YOLO

      Чонгука начало выворачивать наизнанку — точно какую-то двустороннюю ткань, где одна оболочка была темной и плотной и такой же неприступной как крепость, а другая чувствительной словно белые парашюты одуванчика и такой же пугливой и трепетной — в то же утро, когда они вместе легли спать, и у Тэхена обнаружилась особо жестокого вида склонность укладываться на того всеми своими конечностями.              Для Чонгука это было странно. Он, не привыкший к тактильным проявлениям чувств и позволявший себя прибирать к рукам только Хосоку (потому что сопротивляться этому костлявому урагану было бесполезно), и тем более предпочитавший спать в одиночестве, так и не смог заставить себя скинуть сонно обмякшее на нем тело. Чужая тяжесть его тревожила до такой степени, что он так и не смог уснуть, продолжая перебирать в голове все моменты их взаимодействия за последние дни. Но, к удивлению, эта близость не была ему неприятна — точно не в тот момент, когда Тэхен, не осознавая даже, что делает, прижимал его рукой крепче и утыкался носом в шею, щекоча Чонгуку кожу дыханием. Тот умудрился вырубиться почти сразу, как они приняли душ и переоделись, и выглядел до ужаса умиротворенным и спокойным — вопреки всему, накалившаяся между ними обстановка все же придавала в последние дни Тэхену вид нервный и немного хищный.              У Чонгука, для которого первая близость с мужчиной, хотя и довольно тривиальная, не прошла даром, не было шанса успокоиться.              Он продолжал гонять в голове каждую деталь их с Тэхеном отношений и сам от себя был в ужасе, потому что с ног на голову перевернулся практически весь его внутренний мир. Скажи ему кто пару лет назад, что он вот так запросто уляжется в одну кровать с мужчиной, который спокойно будет обнимать Чонгука во сне и тот ему это позволит — он бы причислил подобную мысль к бредовым хосоковским сказкам и даже не смог бы представить в голове подобную картину.              Но только картина оказалась вовсе не иллюзорной, она ожила в действительности. И Чонгуку было страшно и некомфортно, он все никак не мог перестать коситься на Тэхена, который красивый до абсурда и такой настоящий умиротворенно сопел рядом и вызвал чувства щемящего рода. Такой, что Чонгуку, который избегал близкого контакта с людьми, захотелось продеть руки в завитки каштановых волос и уткнуться в них же носом. Черт знает откуда взявшееся желание настолько все внутри у Чонгука разбередило, что он, не без труда выбравшись из-под тяжелого тела, тихо прошел в сторону балкона. На подоконнике захватил свои или тэхеновы (их уже совсем было не отличить) сигареты и с облегчением затянулся, понимая, что успокоиться, впрочем, не получится.              Ни сейчас, ни потом. Потом — после пробуждения Тэхена начнется все самое страшное и смущающее. Потому что между ними теперь грозно нависал чонгуков приезд, секс, поцелуйный морок и немного тэхеновой жизни. Потому что Тэхен подсел, а Чонгук позволил. Потому что хоть здесь, хоть в квартире Чонгука, они были вдвоем, и Тэхен после случившегося не оставит тому ни одного шанса спастись от беды.              Беды, которая мягкая, теплая и разнеженная, обвивает его руками, тычется щекотными поцелуями в шею и хрипло шепчет низким после сна голосом в ухо:              — Я проснулся и решил, что ты сбежал, — он жмется ближе, и Чонгук прикрывает глаза от того, насколько остро Тэхен ощущается, когда оказывается рядом. Гораздо острее, чем любые другие люди, словно проникающая под кожу острая игла. — Успел забеспокоиться. Хочешь, поговорим? Чонгук, я не хотел на тебя давить, просто… наверное, сильно обрадовался, что ты приехал. И что написал.              Эти слова обвивают Чонгука путами смущения — он и так уже в тэхеновых руках погряз как в паутине и скоро задохнется от ощущений.              — Я просто вышел покурить.              — Правда? — судя по голосу, Тэхен улыбается и Чонгуку не до конца верит. — А потом бы вернулся ко мне?              Чонгук и сам не знает, куда бы он после этого делся. Хотелось бы не выныривать из облегчающего страдания дыма. И не думать дальше, чем здесь и сейчас.              — Не знаю.              — Хоть не «нет». Что ты там уже успел надумать, пока я спал? Жалеешь?              