YOLO

      Когда Тэхену пришлось по срочным делам отлучиться из их маленького городка, по его подсчетам примерно на пару недель, Чонгук почувствовал себя плохо и хорошо одновременно. Он даже не мог до конца описать эти неожиданные чувства — так чувствовался бы довольно медитативный хоррор, по его мнению, снятый любителем наркоманского артхауса, так как пестрил кофе, сигаретами и беспробудной работой, в которую он спасительно упал, едва за Тэхеном закрылась дверь.              Все как будто вернулось во время до Тэхена, спокойное, выверенное и правильное. В этом времени Чонгука никто не отвлекал своим присутствием (кроме Хосока и Джина, конечно, которые даже под страхом атомного взрыва никуда бы не исчезли), не смеялся бархатно, соревнуясь с вишневым дымом за место в сердце, не трепал нервы многозначительными взглядами и не обволакивал телом во сне до крамольного жара, от которого у Чонгука возбуждалось и тело, и сознание. Не делал все то, что Чонгук во времени до отчаянно не терпел.              К сожалению, Чонгук, взявший за привычку за отсутствием Тэхена раздумывать о нем беспрестанно, чтобы как-то это компенсировать, вывел, что в его мысли о выверенности въелось очень паршивое и красноречивое «но».              Спокойное, выверенное и правильное показалось ему до ужаса пустым и мертвым, а любимое одиночество, к которому он всем сердцем прикипел, как будто одичало и теперь больно кусалось диким разъяренным волком, стоило ему увидеть вторую половину кровати пустой или не наткнуться в очередной раз глазами на фиолетовое пятно во дворе. Никто не готовил ему по утрам завтраки, не размахивал намеренно пакетом с сахарной пудрой, чтобы слизывать ее после с насупленного Чонгука, не грел холодные пальцы в руках и не зажимал по углам с такими запойными поцелуями, что каждый казался первым и последним одновременно.              Это осознание его так поглотило, что он слегка потерял связь с реальностью, выдергивая себя только на очередную порцию никотина. Чонгук думал, что жизнь с Ким Тэхеном будет болезненной и неприятной, но реальность оказалась куда страшнее — она оказалась болезненной и очень приятной.              Такой, что Чонгук к концу недели пришел от себя в ужас, когда понял, что пялится на дурацкую гравюру с кроликами уже хуй пойми который час подряд, игнорируя настойчивую трель мобильного.              И он, честное слово, готов был кинуть телефон в злополучную гравюру, если это снова был Хосок, у которого возникла бешеная страсть советоваться с Чонгуком по поводу перехода на полезное питание, способов подъебать Джина и выбора между черной футболкой в белую полоску и белой в черную, и он звонил ему сегодня по видеосвязи ровно пятнадцать раз. Еще с десяток Чонгук просто проигнорировал, а количество нулей в отправленных смс приближалось к отметке, после которой проще утопить телефон, чем читать трактат о человеке без тормозов.              Однако звонит не Хосок.              — Привет, мон ами! — с вкроенным в низкий голос мягким смешком нараспев произносит Нана и немного иронично уточняет: — Ты не пускаешь меня в дом, и у меня есть два предположения: либо ты в компрометирующей ситуации, либо опять заработался до того, что не замечаешь ничего вокруг. Ставлю на второе, — смеется. Следом раздается редкий для дома Чонгука звонок, который по его просьбе сделали мягким и достаточно тихим, чтобы не слышать за гомоном мыслей.              Чонгук спешно проходит к двери, открывая ее и впуская неожиданную визитершу. Нана, постройневшая за время, которое они не виделись, и, кажется, сменившая форму бровей, отчего ее красивые глаза стали еще выразительнее, широко улыбается и держит в вытянутых руках корзинку, набитую клубникой, шоколадом и сыром, и бутылку красного полусладкого. С ними же ступает к Чонгуку, чтобы коротко обнять, некрепко, трепетно, утыкаясь щекой в грудь и счастливо вздыхая.              — Так скучала.              — Привет. Неожиданно.              Объятия непривычные и слишком хрупкие, Чонгук чувствует, что руки обвивают чужую спину автоматом, а глаза в это время скользят по двум внушительных размеров чемоданам, стоящим на крыльце. Что-то не так.              