, что если я отведу глаза, то им хана.              — И почему я не додумался взять коньяку? — в шоке прошептал Хо, прикладывая к голове бутылку пива и обнимая себя за талию другой рукой. — Но… в СМИ, вроде утверждали, что за наркоту взяли. Значит, позже…?              — Ага. Тогда «мирно» порешали. Мудила закрылся с моим отцом в кабинете, оставив рядом со мной своего пса. Тот держал на мушке меня, а другие — семью и Юнги. А после того разговора империя мудилы пошла в гору, он даже добрался до правительственных кругов. Он вроде как собрался все свое теневое дно красиво перечеркнуть и перейти к легальным источникам доходов. Юнги больше в школу не вернулся. Отец на следующий день подал в отставку и ни разу со мной об этом не заговорил. Никому не позволил заговорить. Мы похоронили ту ночь заживо.              А еще через пару месяцев Мин Го Юн загремел за распространение. Но до суда он не дожил, если ты помнишь.              — Там еще какая-то тупость со смертью была…              — Отравился, — хмыкнул Гук. — Или отравили. Прямо пока в изоляторе сидел. Уж не знаю, кто такой юморной там работал, но фотки, где он лежит в луже блевоты, по сети разлетелись моментально.              — Пиздец. Подожди, — Хосок устало потер висок бутылкой пива и нагнулся к Чонгуку ближе: — А что с Юнги-то стало после всего этого?              — Ну, идти ему больше было некуда. Мать сбежала от них, едва он родился, разглядев в любимом супруге садиста и тирана, папаша сдох, а вся его империя рассыпалась как карточный домик. Юнги перепали кое-какие сбережения и что-то из недвижимости — я полагаю, когда мой отец копал под обмудка, то намеренно «проглядел» пару моментов. Так что Мин где-то прозябал до своего совершеннолетия, а потом поступил в полицейскую академию в столице.              — А сюда вернулся, чтобы ощутить всей душой приятные моменты счастливой юности? — изогнул бровь Хо, прикладывая пиво к губам — отчего-то в горле пересохло особенно сильно.              — Да, по мне соскучился, пиздец как. Люблю тебя, говорит, Чонгук, не могу, ты напоминаешь мне о лучшем времени жизни.              — Ты какого хуя мои тупые шутки шутишь? — возмутился Хосок, кидая в Гука леденцы и грозно сдвигая брови: — Я с тебя фигею, ты че, решил меня разжалобить жуткой историей про тебя и Юнги, чтобы не говорить о тебе и Тэхене? Это охренеть, конечно, Гук, как стремно все звучит! Но какого хуя?              — Нет, Хо. Это лишь к твоим разговорам об уважении и личных границах. Знаешь, я не особо сентиментальный человек, но каждый раз, когда с тех пор поступал наперекор — перед глазами стоял великий пример для подражания, который из-за меня опускается на колени перед куском дерьма, а потом теряет свое звание, ориентир, мечту всей жизни. А после молчит. Я тогда, знаешь, так злился, меня просто разрывало, что мне никто хорошенько не въебал!              И, тем не менее, я более чем уверен, что даже легкий намек на нетрадиционную связь заставит мою семью от меня отвернуться. Видишь ли, Хо, я боюсь этого с той самой похороненной ночи — потому что заживо похороненное имеет свойство оживать. Боюсь разочаровать по-настоящему. Такая вот мораль.              — Блядство, Гуки, какое же это все блядство. И что, теперь всю жизнь будешь в фальшивые отношения играть? Снова поедешь к ним с этой своей девчонкой… как ее там… Нана? Фабриковать облико морале?              Нану Чонгук помнил еще ребенком — дочь очень хороших друзей чонгуковых родителей, как и он, росшая под суровым надсмотром отца-военного, лишенная многих аспектов счастливого юношества и мечтающая вырваться из-под гиперопеки, чтобы познавать и покорять мир.              А после, подросшая, в глазах его родни ставшая выглядеть единственной и неповторимой кандидатурой на место будущей невестки.              Чонгука, правда, с этим достали. Плюсом его раздражали постоянно виснущие на нем девчонки, которые требовали внимания, вели себя, по мнению Чонгука, странно, да еще и не мирились с упорядоченностью в чонгуковом пространстве, чем безмерно бесили.              