Тэхен поворачивает его к себе и заглядывает в привычно нечитаемые глаза — с Чонгуком труднее, чем с другими. Предсказуемость, выученная Тэхеном, касается только выстроенных отношений между ними и только поверхностно может описать этого невероятно сложного мужчину. Ничего он в нем не понимает, кроме того, что Чонгуку он странным и противоречащим всему его нутру образом нравится. Иначе бы тот тут не стоял.              — Перевариваю. Было бы проще, если бы ты не раздевал меня глазами постоянно.              — Ты красивый, — оправдывается Тэхен. Эти слова больше не оглушают, но все равно забивают сосуды лавой. Тэхен ценитель — Чонгуку понятна любовь того к красивым вещам, и сильно греет мысль, что его, немного странного и мрачного, этот мужчина считает достаточно красивым для себя.              — Всем это говоришь?              — Обычно бывает наоборот, — хмыкает Тэхен, ничуть не лукавя — комплименты для него точно не такая новость, как для Чонгука, которого они, кажется, вводят в ступор. Самого Тэхена это прямым образом подстегивает шагать словами дальше, чтобы вынести из чужой души всевозможные оттенки чувств. Он обнимает того глазами и хочет вывалить все и сразу, но для Чонгука это будет слишком.              Тот за своей плотной маской безразличия уже сто раз пожалел, что отправил чертово сообщение.              — И часто у тебя эти «обычно» случаются? — он надевает оборону на слова, как броню, которой можно себя спасти. Тэхен снисходительно на это хмыкает и делает шаг ближе, просовывая руки к бортикам и захватывая Чонгука ими в плен. Ни вправо, ни влево — только вглубь темных странных глаз.              — Меняю партнеров как бумажные полотенца — сразу после использования. Каждый день, иногда по два раза. И — как творческая личность — подбираю типаж под свой лук.              — Язва.              — Ну, что ты. Бабник, наверное. В лучшем случае — Дон Жуан. Так атмосфернее звучит, романтично. Или как ты там себе надумал?              Тэхен даже не давит — он вообще улыбается и мягко скользит от одного чонгукова глаза к другому. Те так красиво переливаются — неуверенные и железобетонно решительные, теряющиеся от Тэхена и совсем непроницаемые. Такие двуликие, что Тэхену жизненно необходимо считать всю информацию. И то, как они чернеют от взгляда на него, о многом ему говорит.              Он раньше не сталкивался с тем, чтобы «тонуть в чужом взгляде», но теперь понимает, что это такое. Почти без разницы в какой эмоции тонуть, любая сойдет за благословение. Тут ни капли лукавства, Тэхен на самом деле захлебывается.              — Ты решил завести интрижку в продолжительной командировке. Работа закончится, съебешь обратно. Или я неправ?              Чонгук жалеет о вопросе тут же — Тэхен собирает улыбку в уголках глаз и заколдовывает его своими блядскими губами, которые облизывает языком. Абсолютно хищный жест человека, который вот-вот сожрет свою жертву.              — Неправ.              Чонгук полагает, что нашел личный апокалипсис на балконе элитной высотки. Если он сейчас сорвется, то умрет от разрыва сердца, вспоминая тяжелый взгляд, так и не долетев до земли.              Его слова Тэхена еще и раздражают. Тому ли так уверенно говорить о вещах, когда на кону репутация семьи и вероятность заключения расчетного брака, которая так или иначе продавит его, как и Чонгука. У Чонгука расчет другой, но такой же безвыходный.              Чонгук, к тому же, абсолютно точно уверен, что не создан для отношений. Ну, кто на постоянной основе вынесет все его загоны — он далек от романтики, маниакально аккуратен, часто молчит, много работает и абсолютно точно не любит светскую жизнь, в которой вырос Тэхен. Он еще и мужчина, к тому же, и ему точно не простят того же, что могли бы. И воображать не нужно, чтобы представить, что когда желание, затуманившее разум Тэхена, исчезнет, тот поймет, в какого человека он вляпался.              Чонгук не готов к этому, потому что он обязательно разобьется по-настоящему, если Тэхен его оставит, разочаровавшись.              — Ничего у нас не получится, Тэхен. Давай не будем строить иллюзий. Мы с тобой друг другу не подходим.              — Так это я для тебя, получается, интрижка, Чон Чонгук?              Ничто-то Тэхена не трогает. Непробиваемый как стены вековой крепости. Он даже мягко руку Чонгука берет, чтобы просто подержать в своей, и смотрит на нее любовно, оглаживая паучьими пальцами — заколдовывая.              Борись, Чонгук, и бойся, сколько угодно. Ты все равно проигравший в этой войне.              — Я же не под венец тебя зову, — Чонгуку уже бы напрячься — Тэхен как будто Хосока посадил в свою голову, и тот измывается даже так, ментально. — И никакого «получится» и «не получится» я сейчас тебе не предлагаю рассматривать. Может быть, интрижка, может быть, нет — все можно вывернуть так, что выйдет сложно или просто. Я на тебе подвис, тебя ко мне тянет. Видишь, ты даже этого уже не отрицаешь, что тут отрицать потому что. Такой большой путь мы прошли от «еблан» и «я не буду есть твои блинчики», да? Мы можем просто попробовать.              — И что ты предлагаешь?              — В английском есть такая идиома, знаешь: You only live once, — Тэхен неспешно выкладывает слова, как кирпичи будущих железобетонных аргументов. Смотрит внимательно, урывая все тени сомнений и затапливая их своей уверенностью. — Стремление исполнять желания и получать удовольствие прямо сейчас, не отказываясь от этого ради будущего благополучия. Может быть, иногда мысли о будущем только мешают жить, Чонгук, и нужно попробовать находиться в моменте и рискнуть испытать все ощущения, что предлагает этот момент. Инфантильность ебаная, я знаю, — Тэхен еще и улыбается так широко, что откидывает себе этой улыбкой с десяток лет, оборачиваясь в подростка, совращающего старого душой Чонгука. Он готов совратиться, втюхаться по самые глубины в этого человека. — Но мы уже достаточно выросли, чтобы себе ее позволить и никого этим не задеть.              Чонгук, наверное, впустил дьявола в свой дом и в свою жизнь. У этих слов пугающий окрас и бедовая сущность. Они, как и Тэхен, не вписываются в четкое представление Чонгука о жизни.              Он, профан, о ней, зашитой в темную глубину чужого взгляда, знает не так много, как думал.              — Звучит как полнейшая глупость. Нам же не по пятнадцать.              — Будь мне пятнадцать, я бы предпочел рафинированную модель. Женщину, если тебе интересно. Мои гнусные наклонности вскрылись ближе к двадцати.              — С тех пор не было женщин?              — Были. И отдельно от парней и вместе с ними. Избегать близости из-за пола — это лишать себя половины удовольствия, которое мог бы получить. Мне потрясающе похуй — член у человека или нет. Дело вкуса всего лишь. А что касается внутренних запретов — они тоже меня сильно напрягали когда-то, — Тэхен утягивает покрытого от холода мурашками Чонгука в квартиру, а после кутает в какой-то плед, останавливая возмущения монотонной медитацией голоса, и усаживает на стул, принимаясь заваривать кофе. — У меня традиционно гомофобная семья. Вопреки распространенному мнению, развращенная жизнь богатеев — такой же миф, как обязательное наличие яхт или самолетов. Так что, когда я впервые заинтересовался парнем и выявил природу этой симпатии, то стал покорно вдалбливать себе с завидным упорством: так нельзя, нужно думать иначе, надо держаться в ебаных рамках, за поля не заходить. Есть правила, обусловленные многовековыми традициями, моральными устоями, не разрушенными авторитетами, прошлым, будущим и воспитанием.              Чонгуку страшно, что Тэхен умеет читать мысли. Просто у того такие странные глаза и от них можно чего угодно ожидать и болтает он уж больно складно — слова словно вытаскивает из чонгуковой души как блестящие кристаллы из глубин древних пещер.              — А потом я просто устал делать вид, что чужие запреты на самом деле мои. И я послал нахуй тот бред, согласно которому мне нельзя делать что-то, если это продиктовано лишь чужой маниакальной верой в незыблемость собственной правоты. Можно.              Тэхен ставит на стол две кружки, от которых исходит легкий пар, а сам садится напротив, настойчиво утягивая замерзшие чонгуковы пальцы в плен своих, усмехаясь от легкого намека на румянец, проявляющийся на чужих щеках.              