Только вот он не успевает понять, что именно, потому что Нана резво отскакивает и машет перед его лицом своими дарами, словно пытаясь заманить, отступая спиной в дом и улыбаясь плутовато:              — Ставлю сто баксов, что ты очень хотел на ужин хорошее вино и сыр, но боялся себе в этом признаться, — она задорно скидывает с себя ботфорты, надавливая кончиками на пятки, и кивает головой в сторону кухни, раскачивая блестящий каскад волос, продолжая пятиться от Чонгука спиной. — Но я-то подготовилась!              — Неужели сто баксов заранее сняла? — Чонгук исправно затаскивает тяжелые чемоданы в прихожую и следует за шлейфом насыщенного цветочного запаха, который стопорится, как и его обладательница, которая так и не дошла до кухни.              Нана стоит, раскрыв рот и смешно раскинув занятые руки, и не мигая смотрит на гравюру и, кажется, перебирает в голове номера телефонов психбольниц, потому что кое-кто, на кого она переводит ошарашенный взгляд, по всем видимым признакам сломался.              — Да, как-то с вином прокололась. Судя по тому, что я сегодня услышу, надо было брать что покрепче. И побольше.              Чонгуку очень хочется съязвить на эту тему: мол, дорогая моя, ты даже не представляешь, насколько покрепче тебе пришлось бы брать алкоголь, если бы ты услышала действительно всё, возможно, что-то из чистого спирта вперемешку с дурью и поджечь это прямо в желудке. Но даже мысленно не улыбается, потому что это мало того, что не смешно, так и вовсе может привести к сломанной психике.              Поэтому невозмутимо жмет плечами и забирает из рук Наны дионисийские дары и идет в сторону стойки, где водружает будущий ужин прямо рядом с неровной жемчужной подложкой, которая интересует вошедшую за ним девушку гораздо сильнее самого Чонгука.              — О-фи-геть! — по слогам произносит она. — Да ну нет! Ты опять спорил с Хосоком на желания и проиграл? Хотя это выглядит так красиво и… странно. Хосок бы ни в жизнь не додумался поставить сюда подобную штуку. — Нана заинтригованно разглядывает тэхенов элемент и полирует локтями стойку, прокатываясь по ней к Чонгуку ближе, практически утыкаясь грудью в серый камень, а взглядом — в обладателя черного пояса по непроницаемому лицу. — Подружку завел?              Вопрос напряжен, как сжатая пружина, которая вот-вот распрямится. Чонгук готов поспорить, что чужие губы улыбаются немного нервно, и ищет ответ во взгляде напротив, но находит лишь жгучее любопытство и что-то смутно похожее на беспокойство.              Неожиданный приезд, слишком много вещей, вопросы с подтекстом. Сомнение жрет мозг, который активно сопротивляется и выдумывает новые остроты — в целях самозащиты.              — Нет, — Нана медленно улыбается, утягивая пружину в озорство, но Чонгук не отстает в неожиданных выдумках: — Я поменял ориентацию. Так что это парень.              Нана сначала тормозит, переваривая услышанное, а потом фыркает, коротко смеется и легко бьет неудавшегося комедианта в каменное плечо.              — Очень смешно. Ты мне еще расскажи, как ты полюбил устраивать вечеринки или, быть может, бросил курить? Скажи «нет», молю, я не переживу, если ты лишишь меня своего угрюмого общества за этим занятием. К тому же — тебе это так идет, — она, запросто ориентируясь на кухне, отыскивает пару бокалов и подсовывает их Чонгуку, который щедро разливает в них напиток. Он не уточняет, что совсем не шутит, но и не переубеждает девушку в обратном. — Если это не подружка и не Хосок, тогда кто ты и куда дел моего Чонгука?              Чонгук даже не пытается спорить — у него понятие «мой» до недавнего времени лежало в полке исключительных прав на самого себя. А теперь горчит и отдает вишневым вкусом и неожиданным сомнением. «Мой», возможно, но нужное лишь на время короткой интрижки.              И здесь, между ними, совсем не приживающееся.              — Ты с какой целью приехала?              Это Чонгук нервный, или Нана действительно чем-то обеспокоена? Он смотрит на нее с заинтересованным любопытством и вспоминает, не пропустил ли какой-то звонок от родственников. Он мог, в последнее время его жизнь занимали совсем другие вещи.              Да и девушка мнется, словно впервые в жизни смущена нахождением с Чонгуком в одной комнате. И очень похоже, что пьет залпом первый бокал для храбрости.              — А я не могу приехать просто так? — игриво тянет бровь вверх и неубедительно улыбается губами — глаза остаются обеспокоенными. Чонгук с интересом наблюдает за тем, как ее глаза цепляются за новый элемент в доме. Тэхенов крючок насаживает на себя взбудораженный взгляд. В Чонгуке это рождает внезапную ревность, что-то похожее на желание распивать вино с совсем другим человеком, у которого всегда сначала улыбаются глаза, а потом уже медленно растягиваются губы, и порожденную ею прямолинейность:              — Можешь. Но ты так никогда не поступала. Поэтому я делаю вывод, что ты приехала с какой-то целью. А еще у тебя вещей больше, чем обычно. Выглядит так… — Чонгук медлит, но не потому, что не может подобрать слов, а потому что не хочет те произносить: — Будто ты приехала надолго.              Что-то хрустит прямо в животе. Это кислота пережевывает упавшие туда слова совсем другого человека, у которого с губ срывается только что-то мимолетное: бунтарское, где нужно жить моментом, а про надолго никто не думает.              Чонгук думает и оттого ему нестерпимо хочется каждый раз сказать себе, дураку, что от человека со странными глазами надо бежать. Но он, глупый, каждый раз идет к нему навстречу. Так же обычно делают все влюб…              Чонгук давится вином и переводит немного ошалевший взгляд на Нану. Та, не догадываясь о революции в чонгуковом сознании, трактует его по-своему:              — Так и думала, что ты вино за серьезную монету примешь, — она хмыкает и закусывает губу, словно давит улыбку, которая тянется от ленты воспоминаний. — Мы ж обычно пиво глушим, а тут на тебе заявка на серьезность. Чувствуешь, да?              Чонгук и кивает-то только на автомате. Он чувствует что-то немного иное, чудное, непривычное. Как такое описать вообще можно? Только вынуть сердце и показать, как оно разбухло и покрылось странными элементами. Каждый — на своем месте, только торчат так, словно вот-вот Чонгука проткнут насквозь, как лучи мутную воду. Такие чувства не передать словами, в таких только теряться, а потом находить себя заново.              Чонгуку, наверное, впервые в жизни хочется поговорить с кем-то о том, что он чувствует. Взять и как на духу выложить: там, внутри, сдохла упорядоченность. Строил он эту крепость годами, что толку-то? Развалилась от одного взгляда на красивую физиономию. Шутка жизни, очень похожая на ту, что любит рассказывать Хосок, только совсем не смешная. Повелся на ветреные слова и взгляд, обещающий намного больше, чем дает сейчас. И с Наной, с которой он очень многое раньше обсуждал, таким он делиться не хочет. Друзьям бы, наверное, такие слова только и можно доверить. Только вот Чонгуку стыдно показаться слабым и ранимым, у него даже на лице написано: репутация камня.              Камни тоже крошатся, и Чонгуку кажется, что из него все вековые закаменелости выбивают булавами вместе с воздухом. Он хочет достать Тэхена, где бы тот сейчас ни был, встряхнуть хорошенько и выбить его у себя из организма.              Хочет… просто хочет его увидеть.              — Чонгук, — Нана его замешательства не замечает. И могла бы, она ведь достаточно хорошо с ним знакома, да только сама сосредоточена на мыслях, которыми на Чонгука падает словами. Те тяжелые, словно астероиды: — Ты когда-нибудь думал о нас?              — В каком смысле?              — В смысле, что у нас могло бы получиться что-то большее. Типа, не легкая степень блядства с видимостью пары, а реальный союз?              — С чего такие мысли? — Чонгук удивленно на нее смотрит — та никогда не отличалась драматическими загонами, и потому всё это звучит пиздецки серьезно.              — Да просто подумала. Мы же классно общаемся с тобой, когда проводим время вместе. И это так странно, я постоянно стала замечать, что думаю о том, как было классно смотреть с тобой кино или сериалы и обсуждать после. Шутить, слушать музыку, пить пиво. Ну, и трахаться. Знаешь… ну, я подумала, что это были самые настоящие и приятные из всех моих отношений. Я и пришла к выводу, что, может быть, нам стоит попробовать. По-настоящему. Друг с другом и больше ни с кем.              Чонгук свое замешательство скрывает за хмурым взглядом, которым сейчас просверлит в Нане дыру.              — Я долго думала об этом, — она продолжает, смелея, потому что Чонгук не тормозит внезапное откровение, — о том, что у нас с тобой одинаковые взгляды на многие вещи. Во-первых, мы придерживаемся личных границ и умеем их обозначать, а главное, не нарушать. Взгляды на мир, на дружбу, даже на сами отношения — ты даже не представляешь, как тяжело найти человека, у которого с тобой схожее мировоззрение, — она замешивает слова в коктейль, который при других переменных Чонгук бы принял за прочную и основополагающую основу того, что люди обычно зовут любовью. Этого достаточно? Да, наверное, если добавить одинаковый сексуальный интеллект и индивидуальную симпатию к партнеру. Да, наверное, Чонгуку бы этого было бы достаточно для построения крепкой семьи.              