YOLO

      Если бы люди умели убивать смехом, то Чон Хосок, заявившийся утром в охолостевшую квартиру Джина и нашедший там на неудобном диване Чонгука, стал бы амбассадором этого убийственного тренда.              — Щас, погоди, я проржусь и уточню. — Хосок на самом деле заливисто ржет и, слава всем недобродушным нынче богам, расплескивает кофе не в чонгуковом доме. Джин с равнодушным видом кидает видавшую виды тряпку, которую берет с журнального столика, прямо в лицо Хо, который наконец-то затыкает гогот, выплевывая изо рта серую ткань. — То есть в эти выходные у тебя запланирован семейный ужин, на котором будет присутствовать липовая девушка и ее родители. Та самая девушка, которая заявилась в лучших традициях к тебе домой с талончиком на брак, а там уже живет Тэхён, с которым у тебя, по твоим же словам и нашим скромным наблюдениям, мутные отношения, и которого твои родители настойчиво позвали на вышеупомянутый ужин приглашенным гостем, дабы познакомиться со звездой дизайна, а на деле — чтобы убедиться в отсутствии между вами вышеупомянутых мутных отношений и претензии на разрушение липовых отношений, про которые они не знают и лучше знать не должны?              — Я тебя ненавижу. — Чонгук с разрешения хозяина курит прямо в помещении. Он не спал — под глазами караулят усталость темные круги, а рука, держащая сигарету, подрагивает.              — Я еще не закончил. Так ты сбежал из собственного дома, оставив там Нану и Тэхёна наедине?              — Ты зачем его впустил? — интересуется Чонгук у Джина, который мастерит что-то типа завтрака: подгоревшие яйца мажет зеленым соусом, потом кладет на кусок подозрительно подпорченного хлеба, а сверху выкладывает потемневший и скукоженый лист салата. Нюхает, морщится, смачно ругается, выкидывает в мусорку вместе с куском зеленого сыра и прокисшим молоком из холодильника и заказывает доставку.              — Он сделал дубль ключа и не хочет мне отдавать. И хочу напомнить, что ты тоже приперся ко мне посреди ночи с мороженым, сигаретами и мрачным лицом и захватил в плен мой диван и мои чипсы. Ладно, ты хотя бы одет по-траурному, а этот… — Он осуждающе смотрит на гавайскую в попугаях рубашку Хосока, а потом скользит взглядом по канареечным шароварам и носкам томатного цвета.              — Я даже не знаю, как назвать эту стадию дружбы. — Хо игнорирует любые попытки выбить себя из колеи доёбистости.— Но с учетом всей полученной информации мне всё равно надо послать вас нахуй. Да, тебя, Чонгук, тоже. Ты как выкручиваться будешь?              — Я сказал, что Джин страдает и ему срочно нужна моя помощь.              — Ага, ни разу не подозрительно звучит, все так сразу и поверили, особенно Тэхён, — язвит Сокджин и добавляет: — Я бы на твоем месте рассказал всё Нане до того, как вы соберетесь на ужине, и она приведет туда священника, не уведомив тебя. У твоего отца есть ружье, я напомню, если ты забыл.              — Вау, после четвертого брака ты наконец-то кое в чем прозрел, — язвит Хосок и насмешливо хлопает в ладоши, игнорируя закатанные глаза. — Я не думал, что когда-нибудь это скажу, Чонгук, но я согласен с нашим недалеким туговатым влюбчивым другом с абсолютно отсутствующим чувством стиля. Вся эта история может свернуть в отрицательную сторону.              — Ты это затеял, — обиженно бурчит Чонгук, тушит сигарету и заворачивается в кокон пледа, пока Сокджин пытается Хосока задушить. Выглядывают только воспалённые глаза и нахмуренные брови, а голос становится приглушенным из-за ткани: — Не надо было его ко мне селить, я знал, что это плохо закончится.              — Плохо? — тянет Хо и как-то по-особенному, совершенно, по мнению Чонгука, пиздец как многозначительно и обидно улыбается. Словно так много хочет сказать одной этой улыбкой и этим пронизывающим до самых глубин взглядом. Как у него получается быть таким бесячим всё время жизни, Чонгук бы знать не хотел. Он просто караулит собственное сердце, у которого сбоят ключевые механизмы. — Кому плохо-то?               Классические вопросы с подвохом от Хосока вызывают раздражение. Тем более Сокджин, заподозривший, что Хосок намеренно выковыривает Чонгука из кокона, перестает пересчитывать хосоковы кости и оборачивается на зарытого в пледе друга, вперив в него задумчивый взгляд. Многозначительное парное молчание раздражает Чонгука куда сильнее — он шепчет едва различимое: «Придурки…» и с головой ныряет в свое убежище.              Ныть про то, что горькие в этом мире не только сигареты и кофе, хочется нестерпимо. А еще и Чонгуку за эту мысль приходится пожертвовать всем своим самообладанием и буквально раздробить мышление и выстроить заново, он думает о том, чтобы найти Тэхёна. Найти его и крепко к себе прижать. Обнять практически чужого человека, который в щепки разбил чонгуков вековой щит, по собственной воле в трезвом уме и здравой памяти. Крепко. Чтобы добраться до чего-то там в душе у этого человека, что сможет вырвать с мясом воспаленный нерв внутри у Чонгука.              Пиздец.              Чонгук так и попросит написать на своей могиле после скоропостижной смерти от шока.              — Пиздец, — почему-то жизнерадостно проговаривает вслух Сокджин и сообщает: — Я сказал Тэхёну, что ты у меня, чтоб он не волновался. Хороший он парень, — зачем-то добавляет под протяжное мычание, раздающееся из-под пледа, и воротит нос от смешливо поднятого большого пальца Хосока. Тот тоже почему-то веселится, не поддерживая хмурые настроения, которые пропагандирует Чонгук, и шлепает до холодильника Джина, спрятанного подальше от чужих глаз в недрах кухонной зоны, чтобы от нечего делать провести там основательный осмотр. Дверца открывается после того, как он сильно бьет по ней всей ладонью. — Я сначала о нем думал как о самовлюбленном в доску нарциссе, если говорить по правде, но он оказался ничего таким, общительным.              — Ты это понял после того, как он тебе бар пополнил дорогим бухлишком под предлогом дружественной миссии или после? — насмешливо интересуется Хосок, вытаскивая из холодильника половину огурца и засовывая в рот.              — Напомни, почему мы дружим? — Сокджин сначала рыпается вступить в язвительную перепалку, а потом смущенно опускает глаза и формирует кислую физиономию: Хосок, зажавший меж зубов огурец, словно сигару, с совершенно умопомрачительным выражением скепсиса на лице вытаскивает из недр холодильника фотокарточку Джина, на которой тот стоит в обнимку с уже бывшей женой.              — Хэй, у меня есть ответ на этот вопрос. Ты заморозил фотку? Это какая-то сложносочиненная метафора чувств? Леденцы выкинул, а ну, признавайся?              — Отъебись.              — И пусть у меня небольшой круг друзей, зато все мы долбоебы, — резюмирует Хосок, дожевывая огурец. Дверцу холодильника отбивает со стуком, чтоб наверняка закрылась, костлявые руки складывает вместе, смотрит придирчиво и прищуренно и явно думает, до кого доебаться первым. Выбирает, конечно, Чонгука, потому что у того на роду написано прикончить Хосока и потому что тому нужнее: — Вставай.              — Нет. — Чонгук плотнее закутывается в плед, совершенно по-детски протестуя. Он бы и язык показал, дай ему волю, но что-то ему подсказывает, что хосоков запас шуток от этого только пополнится. Тем более, что это всё равно не поможет — Хосок решает взяться за дело основательно: на чонгуков кокон наваливается всем своим костлявым телом и начинает искать самые слабые места на торсе для точечного удара указательными пальцами. Чонгук шебуршится и легким движением колена скидывает оборзевшего Хо на пол. Тот даже не обижается — только смотрит на чужое возмущение, красующееся на вылезшем из кокона лице, и закидывает руки за голову, безмятежно поднимая глаза на выкрашенный в серый цвет потолок.              — Знаешь, то, что ты постоянно обороняешься от мира стеной — не делает тебя привлекательным, — философски изрекает Хо.              — А я и не хочу быть привлекательным. Я хочу, чтобы от меня отвалили, — парирует Чонгук.              Он вздыхает и садится на диване, который жалобно скрипит. Поправляет подушки и ровненько складывает плед.              — У тебя разваливается диван, потолок выкрашен в серый цвет, холодильник закрывается, только если его как следует ебнуть, а еще прожженные от окурков обои. — Чонгук пристально смотрит на Джина, который пустые бутылки из-под коньяка складывает в большой темный пакет. Где-то среди завалов мусора он находит маленькую коллекционную машинку и, бросая пакет вместе с бутылками, любовно принимается стирать с нее пыль пальцами. — Не уверен, что я на месте твоей жены всё это бы выдержал.              — Давай еще поговорим о проблемах, — тянет Джин бровь вверх. — Типа: серьезно? У тебя дома карантинная чистота, отвечаю. И я еще не говорю о твоих сожителях во множественном числе.              — Хорошо, что у вас есть я, — вещает Хосок, радостно подскакивая на ноги, когда слышит стук в дверь — звонок ожидаемо не работает. Забирает бумажный пакет с едой, заглядывает внутрь и разочарованно и возмущенно оборачивается к Сокджину: — Салаты? Минералка? КУРИНАЯ ГРУДКА? И ты, брут… Нет, ну вы меня доконаете! Нам надо серьезно поговорить!              — А ты умеешь? — язвит Джин и забирает из рук Хосока пакет и фотку, которую тот до сих пор держит в руке. Первый отправляет в холодильник, а вторую, кинув недолгий взгляд, бросает в черный мусорный пакет следом за горой бутылок.              — Да это прогресс! Наш мальчик вырос, — Хосок хохмит, хлопает в ладоши и резюмирует: — Надо устроить в эту честь вечеринку! Идем к Чонгуку.              — Ни в коем случае.              ***              Конечно, они оказываются в ближайшем супермаркете в ближайшее время.              Пока Хосок резво утаскивает Сокджина собирать вечериночный набор, Чонгук останавливается и кивает меланхоличному парню-кассиру. Тот молчаливо здоровается в ответ — и Гук тихонько хмыкает про себя, двигаясь вглубь маленького супермаркета. Этого парня он знает уже два года. Тот работает в ночные смены каждые понедельник, среду и субботу, примерно раз в два месяца красит волосы в новый цвет и никогда не улыбается, в отличие от других работников. У него на шее коряво набит скелет рыбы, а в ушах болтаются сережки-черепа разного размера. Чонгук внезапно понимает, что тот ему крайне нравится своей особенной стабильностью.              С этой мыслью он шагает к дальнему стеллажу, где находятся упаковки с кофе. Он тянется рукой к нужной пачке, когда слышит голоса друзей, доносящиеся справа от себя:              — Я нашел рамен два по цене одного, ТАЩИ СЮДА ТЕЛЕЖКУ, закупимся на целую жизнь! — орет Хо и тут же добавляет: — ТУТ ЕЩЕ АПЕЛЬСИНОВЫЙ СОК ПО АКЦИИ. Я В РАЮ!              — Стоит ему сказать, что там еще его любимое пиво по распродаже? — Еще один мужской голос заставляет Чонгука замереть с протянутой к кофе рукой: Тэхён мягко смеется.              Тэхён мягко смеется, а Чонгук чувствует, как внутри ковыряется смехом влюбленный демон. Откуда он тут взялся, и почему Чонгук начинает нервничать в квадрате — вопрос хороший, но ответа на него никто, конечно же, не дает.              — Нам тогда придется грузоперевозки заказывать, — включается в разговор Джин и тоже хмыкает.              — Только посмотри, — Тэхён всё еще смеется, смех у него приятный, низкий, Чонгук прислушивается, даже не понимая зачем, замирает и бессознательно шарится глазами по полкам, совершенно ничего перед собой не видя. — Не он ли орал о том, что отныне — только полезное питание? А теперь берет рамены и соки…              — Давай запишем это на камеру и будем ему потом показывать? — хихикает Джин, намеренно повышая голос.              — Эй, я вообще-то ВСЁ СЛЫШУ, вы, гнусные ублюдки! — Хосок, кажется, ничуть не зол, потому что его голос полон энтузиазма. — Только попробуйте что-нибудь вытворить, у меня на вас компромата полный интернет!              — Ебаная неженка, — по-доброму хмыкает Тэхён и внезапно оказывается прямо рядом со стеллажом с кофе и, собственно, рядом со всё еще зависающим Чонгуком, едва в него не врезаясь. — Оу, привет. — Он останавливается близко, и Чонгук резко отворачивает взгляд от полок и смотрит прямо на него.              Кто ж знал, что это такая роковая ошибка, даже несмотря на то, что у них мутные отношения? Чонгук вот нет, а оттого и теряется. И пакет с кофе почти теряет, в последний момент заставляя себя крепче схватить его рукой. И свое бы непонятное чувство схватить и также сжать, чтобы не рыпалось. Но тут никак — Тэхён перед ним ведь материальный, близкий, до черта красивый.              Чонгуку вот что интересно: всегда ли теперь при виде Тэхёна так сильно будет биться сердце?       — Ну, как ты? — спрашивает тот мягко, заглядывая в глаза. Улыбка у него немного смущенная, а в глазах такие искры — вылетят и всю куртку к чертям спалят. Она любимая у Гука, ему жалко. Наверное поэтому он неосознанно делает маленький шаг назад, от греха подальше. А Тэхён хочет еще что-то сказать и, судя по виду, подбирает слова. Не успевает.              — Вы похожи на маньяков. — Из-за угла появляется Хосок. У Чонгука дергается глаз — тот стоит с охапкой пачек рамена в руках, под мышками зажаты пачки с соком. — Че застыли, лучше бы помогли, столько всего еще взять нужно!              — Что тут происходит? — Следом из-за стеллажа выходит Джин и тут же врезается в Хосока. Рамен и соки валятся на пол, Тэхён с Чонгуком синхронно начинают смеяться. — Блять, Хо, что ты тут колом застыл!              — Смотреть надо, куда идешь, блин, всё из-за тебя рассыпал! — бурчит Хосок, опускаясь, чтобы поднять свои сокровища. — Один без глаз, другие маньяки, сплошная катастрофа, а не друзья!              Джин по классике закатывает глаза, разглядывая Хосока, и с тяжелым вздохом тянется за раскиданными пачками с соком.              — Зачем набирать полные руки, ты дурак? — сетует он, вертя в руках пачку сока. — Всегда одно и то же. Мозги и руки у тебя дырявые. Тележку для слабаков придумали?              — Ну, я-то конечно бы всё унес, если бы не ты. Обязательно каждый раз в меня врезаться? У тебя проблемы со зрением, проверься.              — Слышь, бессмертный, я щас тебе так всеку, что вообще видеть не сможешь!              Внезапно ему в лицо прилетает раменом, а потом начинается стандартная потасовка — Хо и Джин кидают друг в друга пачками, ругаются и ржут одновременно.              Чонгука отвлекает от кринжовой сцены касание к запястью. Он снова смотрит на Тэхёна.              Тому абсолютно нет дела до друзей, которые в шутливой перепалке чуть-чуть переходят границы. Он крепко сжимает чужую руку и также крепко вцепляется взглядом в глаза Чонгука. И что там видит, спрашивается? У него только план из тысячи пунктов по жизни и вселенская усталость, как ему бороться со сжигающими дотла искрами в чужом взгляде?              — Ты его сейчас раздавишь. — Тэхён улыбается мягко, словно смотрит на себя глазами Чонгука и сам заворожен своей улыбкой, а на непонимающий взгляд тычет пальцем в чонгуковы руки, которыми он стиснул кофе слишком сильно, до грани разрушения.              