Грань между восхищением и нуждой настолько зыбкая, что может исчезнуть словно горячий пар. Тэхена впервые настолько распирает от восторга и впервые этот восторг приходится сдерживать, чтобы Чонгука не спугнуть.              Но все, что тот отвечает, с легким фырканьем оглядывая напрягшегося Тэхена, так это:              — Хосок нас из-за этого до смерти заебет.              И Тэхену этого вполне достаточно, чтобы в чужом взгляде по-настоящему утонуть.              ***              Даже несмотря на то, что привилегии в отношениях они, по безапелляционному решению Чонгука, договорились не афишировать, Тэхен умудрялся транслировать всем своим поведением, что хмурая мечта всех свободных барышень в округе — благоволит ему больше, чем кому-либо до этого.              Он к нему прикасался. На людях ненавязчиво, это даже не выглядело странным и не было таким же отчаянно навязчивым, как когда это делал тот же Хосок. Тот, как правило, врубал турборежим парня с придурью и закидывался на Гука всем арсеналом своих конечностей. Повисал на могучем теле словно костлявая гирлянда и мог без всякого смущения радостно сжимать крепкие мышцы, восхищаясь крутым телом, не прекращаемо жалуясь на то, что мрачная душонка Чонгука не заслужила подобной красоты, которой он даже не пользовался.              Тэхен обходился движениями украдкой, которые в Чонгуке вызывали чувств во сто крат больше, чем когда это размашисто делал Хосок. Тот мог прижаться пальцами к пояснице, когда шел позади, невидимо для всех, но ощутимо для Чонгука задерживая пальцы, мог окольцовывать своими пальцами чонгуково запястье, чтобы сделать вид, будто Чонгука надо за собой повести. Он всегда теперь вставал рядом, если им приходилось вместе куда-то ходить (а Ким теперь, точно так было всегда, вписался в их компанию и не упускал случая помучить нервную систему Чонгука своим присутствием) и дотрагивался до Чонгука разными частями тела.              Один раз, когда Чонгук с Джином и Хо обедали в кафешке на отшибе города, тот немного задержался, а когда пришел, вместо того, чтобы просто сесть рядом, подошел к Чонгуку сзади и навалился грудью ему на спину, нагло отбирая кружку с кофе и с невинным видом здороваясь с ребятами.              Хосок подавился сэндвичем, а Джин неверяще распахнул глаза, так и оставшись сидеть с недонесенной до рта ложкой. Чонгук, который к повадкам Кима уже приноровился, не сразу понял, почему друзья уставились на них во все глаза.              — Джин, — Хо вытащил у того из закаменевшей руки ложку, чтобы картинно ткнуть в непроницаемого лицом Чонгука, а потом перевести на такого же невозмутимого Тэхена, — ты тоже это видишь?              Сокджин неосознанно кивнул. После он моргнул немного смущенно, то ли от осознания, то ли от невежества, когда понял, что на пару с Хосоком откровенно пялится на парочку, и отчаянно принялся заливать в себя чай, старательно делая вид, что ничего необычного — просто земля круглая, трава зеленая, чай горячий, а Чонгук с Тэхеном, по пророчествам Хосока, ебутся у них за спиной.              Хосок же гаденько сощурился и обвинительно покачал ложкой, точно намереваясь друзей-обманщиков заколдовать:              — Значит, либо у нас коллективная галлюцинация, либо кое-кто кое-что от нас скрывает.              — Скрывает? — издевательски уточнил Тэхен, тыкаясь пальцем в щеку Чонгука. — Чонгук, ты что-то от друзей скрываешь? — показательно сурово уточнил у невозмутимого парня, прижимаясь еще ближе и едва сдерживая подрагивающие уголки губ, вот-вот готовые сорваться в улыбку. — Не хочешь им ничего рассказать?              Чонгук бы, конечно, мог рассказать много интересного. Например, о том, что у Тэхена в базовой комплектации оказалась вшита функция трогать Чонгука все время, которое тот появлялся в его поле зрения. Особенно остро она проявлялась, когда они оставались наедине, где Чонгуку некуда было прятаться от настойчивых рук и губ. Чонгук всерьез беспокоился за свое сердце, потому что с каждым разом оно долбилось все сильнее и каждый раз сбивалось с ритма, стоило Тэхену сотворить что-нибудь немыслимое — поцеловать ребро ладони, утопить мочку в своих слюнях или лизнуть загривок.              