YOLO

      Чонгук, который хлещет горький как его нынешнее настроение кофе под громкое сопение спящего Хосока, пытается не думать о том, что если о его мутных отношения с Тэхеном знает теперь и Хо, то игнорировать и притворяться смысла становится гораздо меньше.              Ему так плохо, что он мстительно пинает уж больно умиротворенного друга по худощавому боку в надежде, что просто запинает до смерти. Потому что именно он эту фигню и затеял, затащив Ким Тэхена в их компанию и поселив в одном доме с бедным Гуком.              Хосок открывает глаза после третьего пинка — Чонгук в довесок «ласково» его фигачит по щекам ладонью и злорадно ржет, когда просыпающееся тело валится с кресла прямо на пол.              — Хватит меня пиздить, придурошный! — отмахивается от назойливых пинков Хо, едва разлепляя глаза и рассматривая бесяче довольное лицо прямо над собой, а потом болезненно стонет. — Официально заявляю: дружба поставлена на стоп. И кто так будит, вообще? Нет, чтобы поцеловать…              — Целуйся с полом, он как раз с тобой на одном уровне по шуткам.              — Так нечестно, я едва соображаю. Мы что, выжрали все пиво на свете? Боже, какая жуть, — Хосок тяжело поднимается и оглядывает оставленный ими ночью беспорядок. — Я бы хотел с уверенностью заявить, что с этого момента бросаю пить, но что-то мне подсказывает, что это будет неправдой.              Похмелье приструняет хосоковскую трепливость ровно на то время, пока тот умывается и заливает себя водой — он сначала пьет, а потом льет ту на голову, смешно покачивая мокрыми волосами, но все равно чувствует себя так же паршиво как и Гук. Впрочем, тому гораздо хуже, потому что у Хосока с памятью проблем нет, и он добивает его своими дразнящими словами:              — Гуки, мне тут сон приснился один, — у хосокова бескостноязычия есть нехорошая черта выливаться в безумные теории, но Чонгуку отчего-то кажется, что он точно знает, что сейчас скажет его друг — у того вид совершенно лисий, и из глаз вот-вот вытечет хитровыебанное довольство. — Будто бы ты влюбился в одного небезызвестного нам человека.              — А мне приснился сон, как ты стал немым. Было так славно.              — Чонгук, милый, зубы мне не заговаривай, — чеканит тот и в Гука тычет своим длинным пальцем, который так и хочется сломать вместе с языком. — Вот друзья у меня: один баб меняет как перчатки и никак не может признаться, что проблема в нем самом и хорошо бы разобраться, отчего его так тянет на бредовые отношения с мадамами, которые ему априори не подходят. Другой страдает из-за тупых ретроградных установок вместо того, чтобы открыть для себя все возможности грешного мира. Чонгук, тебя же никто не заставляет кричать на каждом углу о том, что ты хочешь мужика. Начни с малого и поговори с Тэхеном. Хорош его мариновать. Мужик сбежит — будешь всю жизнь жалеть.              Чонгуку хочется Хосока еще хорошенько побить или окатить водой из шланга, чтобы тот замолчал хотя бы на короткое время и перестал забивать гвозди в и так похороненное чонгуково спокойствие.              Но почему-то молчит и даже не сопротивляется, когда Хо, на радостях от чужой податливости, нагло забирает у Гука телефон, вводит пароль (Чонгук в душе не ебет, откуда тот его знает) и вытаскивает себя и Джина из черного списка, грозясь в следующий раз, если такое повторится, установить ему такую прогу, что он не сможет даже маме набрать без одобрения с родительского приложения, установленного на телефоне Хо.              Чонгук просто сосредотачивается на совсем другого рода переживаниях и потому пропускает поток немного пошлых наставлений о том, как вести себя, когда он Тэхена встретит. Он вообще не уверен, что вынесет встречу, и до последнего сомневается, что же ему делать дальше.              В итоге, вместо того, чтобы идти домой и заняться беспорядочным и беспробудным погружением в мысли о Тэхене, Чонгук сначала забуривается на два фильма подряд в любимый старый зал, в котором, кроме него, нет ни одного зрителя посреди дня. Он абсолютно нагло и безэмоционально проводит время, тупо пялясь в экран, не улавливая сути и не слыша ни слова из того, что говорят герои на экране, и даже бесстрашно скуривает несколько сигарет подряд, прекрасно зная, что здесь такие вольности никого не заботят.              После забирает свою машину, оставленную вчера на платной парковке возле бара, и до позднего вечера наворачивает круги по городу и еще более гипнотические круги в собственной голове, гоняя замкнутую цепочку из мыслей, практически изъедая себе внутренности от этой чертовой борьбы.              