Да, он не был тактильным, и это нужно было учитывать.              Да, все должно было стоять на своих местах.              Да, он мог быть довольно прямолинейным, жестким и никогда не молчал, если ему было, что сказать.              Но вместо того, чтобы от такого Чонгука бежать, девушки предпринимали попытки его перевоспитать и обижались, когда он их ожидания не оправдывал.              Чонгук реально от них устал.              А Нана была современной, смешливой, очень красивой и раскованной. И, что было важнее всего, ничего к Чонгуку не испытывала. Она желала веселиться в столице, строить карьеру и не трепать себе нервы фанатичными попытками родителей поскорее выдать дочь замуж.              Нана с Чонгуком подошли к вопросу по-деловому. Наплели родственничкам с три короба про возникшую любовь до гроба, сделали вид, что съезжаются, и пообещали, что обязательно сыграют пышную свадьбу — но только после того, как девушка выучится и получит заветный диплом. Хорошо, что Гук жил отдаленно и имел репутацию человека, не любящего гостей — Нана, таким образом, спокойно жила себе в городе и подрывалась к Чонгуку только в случае, если кто-то собирался их навестить.              Вышло отлично, тем более, что почва заранее была подготовлена святой верой родственников в предначертанность детей друг другу.              Нана, когда им приходилось бывать вместе на семейных ужинах, играла свою роль восхитительно — на Чонгука смотрела исключительно влюблёнными глазами, смешно шутила, мило смущалась, когда её звали дочкой или невесткой, к родителям относилась с должным уважением и наглядно демонстрировала будущую перспективу чонгукова успеха хотя бы в этой области жизни.              Чонгуку Нана тоже нравилась. Настолько, что на её предложение, поступившее спустя пару лет притворства — потрахаться по дружбе, он с большой охотой согласился. А потом ещё. И ещё. У них не было чувств, зато были уважение, умение слышать партнера и делать ему хорошо и отсутствие длинных разговоров после секса за парой-тройкой сигарет.              Ну, а что она иногда кружки оставляла где попало, раскидывала в самых неожиданных местах резинки для волос, бросала на подоконниках и полочках помады и расчёски и, в целом, смешливо и несерьезно относилась к загонам Чонгука, так это, в принципе, можно было отнести к сопутствующим потерям и спокойно перетерпеть.              Наверное, если бы один ублюдский дизайнер также оставлял за собой немытые кружки и раскидывал вещи, то он бы его так не…              — Хо, что у тебя с Тэхеном? — спросил Чонгук, игнорируя заданный вопрос, потому что ответа у него не было, и, потому что важнее, чем мутные отношения между ним и Тэхеном были только мутные отношения между Тэхеном и Хосоком.              — Мы не ебемся, если тебе интересно! — хохотнул Хосок, а Чонгук закатил глаза — смерть придет за Хо в костюме клоуна и то, наверное, того не перешутит.              — Уволь, это твоя фишка. Нет, что у тебя с ним? Что ты такого о нем знаешь? Ты, правда, думаешь, что мы поверили в твои бредни о том, что он просто захотел сюда приехать и с тобой поработать? Да он тебя убить хочет, это видно невооруженным глазом.              — Гук. Гууук! — Хосок, пока слушал его и заливался пивом, оказался так пьян, что озадаченно захохотал и откинулся на кресло, закидывая в рот джиновы леденцы. — Меньше знаешь — крепче спишь. Знаешь такую штуку?              — Ты зло, — разочарованно выдохнул Чонгук, надеявшийся разговорить пьяного Хосока, тем более, после потока собственных откровений. Ему, после сегодняшнего приключения в баре, до края пропасти оставался один неровный шаг, и быть может, Чонгуку-то всего и надо было, что каких-нибудь отрезвляющих слов.              Но хосоково бескостноязычие заканчивалось ровно там, где он терял от этого какую-либо выгоду. Его адекватное сознание тоже улетучивалось, потому что перед тем, как окончательно вырубиться, тот прошептал на грани слышимости:              — Нееет. Я баланс сил во вселенной. Типа балансировщик. А там все совсем не то, чем кажется…              Где, так и останется вечной тайной.