Или о том, что Тэхен кормил его по утрам блинчиками и капкейками, самостоятельно слизывая остатки с губ и пальцев. Если бы мог, то съел бы и сами пальцы с губами, потому что взгляд в эти моменты у Тэхена становился плотоядным, а аура манила и подавляла, становясь такой же как у хищного растения, заманивающего в свои сети яркими красками и запахом, а потом уничтожавшим свою жертву. У Чонгука в эти моменты в животе крутились морские узлы, которые никак не хотели развязываться, только набухали и врастали в мягкие ткани.              Или о многочисленных историях, которые Тэхен травил ночами, рассказывая взахлеб о своей работе, любимых проектах, жизни, друзьях, родителях и увлечениях. Как прибегал советоваться с Чонгуком в вопросах дизайна, каждый раз умиляясь тому, что тот предпочитал тыкать в самые темные оттенки цветовой гаммы.              Но Чонгук боялся, что и без того отшибленные придурки, друзья бы этого совсем не пережили и поехали кукухой.              Он с серьезным видом вздохнул, прочистил горло и посмотрел на них по очереди, с намерением привлечь внимание к своим словам.              — Ладно. Будет неправильно, если вы и дальше будете в неведении. Вообще-то давно нужно было вам признаться, просто я, честно говоря, не знал, как это сделать. Это немного волнительно, я бы даже сказал стыдно, — Чонгук кинул взгляд на Тэхена, который уткнулся лбом в чонгуково плечо и что-то там вытворял своими губами, нервируя. — Короче, — Чонгук сделал длинную паузу: — я набил себе тату.              Хосок и Джин, явно ожидавшие не этого, совсем потеряли дар речи — особенно здорово выглядел опешивший Хосок, который буквально не мог подобрать слов, то ли от возмущения, что его где-то откровенно наебали, то ли от удивления, что Чонгук сделал что-то настолько отчаянное. Он на свой рукав глянул с каким-то недоумением, словно тот давно был в курсе чужих откровений и тоже над Хосоком все это время стебался.              Тэхен уже не скрывал, что сотрясается его тело от рвущегося наружу ржача. Тем более, что непосредственно был виноват в появлении на теле Чонгука незамысловатой надписи.              — Я что-то понять не могу… — ожил Хосок, что не осталось без внимания Джина, который даже ложку свою возвратил, чтобы не сидеть тупым удивленным истуканом. Получалось не очень — Чонгук с Тэхеном явно спелись и над друзьями потешались.              — Твой новый слоган?              — Выучил новое слово? — парировал Хо, впиваясь глазами в Гука, — Мой новый слоган звучит немного иначе: какого хуя эти двое ржут? Ты че, татуху на члене набил, что тебе «немного стыдно»? Почему это Ким Тэхен в курсе, а мы нет? Парные сделали? Нет, господа, этот абсурд меня до больнички доведет! — Хосок картинно откинул костлявое тело на спинку стула, прислонил руку к глазам, словно ему было больно смотреть на этот бедлам, и простонал: — Ненавижу докторов! И вас тоже!              Джин закатил глаза и с любопытством посмотрел, как Тэхен усаживается за стол, пододвигая свой стул поближе к чонгукову. Вот уж и правда было любопытно.              — Значит, татушка? — не скрывая интереса, спросил у Чонгука, который отчего-то кинул раздраженный взгляд на Тэхена и порозовел щеками. Тот сжал губы и виновато улыбнулся, но выглядел совсем невинно. Джин уже даже удивляться не мог, просто переводил взгляд с Тэхена на Чонгука и ждал каких-нибудь пояснений.              — Да. И напомните мне в следующий раз не вступать в споры со всякими мутными личностями.              Спор был провокационный, и Чонгук не упускал случая напомнить себе о том, что он последний придурок, раз повелся на тупые манипуляции Тэхена, которому только дай повод — он и не такое придумает, чтобы себя в памяти Чонгука увековечить. Невидимые узлы оплетали легкие и пробирались к сердцу, сковывая все внутренности.              Чонгук не учел еще и того момента, что любой контакт с Тэхеном для него все еще был в новинку и буквально вызывал шквал эмоций. Он и простые прикосновения-то воспринимал как прямые атаки, а от некоторых взглядов иной раз бежал прятаться в места потемнее и похолоднее, чтобы не сгореть заживо. Хорошо, что Тэхен сильно не напирал по вопросу зайти дальше — Чонгуку вполне хватало и того, что тот спал теперь рядом, буквально опоясывая Чонгука как подушку и прижимаясь горячим телом. Целуя, обнимая, опаляя горячим дыханием.              