Сложно смириться с тем, что никак не отмерить по линейке, не поставить на свое место и не отсортировать по ярлыкам, привычным Чонгуку. Это почти физически больно — уживаться с нездоровой тягой к человеку, который по всем параметрам тебе не должен нравиться. Да только симпатия — она же не спрашивает разрешения. Выбивает с ноги дверь в упакованные ярлыками сердце и душу и нагло там поселяется, переписывая под себя любой, даже самый навороченный код. По жестокости это сравнимо с мировой катастрофой — так же неизбежно и так же фатально.              Только во сто крат страшнее для Чонгука, который редко привязывается к людям и еще реже позволяет им на себя влиять. На уровне, граничащем с сумасшествием — интересоваться, вместе пить кофе, признавать чужой запах приятным до одержимости, волноваться, восхищаться. Скучать.              Поэтому первое, на что обращает внимание Чонгук, подъезжая к дому — отсутствие ярко-фиолетового монстра Тэхена. Он чувствует, как на языке, помимо горечи, оседает легкий налет разочарования, и считает, что это какой-то уж последний капитуляционный момент, на который он способен — уж себе-то теперь немного да может признаться — он бы хотел, чтобы Тэхен был дома.              В том самом ужасном смысле, что Чонгуку чудится то самое утро, в котором были панкейки, Тэхен, улыбающийся блядскими губами, измазанными в сгущенке, на его кухне, в его одежде. И, если честно, то все предыдущие из чонгуковых увлечений были сразу поставлены в известность, что таскать чонгукову одежду — очень плохая идея. Ничего в этом особенного не было, просто Чонгуку казалось неприятным делиться личными вещами.              Но Тэхен… он везде и во всем отличался, все и везде в чонгуковом пространстве умудрялся ломать словно жалкие песочные домики. Появился как смертельный вирус, проник в клетки крови и медленно испытывал Чонгука и его устои на прочность. Наверное, отравил.              И продолжал Чонгуку изъедать душу — после всего, что сделал, куда-то исчез.              Чонгук весь свой дом на всякий случай обошел, заглянув даже в гостевую спальню. Но ничего, кроме звенящей выверенности пространства от миллиметра к миллиметру и блестящей чистоты, не нашел. Разозлился сам на себя — где это видано, чтобы он… что? Злился? Разочаровывался? Переживал?              Чонгуку, наверно, впервые за все время знакомства с Тэхеном стало волнительно от того, что тот может к нему не вернуться. Вот так просто исчезнуть вместе со своими тихими, но пронзительными признаниями, затяжными взглядами, пылающими от страстей, кипящих в них, с редкими, но сбивающими пульс касаниями, блядскими губами и этими своими непонятными, но уже привычными глазу элементами. Привычка сильнее наркотика, и Чонгуку, пожалуй, впервые в жизни стало страшно от того, что он к другому человеку привык. К мягкой поступи шагов, к чужому бархатистому баритону, особенной улыбке, странным глазам и тонким рукам, усеянными разноцветными браслетами. К кофе на двоих среди ночи и въевшемуся ему в подкорку запаху вишневого Чапмена.              Эта тяга к другому человеку крепче, чем сам никотин.              Наверное, поэтому Чонгук не особо сильно понимая, чего хочет этим добиться, пишет Тэхену короткое сообщение: «Где ты?».              И успевает трижды передумать за несколько проходящих вместе с гулкими словно набат ударами сердца секунд, даже тянется пальцем к иконке сообщения, чтобы от него избавиться, но не успевает.              Ему поступает входящий вызов от абонента, подписанного: «Ким Тэхен». Холодные пальцы Чонгука не с первого раза попадают по сенсору, а когда он все же вызов принимает, то к уху телефон подносит слишком резко, больно ударяя хрящ.              — Чонгук, — голос у Тэхена звучит удивленно: не ожидал, конечно, от того ничего подобного. — Все в порядке?              У Тэхена на фоне шумят голоса, звучит музыка и создает искусственные помехи ветер. Чонгуку свой порыв кажется теперь еще более глупым — дизайнер этот наверняка уже где-то развлекается вместо того, чтобы торчать в скучном чонгуковом доме, ожидая непонятно чего. Это так кристально понятно и ожидаемо, потому что Тэхен — птица яркая, и жизнь у него наверняка насыщенная. Просто Чонгук не думал об этом за всем ворохом неожиданных откровений, свалившихся на него как фаербол, сжигающий на своем пути все разумное.              И там, в другом своем мире, Тэхену наверняка есть, кого можно целовать без лишних неясных метаний и вообще без проблем. Такому, как Тэхен, наверняка очень редко отказывают.              