Если бы он хоть раз подумал о них в таком ключе, то пришел бы к тому же мнению. Они похожи в своих суждениях и не зря так долго смогли сохранять даже в иллюзии отношений прочную гармонию. Пазл складывается частица к частице, и Чонгук… злится.              Неожиданно и неоправданно, отзеркаливая буйство чувств, заполонивших его внутренности.              — Ммм, — губы болезненно сминают друг друга, но не сдерживают язвительный смешок: — И разговор, судя по всему, должен был закончиться успешно.              — Что? — Нана ударяется о чужую злость. Глаза Чонгука непривычно блестят.              — Чемоданы. Ты готовилась к успешному исходу разговора, ведь так?              — Скажем так: я предполагала. Ну, ты сам подумай, мы же все равно оказались в одной лодке и неспроста так успешно изображали видимость отношений несколько лет. С чего агрессия, Чонгук? Над этим разговором кто-то давно повесил таймер — я просто его остановила. Раньше, позже, это не имеет значения. Мы уже попробовали — и у нас получилось.              — Это далеко не то же самое. И дело вообще не в том, что у нас получилось, хотя момент довольно спорный, с учетом того, что строить отношения и делать вид, что они есть — очень разные вещи, а в том, что такие вещи надо обсуждать. Ты же преподнесла это… Подожди, тебя чем-то родаки прессанули?              Чонгук ловит внезапное озарение и даже сдерживает нервный смешок: почему-то он не сомневается, что слухи о его подозрительном сожителе дошли до их родителей, и они могли принять меры.              — Блять, — Нана прикрывает глаза и стонет: — Не смотри так на меня. Я сначала чет недопоняла, когда мне мама позвонила и истерично начала втирать про какие-то твои шуры-муры, типа сплетни ходят, а потом пыталась не ржать в голосину. Ну, а затем мне сказали, что я должна проводить с тобой больше времени, чем со своей учебой, потому что цитирую: упустишь такого мужика, он же просто слишком воспитан и не хочет тебя расстраивать заявлениями о том, что хочет уже нормально жить вместе, а не портить мечту идиотки об образовании и карьере. Я пыталась сдержать прысканье и сказала, что ждать осталось вообще-то недолго — не признаваться же мне, что я уже сто лет как могла с тобой окончательно съехаться, и ездить в город только на сессии? Сколько мне там осталось-то, диплом дописать? Ну, а потом, короче, как подумала, что ты и правда упустишься, встретишь кого-то, в том смысле, что серьезно… и загналась. Мне вообще-то ни с кем так хорошо не было. И уважение, и доверие, ну и — по-дурацки, конечно, прозвучит — но даже в сексе ты как будто заботишься больше обо мне. Вроде мелочь, а так цепляет, знаешь ли. Ну, и ты друг классный, и поржать, и серьезно поговорить есть о чем… Короче, не знаю. Решила, почему бы и правда не попробовать. Чонгук?              Чонгук, который легонько приохуевает, даже не сразу находит, что сказать. А потом, оправдывая свою репутацию, спрашивает прямолинейно, потому что вывод напрашивается сам собой:              — Ты что… влюбилась в меня? Нан, свихнулась? Мы ж с тобой сколько обсуждали раз, как здорово нам быть друзьями с привилегиями. Ну, какие у нас с тобой отношения, после того как мы другими перебивались время от времени, и это было нормально?              — Было и было. Теперь-то может быть по-другому. Не страшно, что мы там договаривались, всё можно решить, я вот сама только недавно осознала… Давай попробуем, а?              Чонгук прикрывает глаза и на некоторое время теряется в мыслях — совершенно понятно, что ситуация принимает бедовый оборот. Нана ему правда нравится, но если она к нему что-то чувствует, то ни о каком сотрудничестве теперь не может идти и речи. Одно дело — изображать видимость для других, другое — играться с чувствами другого человека, не имея возможности ответить ему взаимностью. Это подло и неправильно, и Чонгуку даже мысль кажется несусветной глупостью.              