Чонгук специально понаблюдал — с другими Тэхен вел себя предельно сдержано и предпочитал держать границы.              Зато к Чонгуку примагничиваться — всегда пожалуйста.              На этом, наверное, и прогорели. Чонгук в тот день в работе зашивался — у него в последнее время, что и неудивительно, о работе в последнюю очередь думалось. Тем более, когда причина революции в мышлении сидела рядышком в чонгуковой черной толстовке (Тэхен сподобился постоянно таскать шмотки Чонгука, не встретив никакого сопротивления) и кидала на него темные плотоядные взгляды.              Каких трудов Чонгуку требовалось, чтобы сосредоточиться на работе, кто бы знал! Он даже на перекур не отрывался, потому что это вылилось бы в долгие горько-вишневые поцелуи на крыльце.              Тем более, когда Тэхен, уставая нервировать Чонгука молча, перешел к разговорам. Выяснял интимные подробности чужой жизни и делая ставку на то, что у Чонгука секс с его недолговечными партнершами был и вполовину не таким, каким мог его предложить Тэхен. Он был уверен, что и без дополнительной стимуляции интимных мест сможет довести Чонгука до одинаково постыдного итога.              — Да ладно, — Чонгук тогда сдался и откинулся на мягкую спинку кресла, окончательно расставаясь с целью закончить за сегодня проект. — Никто не способен кончить только от, ну допустим, стимуляции ног.              — Спорим?              Тэхен игриво приподнял брови, бросая Чонгуку вызов и азартно блеснул глазами — чего он хотел больше — и правда доказать свои возможности доводить людей до края, с которого только прыгать, либо просто развратить объект своего вожделения — было неясно. Но у Чонгука свербело под ложечкой бешеное желание попробовать предложенное неизведанное наслаждение. Даже несмотря на то, что он был свято уверен в провале самоуверенного парня.              Влажные и немного пьяные от возбуждения глаза Тэхена только подстегивали испробовать грех на вкус, и Чонгук бессознательно кивнул, уповая лишь на то, что он выглядит недостаточно заинтересованно для человека, совершающего подобную ерунду на спор. Но голос все равно прозвучал предательски хрипло:              — На что спорим?              Тэхен неспешно, завораживая хищными плавными движениями, поднялся с дивана и подошел к Чонгуку, у которого по коже шествовали легионы мурашек, поднимая на своем пути все волоски. Тот вжался в спинку кресла, пытаясь унять необъяснимое волнение — Тэхен пообещал, что не тронет его в том самом смысле, но то, что он делал, все равно завораживало настолько, что глаз было не отвести.              — На желание.              Чонгук, наученный тем, что споры на желание — самая гибельная из всех вещей в мире (спасибо тебе, Чон Хосок), не мог не признать, что из уст Тэхена это прозвучало, скорее, как заманчивое предложение, чем возможность заставить Чонгука сделать что-то неудобоваримое. Не подселит же тот, в самом деле, к Чонгуку в дом какого-нибудь столичного модельера или художника!              Но мысли его испарились как треклятый дым, стоило Тэхену опалить кожу щеки дыханием и опереться руками о мощные бедра, забивая все мышцы Чонгука напряжением. Как же ему хотелось Чонгука от уз собственных стен освободить и позволить испытать все, что он готов был предложить. У него спусковой крючок держался на честном слове и страхе, что Чонгук может просто испугаться напора. Он словно приручал дикого зверя, и это будоражило еще сильнее.              Чонгук проиграл еще в тот момент, когда личная головная боль стянула с него штаны, усевшись прямо у его ног и принялась мучительно медленно выцеловывать стопы, лодыжки, икры и коленки, оглаживая руками чувствительную часть бедер, так и не заходя за пределы обещанного. Тэхен шептал что-то бесконечно бредовое, горячее, сводил с ума, и Чонгука накрыло до того, что он кончил ярко и остро, пачкая ткань нижнего белья, и крепко сжимая глаза, чтобы не видеть хитрого, довольного выражения на чужом лице. Проиграл, и, наверное, был этому безмерно рад.       