Чонгуку теперь сигарет и кофе не нужно, чтобы во рту появился горький привкус. Он прочищает его с помощью привычной, приправленной холодом, отстраненности.              — Да… да. Тебя нет дома, и я подумал, ну, о возможных гипотетических ситуациях, — Тэхен в ответ на эти слова усмехается. Чонгук прикрывает глаза и, кажется, хочет, чтобы ситуация и правда оказалась менее болезненной, чем то, что происходит сейчас. — Так все хорошо?              — Теперь намного лучше, — Тэхен, как всегда, искрит своей откровенностью и явно улыбается, если судить по голосу. Чонгуку отчего-то скручивает желудок, и это что-то вовсе не горький кофе натощак. — Я уехал домой по делам. Ничего серьезного.              Дела звучат очень шумно, да и не то, чтобы Тэхен должен перед Чонгуком как-то отчитываться. Но раздражение того доходит до паршивого состояния сопливой малолетней истерички.              Уехал? Уехал, ну и черт с тобой, не возвращайся больше. Вещи свои все забери, взгляды и улыбочки эти мутные. Можешь и ночевать там, где ты сейчас находишься, Ким Тэхен, и развлекаться там своими делами до посинения. И целовать кого попало этими своими блядскими губами…              — Заберешь меня?              — Что? — Чонгук останавливает мысли резко, словно вырубает те из сети, хмурится и крепче сжимает рукой телефон, а голос предательски срывается с ровного тона, когда он уточняет: — Во что тебя опять угораздило?              Тэхен загадочно хмыкает:              — Дай-ка подумаю… если скажу тебе правду во что, Чонгук, опять будешь делать вид, что я деревяшка без глаз или бетонная стенка? Ой, будешь, конечно, я тебя не знаю, что ли? Но с учетом того, что мы оба хотим другого результата, придется пойти сложным путем: у меня внезапное пьянство, сам я не доеду. Заберешь?              Из внезапного у Тэхена только мутного рода трепливость, которой он заразился от Хосока, похоже.              Чонгука он знает? Да что он там знать может, кроме того, что у него нездоровая тяга к порядку и отчаянная кофейная зависимость? И неизлечимое заболевание, им же занесенное, цветущее ядовитыми бутонами прямо внутри — в желудке, в легких, в сердце.              Чонгука он знает? Такси уже изобрели, Тэхен, доедешь сам. Или ночуй где попало, в шуме, гаме, своей столичной квартире с чужими губами, которые целуют твои, блядские, до бессознательного состояния.              — Где ты?              Ничего-то Тэхен не знает. И о дрожи в чонгуковых пальцах не догадывается, когда тот отводит телефон от уха, чтобы посмотреть отправленный адрес. И о том, что злится совсем не из-за того, что ехать ему несколько часов, а потому что Тэхена увидит совсем нескоро. И о том, как больно и стыдно от того, насколько много чувств вызывает в нем всего лишь одно предложение приехать.              В столице шумно. Неоновые вывески превращают серые коридоры высоток в вульгарные катакомбы, в которых сочится всеми красками бесстыдная ночная жизнь. Ярко, насыщенно, завораживающе красиво. Чонгуку кажется, что ночь здесь похожа на время с вайбами последних часов жизни человека — получить как можно больше удовольствий за раз и никогда ни о чем не жалеть и не вспоминать.              По адресу, который ему скинул Тэхен, Чонгук обнаруживает элегантно обшарпанное кирпичное здание с изящным французским остеклением, переплетениями нитей из камней, мягко спускающихся по стене от крыши к земле, и уютными, ненавязчиво-желтыми огнями, призывно светящимися в ночи.              И — судя по припаркованным возле здания машинам — ресторан этот просто пиздец какой дорогой.              Чонгук, ничуть не впечатленный проходящей мимо парочкой, с ног до головы облаченной в дорогущий тяжелый люкс, выходит из машины и немного раздумывает о том, что Тэхена отсюда забирать не хочется — он с абсолютным попаданием вписывается в каждую локацию. В дорогие машины, люксовый ресторан и вайб ночного разврата. Чонгук вот, определенно, со своими загонами — нет. И это не тупая манипуляция скулящего сознания, требующего опровергнуть мысль, чтобы поднять самооценку, а несокрушимый факт.              Поэтому Чонгук несколько раз прокручивает в руках телефон, прежде чем решиться что-то с этой мыслью сделать — но как-то разом теряется, когда видит причину своих страданий, спокойно выходящую из арки центрального входа и останавливающуюся ровно для того, чтобы вонзить подсвеченный желтыми огнями завораживающий морок взгляда прямо в чонгуков ответный, покоренный и поплывший.              