Что делать со всем этим — черт его знает. Родственникам хер объяснишь всю эту ситуацию, к тому же остается Тэхен, который тоже играет с ним в отношения, смутно напоминающие начало курортного романа — Чонгуку даже смешно оттого, что он может вляпаться в того так же серьезно и оказаться в разговоре, похожем на нынешний, только по другую сторону. Почему-то он всё еще уверен, что Тэхену быстро надоест играть в хищника — а он и так почти сдался, держится только на никотине и вере в собственную непоколебимость. Она хлипкая и вот-вот упадет, как хрупкий лист от порыва ветра.              Почему же именно этот смазливый дизайнер? Что такого сошлось в его генетическом коде, что Чонгуку теперь даже думать о предложении человека, которого он знает гораздо ближе и давнее, не хочется? Неужели всё это — тяга к неизвестному и поэтому манящему, которая испарится, стоит получить желаемое? Что случится, если Чонгук впишется в эту затею всей душой, а потом останется один?              Чонгук растерянно оглядывается, рассеивая туман охвативших мыслей, и замечает Нану совсем рядом — та внезапно решает подтолкнуть Чонгука к принятию решения, едва ли подозревая о реальном выборе, который тот перед собой видит.              Тянется вперед, прижимается корпусом, обхватывает руками. Целует.              Чонгук, у которого на роду написано умереть от охуевания, на несколько секунд от такой решительности теряется, чувствуя, как что-то заученно-механическое минутным порывом заставляет его руки приподниматься, а губы дрожать.              Чонгук, у которого от поцелуя ничего внутри не замирает, чувствует, что сердце начинает недовольно напирать на ребра только в тот момент, когда внезапно поднимает глаза и упирается ими в причину своего непроходящего нервоза, который не лечится: ни никотином, ни алкоголем, ни хосоковскими выебистыми выдумками, ни даже поцелуями с другими людьми. Ким Тэхен — бог хаоса в обертке самого красивого человека, которого Чонгук встречал за свою жизнь, возможно, по совместительству маг на полставки, а иначе объяснить его появления аккурат в самые щекотливые моменты — Чонгук не может.              Сколько он слышал — неясно, Чонгук не заметил, как тот пришел, отвлеченный гомоном мыслей, которые все, до последней, так или иначе были о нем, о Ким Тэхене.              Зато в том, что он внимательно рассмотрел поцелуй, который Чонгук прерывает излишне спешно, резко отодвигаясь и отходя от нахмурившейся Наны чуть ли ни на пару метров, сомневаться не приходится.              Взгляд у Тэхена преломленный, расщепленный на нетипичный спектр злости, а губы сведены так, словно он только что засунул в рот кислую аскорбинку и никак не может ее проглотить. Чонгук не аскорбинка и по всем параметрам куда больше похож на скалистую породу, но, кажется, его сейчас этот хищник проглотит так же просто. Ему нестрашно, он просто теряется от внезапной ревности, которую ловит в острозаточенном взгляде.              И от того, как сильно на самом деле рад его видеть. Глава клана собственных элементов и бог хаоса вносит внезапное умиротворение в чонгуково пространство, когда наконец-то оказывается рядом. Это страшнее картечных поцелуев и мутных рассветных договоренностей.              В принципе, утопиться в океане кофе — идея сто из ста. Чонгук даже малодушно думает вызвонить Хосока, чтобы тот пришел и разрядил обстановку шуткой из разряда: познакомились как-то липовая девушка мрачного архитектора, с которой он спит, и парень, с которым у мрачного архитектора временная интрижка…              Всем, кроме Чонгука, будет смешно.              — Кхм, — Нана первая замечает, что непонятные гляделки этих двоих затянулись, решает разбавить молчание вопросом: — Познакомишь нас, Чонгук? — она рассматривает Тэхена, не скрывая любопытства — постороннего человека видеть в доме Чонгука ей раньше не приходилось. Человека, у которого еще и есть свободный доступ к его дому, раз зашел он самостоятельно. Тем интереснее, что Тэхен выглядит как парень из журнала мод и странно на Чонгука смотрит. На вопрос он реагирует подъемом уголка губ: Чонгуку от этого коротко движения хочется срочно закурить. Рядом с Тэхеном курить хочется всегда, а сейчас особенно сильно.              Ситуация такая абсурдная, что Чонгук желает эту показательную усмешку заклеить пластырем — дизайнеру этому наверняка до ужаса интересно, как Чонгук будет выкручиваться, а Нана даже не подозревает, в какую ситуацию поставила Чонгука.              — Ким Тэхен, — лаконично представляет Чонгук и мстительно добавляет, потому что дальше падать некуда, а язвить можно и со дна: — Друг Хосока. Нана, моя… подруга.              