Кроме того, что теперь у него на ахилле красовалась маленькая черная витиеватая надпись. Она же служила вечным напоминанием великого, но прекрасного позора, в который его погрузил Тэхен.              К счастью, в этот момент в себя пришел Хосок, которого боги послали в этот мир умничать, мозолить глаза и периодически ебланить, и избавил Чонгука от погружения в эмоциональный позор:              — Тэхен на тебя плохо влияет — посмотри на себя: татушку набил, с друзьями редко видишься. Даже краснеть научился, — Хосок коротко и обвинительно покачал головой: — Что дальше? Начнешь плакать над фильмами? Надеюсь, ты набил себе на всю спину: «Гук и Хо — друзья форева?».              Хосок поглядел на Чонгука совершенно по-коршунски, собираясь драться за дружбу, если придется. Ему не хватало мазков краски на щеках и воинственного транспаранта, но настрой покрывал отсутствие атрибутики с лихвой.              Но Джин, конечно, в момент все переиграл, утыкаясь носом в разрисованный хосоковский рукав:              — Да не дергай ты! Подожди, подожди… нет, нету.              — Чего там еще нет? — возмутился Хо, поворачиваясь к тому всем корпусом. Он свою татуировку любил самой буйной любовью — настолько сильно, что на аватарках во всех возможных соцсетях и мессенджерах красовался не он, а его рука. И это не учитывая того факта, что это как правило была ладонь, складывающаяся в неприличный жест.              Чонгук с Тэхеном переглянулись и дружно вздохнули, предвкушая бурный спор. Эти двое и дня не могли прожить без обмена «любезностями».              — Нет татуировки с нашими именами. Ты что, нас за друзей не считаешь? Помнится мне, Хо заливал, что будет дружбу дружную с Тэхеном водить!              — Трепался, — обвинительно подтвердил Чонгук. — Ты сам его ко мне и заселил. Так что это ты на меня плохо влияешь.              — Гнусные инсинуации! — Хосок громко уронил руки на стол и совершенно гадко оскалился, выдавая жуткую правду, которую никто не скрывал, но и не торопился делиться: — А ты ебешься с Ким Тэхеном!              Впервые эти слова не прозвучали как вопрос. Хосок победоносно вздернул острый подбородок и с видом: «А что я говорил?» метнулся глазами к Джину, который с тихим бурчанием: «Ну ты придурок, они сами должны были рассказать», ткнул не ожидавшего подобной подставы Хосока прямиком в недоеденный куриный бульон лицом.              Надо ли упоминать, что нытье Хосока по поводу того, что они ебланы, а не друзья, продолжалось весь день и усмирить его удалось только на очередной экстренной попойке, которую собрали у Чонгука в доме. Тот под громкое хмыканье Тэхена спрятал любимый ковер, недавно вернувшийся из химчистки, и за шкирку оттащил любопытного Хосока от амфоры, к которой тот тянулся костлявыми руками, всучив тому в руки совершенно безопасный набор вещей — жестянку с пивом и маленькую цветную подушку.              Хосок обиделся и не преминул заметить, что Тэхену как-то слишком много позволительно в этом доме, многозначительно скосив глаза на паучью ладонь, покоившуюся на чужом животе, а потом принялся допытываться на правах лучшего друга, кто в их тандеме актив и удалось ли Чонгуку уже пососать чужой член.              Чонгук на этих словах залил дорогущий ламинат пивом и под дружный ржач попытался задушить Хосока маленькой подушкой. У него не вышло только потому, что Тэхен решил Хосока спасти, успокаивая Гука тем, что тому и так недолго осталось с его способностью распускать бескостный язык.              И эти милые посиделки вполне вписывались в рамки крепкодружеских, вот только Чонгук все никак не мог избавиться от мысли, что Хосок с Тэхеном скрывают от них жуткую тайну (а какой еще она могла быть, если ни один из них так и не сознался), и это вроде как вертело на хую любую из возможностей назвать того с Тэхеном друзьями. Он так и не решил, будет ли лучшим подкатить к Тэхену с ультиматумом, чтобы тот раскололся, либо просто дождаться, что все раскроется само по себе. Это пока изъедало его совсем немного, потому что погружение в какие-то поцелуйные отношения здорово сбивало со всех других мыслей и проблем, и Чонгук, поразмышляв, решил пустить тему на самотек. По крайней мере, временно.       Тем более, что вскоре на них свалилась проблема куда большего масштаба, чем Чонгук мог предположить.