Тэхен тревожно красив. Черная свободная рубашка покрыта мелкой россыпью камней, напоминающих звездное небо, они мягко переливаются при малейшем движении и игриво гипнотизируют случайно брошенные на них взгляды. Черные, в тон, брюки бесстыдно обтягивают стройные ноги, кожаные боковые вставки добавляют образу налет сексуальности, а излюбленные бельгийские лоферы цвета темной вишни гармонично завершают наряд. Браслеты, окольцовывающие запястья Тэхена, сегодня кожаные, металлические и тяжелые, с них свисают капли камней и концы разлохмаченных грубых нитей. Больше украшений на Тэхене нет, только мятежные глаза, которые красивее всех камней во вселенной.              И смотрят вообще-то на него, Чонгука, с жадностью. Скучал? У Тэхена это уже какая-то звериная жажда, а не просто желание. Тем более, что Чонгук приехал, даже несмотря на то, что снова его оттолкнул.              Да и имеет ли это хоть какое-то значение под таким вот восхищенным взглядом?              Только вот медлит Тэхен с тем, чтобы подойти, тоже из этих самых необыкновенных чувств — кажется, что именно сейчас все немного по-другому. То ли Чонгук, оказавшийся вне своей привычной зоны обитания, оказывает на Тэхена такое действие, то ли острое понимание, что он приехал из-за глупой провокации, которая была бы обречена на провал, если бы Чонгук этого сам не хотел.              Тэхен несдержанно улыбается и делает шаг в сторону Чонгука, но знакомый голос окликает его сзади, а затем и его обладатель быстрым шагом подходит к Тэхену.              Он высокий и статный, по-деловому облаченный в официальный костюм, с холодным и немного высокомерным взглядом и суровыми чертами лица. По-своему красивый. Чонгук невольно морщится, когда тот по-свойски прикладывает ладонь к тэхенову плечу и что-то тому говорит, близко наклоняясь к чужому лицу. Сцепляет зубы — Тэхен руку не отталкивает, просто немного устало на нее смотрит.              Чонгук сбрасывает оцепенение и вышагивает в сторону о чем-то недовольно переговаривающейся парочки, потому что его совсем не устраивает видимая агрессия со стороны незнакомца в адрес Тэхена.              — …я уже сказал, Нам. Не втягивай меня в этот фарс. Я сделал достаточно для того, чтобы не становиться очередным жертвоприношением.              — Не выворачивай, Тэхен, мои слова. Это все для…              — Моего блага? — усмешка у Тэхена острая и холодная словно лезвие ножа. — «Благие намерения — ничто, если они не претворяются в добрые дела». У меня же от ваших благих намерений, что ни добро — то зло. Заебался. Ты так и подпиши официальное послание от меня всем, кто нетерпеливо ждет — Ким Тэхен заебался, идите нахуй.              — Тэхен, где твои манеры? — мужчина морщится и устало говорит, словно повторяет прописную истину в тысячный раз: — Ты ведешь себя как подросток. Фокус внимания к нам сейчас очень велик, ты как никто должен это понимать. Один неверный шаг — и все старания, а это даже не месяцы, а годы, Тэхен, все они пойдут прахом. Просвети же меня, ради чего этот протест?              Чонгук не вмешивается, тем более, что на него внимания не обращают, но впитывает некоторые моменты в общении: Тэхен зол, но находится в обороне, незнакомец устало раздражен и максимально властен — это чувствуется в манере вести разговор, держать себя, во взгляде и жестах.              — Этот протест, мой дорогой Намджун, называется жизнью. Попробуй как-нибудь для разнообразия включить данный элемент в свое такое плотное расписание и, быть может, тоже оценишь. Хотя куда тебе, да? Все же прекрасно помнят о той истории, о которой нельзя говорить…              — Тэхен!              Чонгук почти уверен, что видит всполохи ярости, но на Тэхена она ровным счетом никакого влияния не оказывает.              — А что, только тебе можно в мою личную жизнь лезть? Или мне официальную бумагу надо направить и записаться на встречу через твоего секретаря, чтобы ты перестал слышать только себя? Я думал, что в силу обстоятельств, обладаю кое-какими привилегиями. Оп-па, смотри-ка, — чего Чонгук не ожидает, так это того, что Тэхен внезапно вырвет свою руку из чужого захвата и повернется к нему резко, блестя гневом во взгляде. — Слушай внимательно, Намджун, — названный хмурится сильнее и поворачивается вслед за Тэхеном в сторону Чонгука, осматривая того так, словно он ничего из себя не представляет — незаинтересованно. — Мне вот этот красивый до обалдения мужчина сильно нравится. Ага, давай, сострой свою лицемерную гомофобную рожу, удивись тут еще, какой я, горе-отщепенец, неправильный. Знаешь, что такое «нравится», Намджун? Это когда я ему нахуй не сдался, а он подорвался посреди ночи и поехал в другой город, потому что я попросил. Это я о расстановке благ, если ты еще не понял.              