Друзей нынче — хоть собирай и выставляй на продажу. И все по чонгукову душу, нелюдимую и недружелюбную, словно демоны явились. Друзей не целуют, с друзьями не спят, а у Чонгука и то и то выходит неожиданно славно. Просто первооткрыватель в мире друзей.              — Очень приятно, Ким Тэхен, — Нана приветливо улыбается, а Чонгук еще немного для приличия пометавшись глазами от одного к другому, принимается «соображать на троих», так как Тэхен, судя по всему, принимает новые правила игры и не собирается изображать истерику: неспешно достает еще один бокал, аккуратно ставит его на каменную поверхность стойки, на глаз определяя равные промежутки между ним и другими бокалами и выстраивая на столе равнобедренный треугольник. Вино льет также отмерено, подстраиваясь под количество в бокалах, которое тоже приходится выравнивать. У него шпатель где-то завалялся, может, гадкое выражение на лице Тэхена тоже можно замазать нахуй? — Где Хосок вас прятал все это время? Вам говорили, что у вас редкая красота? Я почему-то не сомневаюсь. Могу я обращаться к вам неформально?              Чонгук хмуро молчит, наблюдая, как Нана утягивает Тэхена в разговорное знакомство. Тот поддается охотно, включая всё свое недюжинное обаяние, и принимается нервировать молчаливо потягивающего вино Чонгука своим невниманием — Тэхен изучил его достаточно, чтобы по каким-то косвенным признакам понять для себя, что у Чонгука внутри начинают копошиться муравьи-людоеды, когда его принимаются провоцировать таким способом. Собственно, бокал в его руке трещит по швам, а он даже сделать ничего не может, только стоять памятником самому себе и беспокойно наблюдать за тем, как Нана выясняет о Тэхене всё самое интересное, отдает дань его таланту, тут же вытаскивая из интернета всю возможную информацию, поражается хосоковскому способу вести переговоры (Чонгук на это согласно мычит в своей голове), удивленно косится на Чонгука, впустившего его погостить, а после вопроса Тэхена, давно ли они с Чонгуком знакомы, почему-то выпаливает:              — Да. Мы с ним встречаемся.              Тэхен почему-то улыбается и иронично тянет, переводя на Чонгука тяжелый взгляд:              — Чонгук не рассказывал. Столько всего скрывает… — Чонгук размышляет о том, что скрывать трупы — тоже своего рода искусство. У него вот намечается как минимум два. Три — Хосока он всё-таки закопает за компанию, потому что бог любит троицу, а Чонгук не любит вот такие ситуации. Чонгук много чего не любит, например, пятна от вина на столе или охуеть какие многозначительные взгляды от Тэхена. Особенно взгляды его раздражают.              — Да, он такой, затворник. Трупы тоже скрываешь, Чонгук? Нам стоит бояться? — шутит Нана, и Чонгук одобрительно кивает, потому что, во-первых, она правильно улавливает направление его мыслей, а во-вторых, ему как раз надо провести обряд с жертвоприношением по изгнанию из его дома нежелательных гостей. Даже если гости сами станут жертвами, обряд всё равно сработает. На этих сработает, потом на Джине и Хосоке повторит. Столько возможностей — благодать. Надо добавить в систему умного дома кнопку уничтожения всех, кто не Чонгук, сразу жизнь устаканится. — Но мы давно уже что-то большее, практически семья с Чонгуком. Вот как раз перед твоим приходом обсуждали переход на новый уровень отношений.              Обсуждали, да. Чонгука нынче только и делают, что в обсуждения перед фактом ставят, типа, получите-распишитесь, вы теперь клоун. А то, что она зачем-то Тэхена оповещает, который вроде даже прав пока не предъявляет — более чем неприятно. Ответа Чонгук своего не дал, а невербально можно прочитать, что ему как минимум заявление о новом уровне нужно переварить. А теперь почему-то еще и перед Тэхеном хочется объясниться — Чонгук такой, как он есть, и не особо за это время успел о своей жизни тому рассказать, и немного об этом жалеет, потому что слова: «Ты не так понял» всегда фонят какой-то фальшью.              Тэхен тоже ведет себя паршиво, кривит губы, смотрит требовательно и утяжеляет голос ядовитым металлом:              — Ух ты, как интересно. И до чего договорились?              — Тебя это не касается, — грубит Чонгук и тоже вплетает в голос тяжелую артиллерию. Тэхен улыбается жестче и болюче кусается взглядом, отбивая ответ неоднозначным вопросом:              — Да правда, что ли? — действительно иронично: повсюду тэхеновы вещи и его запах, во дворе машина, на подоконнике — сигареты с его вкусом, а от Наны только два чемодана и повышенная тревожность.              — Ох, Тэхен, не обижайся, Чонгук иногда бывает грубым. Он не хотел тебя обидеть, и вообще не со зла, просто такой человек, особо не любит о себе рассказывать, да и я сморозила, не подумав. Чонгук, да ты чего?              Бокал трескается так просто, словно он сделан изо льда. И даже приятно — внутри у Чонгука, как и всех людей, течет кровь, неспокойная и красная, а значит, камень вовсе и не камень, хотя вообще никак не реагирует на резкую вспышку боли. Тоже человек — и почему-то это очень больно осознавать, глядя в глаза, зрачки в которых всё шире и шире, человеку, по которому успел соскучиться так, словно не виделись годы. И накрутил себя по полной — ну, интрижка, ну и что, ну, тоже парень, ну, бросит и, может, вообще не вернется. А Чонгуку-то что, он же этого и не хотел вовсе. Ничего серьезного, так и решили. Почему же ему так хочется оправдаться — за поцелуй, за грубость, даже за собственные мысли, в которых так много вечного?              — Надо обработать, — деловито цокает Нана. — Хорошо хоть осколки крупные, так бы пришлось ехать в медпункт — Тэхен, помоги, пожалуйста, Чонгуку от них избавится, я пока аптечку найду. В прошлый раз мы доставали ее, когда Хосок пытался сделать сальто назад, он тогда пробил голову, но от больницы отказался, конечно, дурной…              Ее голос потихоньку отдаляется, и Чонгук с Тэхеном остаются наедине.              Чонгук делает вид, что ему всё равно, но под ребрами — наковальня. Решить проблему методом тупого разглядывания, увы, не получается, а потому Тэхен сокращает между ними расстояние и осторожно касается его раненой руки, приближая ту к глазам, чтобы рассмотреть степень повреждений. Чонгук всматривается в эмоции на лице Тэхена и пытается понять, насколько сильно его затронуло увиденное. То, что он до сих пор здесь, да и руку Чонгука держит бережно, немного утешает. Это глупо, но Чонгук чувствует радость от этого нелепого происшествия — чужое тепло на своей коже хочется чувствовать как можно дольше.              — Ничего страшного. Тут всего три крупных стеклышка, вошли неглубоко. До свадьбы заживет.              — Тэхен…              — Ты в следующий раз хотя бы предупреди меня, чтобы погулял там ночку где-то. А то мне не нравятся неудобства и кровопролития. Я только уточню: ты так разозлился, потому что я пришел не вовремя и обломал тебе секс или же я вообще должен был быть не в курсе? Потому что я уже тебя не понимаю, Чонгук. Мы договорились, и чтобы ты там обо мне не думал, я как-то не фанат свободных отношений.              — Ты, блять, надо мной издеваешься? — Чонгук тоже злится и руку выдергивает, потому что ему хочется ею же и пройтись по сурово сжатым губам.              — Да, — подтверждает Тэхен и резко тянет руку назад, а сопротивляющегося Чонгука прижимает телом к каменной стойке. Чонгук хмурится, сжимает челюсть и полыхает гневом, но Тэхен умело показательные выкрутасы игнорирует, принимаясь аккуратно вытаскивать осколки. — Я догадался по твоему удивленному лицу, что ты не особо-то кайфовал во время поцелуя. Я, знаешь ли, тоже с тобой целовался и реакции твои изучил, — голос смягчается. И слава богу, Тэхен на Чонгука не смотрит, потому что тот смущается, когда опускает в этот момент глаза на губы Тэхена. — Но это не значит, что мне такое нравится. Еще больше мне не нравится, что ты на самом деле ничего мне не рассказываешь, Чонгук. Я не прошу всю биографию разом, если что. Мне просто было бы приятно, если бы мы начали со всего, что касается отношений между нами. Сюрпризы стали бы менее неприятными. Я всё.              Он отходит неожиданно, отбирая свой голос, похожий на падевый мед, и тепло, без которого Чонгук замерзает. Даже неосознанно тянется следом, да только ничего не успевает — возвращается Нана и принимается суетиться, обрабатывать рану и настаивать на бинте. Это разве важно? У Чонгука до сих пор хреново с ровным сердцебиением — а причина как ни в чем не бывало потягивает вино и безэмоционально следит за немного суетливыми движениями девушки. Может, сердце лучше ему залатает?              Вечер по накатанной скатывается на дно — никто не удовлетворен исходом.              Нана заканчивает с манипуляциями и внезапно тушуется, поднимая на Чонгука неуверенный взгляд — Чонгук так ничего и не ответил ей по поводу предложения, а поцелуй был прерван неоднозначно, и получается, что Чонгук оттолкнул ее только из-за Тэхена, а не из-за того, что хотел. А может, и хотел, да только не успел.              — Так… ну, жизнь мы тебе спасли, — она улыбается и переводит взгляд на Тэхена, который умело изображает дружелюбие. — До меня только сейчас дошло. Это же твои, — она тычет пальцем в жемчужную посудину и ведет головой в сторону гравюры и всего остального. — У тебя отменный вкус, — Тэхен смотрит на Чонгука и кивает. — Впервые вижу, чтобы Чонгук не избавился от лишних вещей. Я даже начинаю ревновать.              Тэхен неоднозначно фыркает, а Чонгук чувствует, как злость наполняет его по новой. Поймет ли Нана теперь, обозначив свои намерения, если он ей во всем признается? Чонгук не уверен, а потому молчит и пытается не раздавить еще один бокал. Да только как тут успокоишься, когда все только еще больше запутывается:              — Кстати, Тэхен, — Нана заговорщески понижает голос, — до меня дошли слухи, что вы с Чонгуком очень… близки, — она многозначительно тянет брови вверх, явно намекая на сплетни, которые ей донесли, и складывая дважды два. — Правда, все почему-то, уверены, что Чонгук развлекается тут с какой-то девушкой-моделью. Ну, если отбросить тот факт, что большинство вообще считает информацию уткой. Мы всё-таки говорим о Чонгуке.              — Здесь было бы уместно добавить: мы же говорим о Ким Тэхене, — уточняет Чонгук. Он и сам бы не поверил в этот нелепый слух, получи он исходные данные. До сих пор не верит, а потому смотреть на Тэхена каждый раз волнительно.              — Ну, да, вы оба хороши, — хмыкает Нана. — Слить инфу в желтую прессу, что ли? Озолочусь.              — Сядешь, скорее, — уведомляет Чонгук, почему-то уверенный, что семейство Ким тщательно следит за подобного рода информацией. И не вмешиваются, потому что как и Чонгук считают, что дело безнадежное.              Не такое безнадежное, как ситуация с грядущей ночью. Шутки, может быть, и смешные, да только заяви Нане Чонгук сейчас, что пойдет спать с Тэхеном, это практически прямо подтвердит все домыслы. Поговорить-то им надо, да вот только как всё вывернуть в свою пользу? У Чонгука от нервов стучит в висках, и он немного смазанно смотрит на Нану, когда Тэхен отлучается покурить, потому что она подходит ближе:              — Слушай… я, может, переборщила сегодня, но выгонять-то ты меня не будешь? Вряд ли у родителей не появится вопросов, если я заявлюсь посреди ночи к ним с вещами.              — Нет, конечно, оставайся. Моя комната в твоем распоряжении.              — В моем? Я надеюсь, ты присоединишься ко мне, — улыбается она игриво, да только что-то всё равно выдает в лице напряжение. — Или мне стоит бояться конкуренции, хах? Шучу. Ты же подумаешь над моим предложением? Представь, как обрадуются родители, если мы наконец-то объявим о свадьбе?              Если бы злость можно было представить в виде человека, то Чонгук бы стал монстром-убийцей. В том числе охотящимся на себя самого, неспособного разрулить ситуацию парой правдивых слов. Безвыходных ситуаций не бывает, да только бывают те, из которых выходить страшно из-за последствий.              Чонгук убивает себя никотином, но всё равно не умирает. Тэхен на него смотрит вдумчиво и неопределенно, словно ожидая ответных действий. Если честно, то признаваться ни в чем не хочется — только зарыться руками в каштан волос и затеряться губами в щеке по-тошнотворному романтично. Чонгуку хватило две недели без Ким Тэхена, чтобы привязаться к нему еще сильнее. Ким Тэхену хватило две недели, чтобы не оставить Чонгуку ни шанса выбраться из этой ситуации без потерь.              Ветер треплет тэхеновы каштановые вихры, его глаза обращаются к небу. Чонгук опускает щит — вздыхает, занижает голос никотином, рассказывает сухо и по делу: и о семье, и о договоре, и о внезапной смене курса отношений. Капитулирует? Тэхен встает ближе и словно разделяет с Чонгуком бремя его пространства. Наверное, поэтому после откровений становится легче.              Становится легче, потому что Тэхен улыбается — сначала морщинками глаз, а после уже губами — а затем замерзшие пальцы Чонгука засовывает в свои карманы вместе со своими руками. Там тепло. И там, в ответном взгляде, тоже. Настолько, что у Чонгука поднимается температура тела, и оно предательски горит, не желая поддаваться голосу разума.              Ты жертва и добыча, Чонгук. Ты влюбился не в того человека. Ты оплошал.