Что-то Намджун, конечно, понимает, потому что Чонгук интересует его теперь намного больше. И злится он оттого намного сильнее:              — Так что, Тэ, интрижка тебе дороже семьи? Ты хоть представляешь, что будет, если все вылезет наружу? И это после всего, что мы сделали…              — Именно потому, что вы сделали, я и могу предположить, что даже если что-то и вылезет наружу, то вы удачно с этим справитесь. Но вы просто поменьше загоняйтесь, а лучше вообще закройте на все глаза, это же так удобно и так привычно. Я не породистый домашний зверек, чтобы меня можно было выводить в свет на смотрины и заставлять показывать трюки. Я же не бегу совершать каминг-аут и орать на всех углах, что я гей, да? Просто. Оставьте. Меня. В покое.              У Намджуна гневно раздуваются ноздри, но, видимо, в силу своей величественности, манер и делового образа он не может себе позволить углубляться в ссору, тем более, что мимо проходит красивая пара, которой он с легкой, моментально появившейся на лице улыбкой отвешивает благородный поклон.              Тэхен зол, и Чонгук совсем трогается умом, когда отчетливо понимает, что тот даже злой его возбуждает. Не в физическом плане, а где-то внутри — поднимает как лютый ураган все заброшенные в Чонгука когда-то эмоции, закинутые в долгий ящик, и вертит их в нем невероятной силы смерчем.              — Тэхен, — намджуновой выдержке позавидовали бы короли, ведь в его взгляде плещется пламя, но голос звучит примирительно: — Я не хочу с тобой ссориться. Тем более, не в такой день. Нам надо встретиться. Как можно скорее. И обсудить… дальнейшие действия, — его глаза при этом скользят по Чонгуку, словно «дальнейшие действия» эти непосредственным образом связаны с его уничтожением.              Чонгуку отчего-то кажется, что тот может. В том самом смысле, что стереть его с лица земли. На пару с Тэхеном, который мстительно для Намджуна подходит к Чонгуку вплотную и совершенно неожиданно засовывает свою руку в задний карман его джинс. Читается однозначно — ебал я в рот все ваши действия. Чонгук не уверен, что революционный настрой Тэхена ему хоть в одном месте сдался, но почему-то стоит рядом и размышляет, что дело принимает какой-то серьезный вид.              — Только когда придешь обсуждать свои действия, больше не подсовывай мне очередную меркантильную деву с оленьим взглядом, чтобы поразить меня в самое сердце. У меня на них вроде как приобретенный иммунитет, — шутка про ориентацию Намджуну, очевидно, не заходит как и последующая злая ирония: — И, если планируете угрожать мне, Господин Ким, то готовьтесь к тому, чтобы суметь показать собственные скелеты в шкафу. С днем рождения, дорогой брат.              У Чонгука взлетают вверх брови. Тэхен агрессивно поворачивается, резко выдергивая руку из чонгукова кармана, и двигается в сторону его машины. Намджун переводит ожесточенный взгляд с уходящего Тэхена на Чонгука, который мало что понимает, но почему-то считает правильным попрощаться с тэхеновым братом легким кивком головы, а затем уходит вслед за Тэхеном, который даже на Чонгука теперь смотрит слегка зло, когда тот садится в машину и поворачивается, чтобы спросить, куда они, собственно, поедут.              Чонгук не собирается интересоваться лишним — если Тэхен захочет, то сам расскажет. Но он с какой-то болезненной нуждой ждет, что Тэхен с ним произошедшим поделится.              Тэхен ничего не говорит, просто смотрит на Чонгука долго и пристально, словно впервые с момента их расставания может вздохнуть нормально. Расслабляется, отпускает состояние напряжения.              И снова бедного Чонгука ранит своей оголенной искренностью:              — Спасибо, что приехал, — нежно улыбается, как будто Чонгук ему жизнь спас своим приездом, а потом почему-то решает, что можно: наклоняется и, вопреки бурлящим внутри эмоциям, прикасается к чонгуковым губам трепетно и едва ощутимо, словно перенося свою благодарность в касания и прося разрешения.              Просто и понятно — принимай, Чонгук, как хочешь.              Вот такого Тэхена.              Близкого, горящего, горячего, красивого. Мужчину.              Чонгук принимает наконец-то, аккуратно двигая губами в ответ, похищая чужую облегченную улыбку и соединяя чужой потяжелевший вмиг вздох со своим. Замирает, оказавшись неготовым к такому потоку чувств, нахлынувшему на него словно наводнение, а затем снова за Тэхеном, успевшим утонуть руками в чонгуковых волосах, следует, сцеловывая с до нелепости красивых губ сладость чужого вкуса, смешанного с терпким оттенком крепкого алкоголя. Теряет связь с реальностью, потому что его целуют сокровенно и вязко, тянуще, жестоко, больно, сладко. Умопомрачительно.              Тэхен слегка вздрагивает, когда чужие пальцы касаются его шеи.              — Холодные, — улыбается на вопросительный взгляд и тянет назад вмиг убранную руку, снова примагничиваясь к мягкой сладости таких податливых губ, зацеловывая их от уголка к уголку, оставляя повсюду бесстыдный блеск собственной слюны языком.              Непроходящее заболевание по имени: «Ким Тэхен» снабжается тяжелыми осложнениями — Чонгук к болезни привязывается и принимает свое больное сердце как единственный любимый порок, с которым он готов теперь без сожалений умереть.              Тем более, когда этот порок зажимает его холодные пальцы в своих ладонях, согревая, и говорит, заглядывая блестящими глазами в чонгуковы, подернутые черной поволокой:              — Я на тебя подсел.              И прикрепляет свою зависимость невидимым чистосердечным признанием к уже зафиксированной неизлечимым диагнозом чонгуковой болезни, компенсируя чужую боль своей непреодолимой тягой.              И Чонгук впервые в жизни вместо сигарет тянется к чужим губам, чтобы убедиться, что тяга к последним губительнее и гораздо сильнее.              ***              Тэхен предлагает Чонгуку остановиться на ночь у него — предложение звучит сильно похожим на утверждение, да и аргументы вроде как падают железобетонные: ехать в ночь по трассе не очень безопасно, к тому же оба устали и было бы неплохо хорошенько выспаться перед началом рабочей недели. Тэхен давит на жалость, добавляя неведомо надуманный факт про то, как он соскучился по своему чудесному ортопедическому матрасу, отбивая камень в огород, вообще-то, удобному дивану в чонгуковой гостевой спальне.              Но Чонгуку, которого не отпускает странное чувство после тягучих поцелуев, интереснее, будут ли они спать на этом чертовом удобном матрасе вместе и насколько это было бы неловко.              Будет ли это более неловким, чем сталкиваться взглядами в маленьком лифте или же стараться не мешать друг другу в просторной прихожей, когда у Тэхена появляется особая склонность держаться ближе, касаться мимолетно Чонгука всеми частями тела, а после загадочно улыбаться и светить открытостью зачаровывающего этим взгляда.              Студия у Тэхена красивая. Небольшая, уютная, теплая, заполненная множеством авторских элементов, фоторамками, огромными цветами в глиняных горшках, с огромным количеством различных источников света, стеллажом с книгами и журналами, маленькой встроенной кухней, плазмой напротив дивана и небольшим отдельным пространством с гигантской кроватью на пьедестале.              Чонгук во всем этом многообразии теряется, концентрируясь на Тэхене — тот заботливо суетится, выключая верхний свет и приглушая яркость красок мягким свечением небольших вычурных торшеров.              Когда он приучил себя так комфортить Чонгука — не до конца ясно. Но как будто бы всю жизнь готовился — и кофе горче печали, и сигареты слаще ягод, и даже голос на плохо освещенном, только лунным светом и отблесками торшеров, падающих из комнаты, балконе звучит ровно и мягко, когда он прямо посреди ночи решает важным с Чонгуком поделиться:              — Намджун — мой старший брат. У него сегодня день рождения, и я не мог не приехать, хотя и предполагал, что закончиться может вот так неоднозначно. Скоро президентские выборы — Намджун будет баллотироваться. Для тех, кто хоть немного в теме, давно уже ясно, что продвигающие его люди не позволят Наму проиграть.              — Звучит серьезно.              — Как ты понимаешь, репутация в этом вопросе играет решающую роль. Моя репутация — в том числе. Так что они с семейством взялись за дело и уже полгода прощупывают почву разного рода типажами прекрасно подходящих для партии со мной дев, а точнее, удачных семейных кланов для подспорья в вопросе подкидывания решающих голосов и поддержки в будущее дорогого брата. В нашем гомофобном обществе брат-гей у президента — серьезная проблема для его морального облика.              У Чонгука сама по себе вырывается безрадостная усмешка. В их таких разных ситуациях схожесть положений в плане указаний от семьи, как строить свое будущее, сильно его с Тэхеном сближает. Это просто понять. В конце концов, разница между генералом в отставке и президентом состоит лишь в том, насколько сильно их власть распространяется на людей.              Сложнее признать тот факт, что волшебство признаний в каждом из тэхеновых взглядов в сторону Чонгука пропитано горечью. Или то, что у них есть очевидная проблема с тем, что если за Тэхена возьмутся серьезно, то пострадает и Чонгук. Он, в отличие от Тэхена, изменений боится почти точно также, как и затягивающей его тяги в чужих глазах, у которой цвет отчаяния и неумолимости в своем свершении даже под покровом надвигающейся беды.              Потому что Чонгук, который очень сильно не любит новых людей, новые вещи и новые привязанности, вообще-то, сам приехал. Сам поцеловал и сам согласился к Тэхену в квартиру подняться.              Поэтому их «интрижка» в расстановке благ имеет сакральный смысл, и, если учитывать сложившиеся обстоятельства — губительна для обоих.              Но слова Тэхена, разбивающие любую возможность к отступлению, ввиду оправдывающей бегство погибели, даже эту слабую надежду умудряются разрушить в один миг:              — Я не позволю тебе навредить. Они ничего нам не сделают.              Ничего — практически все или зависимость по типу наркотиков или никотина, в которой есть мирообразующие постулаты — Тэхен Чонгука комфортит, а Чонгук спокойно принимает в своем пространстве все чуждые ему тэхеновы элементы, слова и действия, и все упорядоченно, словно идеально выстроенное от кирпичика к кирпичику здание, укладывается в один сигаретный вкус на двоих. И есть уже совсем определившееся «нам», а также горько-сладкий ночной поцелуй без намека на сомнение.              Чонгуку и так слишком — поцелуи Тэхена все еще причиняют ему вселенскую боль и безжалостно дурманят. И его крепчайший панцирь в эту ночь окончательно рвется в хлам, когда его бережно прижимают к стене и впервые свободно прикасаются к голому торсу горячими как раскаленный металл пальцами.              — Что теперь? — Чонгук говорит сипло и немного с придыханием, потому что Тэхен застревает губами на его плече и ищет там смысл жизни, судя по божественности оставляемых поцелуев. Находит что-то погибельное, потому что сокрушенно мычит и сжимает талию Чонгука паучьими пальцами до легкой боли. — Я не… у меня не было мужчин.              Чонгук уверен, что умер бы от смущения, если бы пространство не обросло тенями как в густом хвойном лесу.              — Я не сделаю ничего из того, что тебе не понравится, — шепчет Тэхен, задевая губами мочку и поглаживая руками мышцы на животе — у Чонгука такое красивое тело, что хочется трогать бесконечно. — И если что-то покажется тебе слишком — то мы остановимся, хорошо?              Тэхен Чонгука прекрасно понимает — крушить свои устои всегда страшно. Но если бы он дрожал только от страха, Тэхен бы так не напирал.              — Слишком… все это уже слишком, — тихо признается Чонгук, прикрывая глаза — Тэхен так смотрит на него, что впору прыгать в холодное море и тушить пламя, которое разжигает этот взгляд. Да и руки гладят его оголенную грудь откровенно и настойчиво, словно впитывая каждый миллиметр покрытой мурашками кожи. Слишком — на самом деле может быть и не плохо, только Чонгук боится, что у него остановится сердце.              — Я хочу потрогать тебя. Так много хочу сделать, — у Тэхена голос падает до таких низких частот, что вот-вот сорвется в хрип. Чонгуку впервые страшно от близости, Тэхену впервые страшно от того, насколько близость кружит голову. Но у обоих страха гораздо меньше, чем безумия. Тэхен безумием наполняет свой шепот и вливает его Чонгуку через ушную раковину в самую душу. — Мне всякое снилось, знаешь… Такие непристойные поцелуи и касания, — Тэхен целует мочку и сжимает Чонгуку сосок — несильно, дразняще, выбивая сорванный вздох. Чонгук откидывает голову назад в попытке остановить головокружение, но делает только хуже — Тэхен к открывшейся шее жадно льнет губами и языком и обжигает своими прикосновениями. И сам прижимается ближе, чтобы показать, насколько он Чонгука хочет.              Так сильно, что голос его предательски дрожит:              — Но для начала я хотел бы просто тебя потрогать. Ты разрешишь мне? — Чонгуку настолько стыдно, что он готов сбежать сию же секунду — все же Тэхен его хочет до могилы довести! Кто же о таком спрашивает? Как на такое отвечать? Что делать с желанием, полыхающим внизу живота в ответ на эти слова так сильно, что хочется отчаянно завыть?              Почему Тэхен вместо того, чтобы привычно действовать наперекор, терпеливо ждет ответ, дразняще касаясь длинными пальцами кромки брюк и покусывая совершенно по-хищному линию чужого подбородка? Чонгук бы вырвался из плена и никогда не признался, что можно уже, наверное, все, но кто же ему даст это сделать?              — Гуки, скажи, мне можно?              У Чонгука подкашиваются ноги, он бы и упал, не держи его Тэхен своими руками. Эта мука устроена только с одной целью — показать, насколько же он слаб перед этим мужчиной, в руках которого и убийство, и наслаждение. Насколько предал себя, изломал. Насколько все попытки сопротивляться оказались жалкими. Ведь в глубине чужих глаз — хищный блеск, которому противиться невозможно.              Наверное, это очень хороший урок, усваивать который больно и страшно, но необходимо — на любую, выстроенную тобою стену, найдется молот, который разрушит ее до основания.              Он выдыхает вымученно и коротко смеется над собой, когда Тэхену отвечает:              — А если я скажу «нет», то ты остановишься?              Тэхен улыбается и не останавливается. Ни на секунду — за тазовые косточки тянет Чонгука к себе ближе, чтобы чувствовать, насколько сильно тот уже не способен ему отказать.              — Только если твое «нет» будет настоящим.              Если честно, то Чонгук никогда по-настоящему Тэхена и не отталкивал. Физически мог бы давно, он гораздо сильнее. Словами и подавно, у Чонгука обычно вежливость заканчивается там, где начинается чужая дерзость. Так что у него нет достойных аргументов — он их даже не ищет, потому уже продал душу чужому хищному желанию.              Тэхен тянется к пуговице на чужих брюках, но, расстегнув, не выдерживает — оглаживает член Чонгука прямо через ткань, заволоченными восторгом и темнотой глазами наблюдая за тем, как тот мучительно закусывает свои губы. Тэхен эти губы очень нежно целует, грубо надавливая рукой, чтоб почувствовать, как Чонгук заводится и кусает его, позволяет Тэхену засунуть в рот язык и мокро целовать, сталкиваясь зубами, языками и вздохами.              И ловит чужой, смутный, явно несдержанный стон губами, когда ныряет под ткань и сжимает плоть пальцами — нежно гладит головку и ведет рукой вниз до основания. Чонгука впервые так интимно трогает мужчина, впервые трогает Тэхен, и только от этого сердце начинает бешено долбиться в ребра. Он даже перестает отвечать на поцелуй, просто позволяет Тэхену целовать и посасывать его губы и концентрируется на более уверенных движениях рукой.              Тэхен точно знает, как сделать хорошо. Как сжимать, надавливать и вести так, чтобы сводить с ума только рукой. Он совсем чуть-чуть жадничает, потому что так долго ждал, и не может себе в этом отказать — грубо стягивает с Чонгука, попрощавшегося со здравомыслием, штаны и боксеры, и без лишних помех начинает надрачивать полностью возбужденный член. И кайфует от реакции Чонгука, который выглядит затраханным от обычной дрочки, закусывает алые губы, прерывисто дышит и смотрит так загнанно от желания, что хочется ему показать все и сразу. И как может быть хорошо. И как может быть еще лучше.              Но Тэхен сдерживается, жалеет, дает время привыкнуть. И совсем не ждет, что Чонгук, изнуренный сжигающими его нутро дотла движениями, тоже к нему прикоснется. Несмело, но настойчиво. До того мучительно, что Тэхену только и остается, как уткнуться тому в плечо и выдохнуть жалкое:              — Что же ты со мной творишь…              И сгорает, но иначе, более тяжело, потому что точно знает, что давно не испытывал такого водоворота ощущений от обычных ласк. Ему вообще теперь хочется в Чонгука врасти — но он только поднимает голову, чтобы уткнуться в зажмуренные от страха, удовольствия и смущения глаза — у Чонгука чувств, заполняющих до краев, не меньше.              Тот красивый, и Тэхену его из своей квартиры больше никогда не хочется выпускать, потому что он боится, что все это прекрасное безумие закончится ровно тогда, когда они выйдут за порог хаоса и ступят на территорию упорядоченной зоны комфорта. И Тэхен немного перебарщивает, когда ускоряет движения рукой, когда целует чужую шею, покрытую потом и мурашками, оставляя алый след своего желания, а потому Чонгук глухо стонет, запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену, и красиво кончает, надолго теряя себя в удовольствии.              Тэхен от этой картины тащится и доводит себя до оргазма несколькими резкими движениями, а после к Чонгуку, у которого в глазах переливаются раздробленные остатки удовольствия и горечь поражения, тянется за поцелуем, который больше похож на признание, чем на благодарность.