Тот ойкает и расслабляет пальцы, а затем вертит пачку так и сяк, словно перед ним стоит сложная задача. И правда, так сложно — у него кофе и сигареты и тысяча пунктов, по которым надо и так нужно идти, но для этого придется отодрать от себя руку и чужие глаза, глядящие неотрывно. Чертовы амбассадоры пожаров, а не глаза.              — Давай я заберу. — Рука Тэхёна тянется к кофе, а Чонгуку кажется, что в этот момент из груди вырывают сердце, с корнем, и забирают себе. Он даже не сопротивляется, когда Тэхён мягко тянет его к кассе, на выход. Из ступора его выводят голоса друзей: Хосок с Джином, всклокоченные, но довольные вываливают на кассу свою добычу.       Хосок не упускает случая побалагурить, а потому обращается к меланхоличному кассиру:              — Мне еще мятный орбит и новых друзей, я своих потерял.              — Пробейте убогому по скидке, надо же как-то помогать тем, у кого не все дома, — отпускает шутку Джин и подходит к Чонгуку с Тэхёном.              — Ты че доебался-то, я не пойму? Иди до Гука доебись, ему нужнее, смотри — завис.              Чонгук даже отбиться нормально не может — Тэхён слишком рядом и всё еще держит его за руку и, возможно, вызывает в Чонгуке то самое чувство, которое он всю жизнь отрицал в силу своего рационализма — бабочки в его животе кусаются и хотят получить желаемое. Они бессмертные, судя по тому, сколько раз Чонгук их пытался убить всеми возможными способами, и могут вырасти в драконов, если подсыпать им искры.              Тэхён подсыпает — он ни много ни мало склоняется к чонгукову ухо и сообщает тихо, чтобы больше никто не услышал:              — Давай сбежим?              Чонгуку даже страшно: он-то хотел сбежать от Тэхёна, а не вместе с ним, но почему-то вместе — звучит намного желаннее. И легче легкого: когда Джин уезжает с Хосоком на его старенькой камри, а Чонгука даже никто не спрашивает, почему он движется в сторону пафосной машины Тэхёна. Она беспокоит Чонгука своей броскостью ровно также, как и ее хозяин, который хранит в бардачке вишневые сигареты, а в глазах — безжалостные искры. У Чонгука дрожат руки, и весь он — сплошной нерв. Курить можно, а умирать — нет. В машине, рядом с Тэхёном, он ощущает себя практически дома.              Пространство с выставленными по полочкам деталями расширяется до страшного фиолетового монстра, пропахшего вишней. Если бог пиздеца существует, то это его час славы, честное слово, Чонгук бы пожал руку, если бы она не дрожала так сильно.              — Ты думаешь вслух, — тихо посмеивается Тэхён и на Чонгука смотрит слегка иронично. У него снова это выходит — править балом. Сатана, не иначе. Затащить необщительного Чонгука в максимально некомфотное пространство с самыми нетипичными составляющими и заставить думать, что это норма — выходит потрясающе. Ни у кого до этого не получалось. А Чонгук знаком с Хосоком очень давно, уж он-то со всякими методами воздействия успел столкнуться.              Но тут другое — тут гребанные нахер искры в глазах. Долбанный дизайнер, глядящий мягко и пронзительно этими самыми темными глазами в распотрошенную им же душу и чего-то ждущий. Хоть плачь, хоть рычи, а всё равно обзавелся и бабочками в животе и язвой заодно. Нравится? Конечно, Чонгуку вообще теперь кажется, что он всегда был фанатом бдсм, просто об этом не знал. Только вот вместо того, чтобы привычно ультимативно выдохнуть в лицо: «уёбывай из моей жизни в смысле насовсем» он нервозно упирает язык в нёбо, раздумывает и полируется изучающим взглядом.              — Я написал Сокджину, что мы вернемся завтра. Он забрал телефон у Хосока и пообещал мне, что твой дом останется целым и невредимым. И девушку твою пообещал занять. Думаю, что со вторым пунктом проблем точно не будет…              — Она мне не девушка.              — То есть за дом ты не переживаешь? — Чонгук бы эту мягкую иронию из чужих глаз выколупал вместе с огнями, да только… толку-то? Не переживает он, даже, может, и не переживет вовсе эту ночь, смысла смотреть так далеко нет никакого. Если всё же выйдет, то он обязательно закинется валерьянкой, кофе, сигаретами и морфием, перед тем как переступать собственный порог. Возможно, возьмет с собой топор, кислоту и что-то из крепкого алкоголя.              — Ммм, — неоднозначно хмыкает и всё же сдает с потрохами своё волнение — апгрейдит пространство между ними, включая радио. На Тэхёна смотрит вскользь, чтобы не поплыть окончательно. Песня как назло звучит романтичная, вызывающая тень чужой насмешливой улыбки. — Когда ты успел спеться с Джином?              — Ну, пока ты меня морозил, я с твоими друзьями активно взаимодействовал.              Как у него это получается — бесить словами и нежно смотреть одновременно — Чонгук даже выяснять не хочет. Просто потому, что глупо и низко поддаваться на такую тупую доебку. А так он бы его в клуб-тех-кто-идет-нахер к Хосоку отправил, у него тоже, что ни действие, так и хочется следом втащить.              Только вот Тэхён не унимается, а у Чонгука, похоже, где-то на лбу написано крупными буквами: должен сесть за преднамеренное убийство, пожалуйста, подсобите.              — Скоро и с родителями твоими познакомлюсь… Отношения-то у нас развиваются, не находишь?              — Нахожу, что ты оборзел.              — Да я просто как тебя вижу, у меня немного крыша едет.              — Триггерю?              — Нравишься.              Чонгук знает — комбинация из слов, которой владеет он, всегда будет проигрышной в разговоре с Тэхёном. Всё время, что бы он ни говорил, вытаскивает лишь дурака. По-дурацки бьется сердце, так раздражающе неритмично, в сбитом ритме подстраивается под Тэхёна, который весь как сплошная насмешка над чонгуковой упорядоченностью. От кривой улыбки до руки в браслетах, аккуратно ложащейся на бедро и начинающей мягко его поглаживать. Мурашки тоже расползаются хаотично, и Чонгук давит в себе желание поймать их все и усадить в банку.              Сколько таких банок, собранных после встречи с Тэхёном, он хранит в закромах души, и не перечесть. Целый погреб, на века вперед запасов хватит. Вопрос в том, могут ли портиться чувства или же они настаиваются с годами — остается незаданным. Тут как повезет.              Нравишься. Нравишься. Нравишься.              — Ты не обязан этого делать.              — Этого? — Бровь ползет вверх, рука по бедру вниз, сердце Чонгука ворчит, остро реагируя на тревожную ситуацию, и не может определиться: гнать ему сильнее или всё же замереть и прислушаться к чужому близкому дыханию. Вишня, легкий парфюм и кожа ударяют в нос внезапно, а глаза Тэхёна светят искрами слишком близко, чтобы надеяться на какой-то шанс на спасение. Он добивается чего-то или просто… добивается? Чонгук, честное слово, боится что-либо спрашивать конкретно.              Крыша едет от неопределенности…              …и просто от близости.              — Ужин с моими родителями. — Чонгук отслеживает уходящую в иронию улыбку, но почему-то находит заинтересованность. Тэхён прислушивается, потому что решает, что происходит что-то важное и давить на Чонгука будет слишком, либо ему просто надоедает паясничать. — Тебе необязательно на нем присутствовать. То, что они настаивают, ничего не значит.              Тэхён задумчиво склоняет голову и размышляет с полминуты, разглядывая Чонгука словно диковинного зверька. Рука его неосознанно замирает в одном месте, пальцы едва-едва поглаживают ткань, но Чонгук остро чувствует каждое микродвижение и так, словно никакой преграды в виде джинсов нет и в помине. Какие преграды? Это так близко для Чонгука: в одной машине, с одним на двоих запахом; и сердцебиение рваное и громкое тоже — одно на двоих. Там, позади, уже так много близости, но здесь, глаза в глаза, всё равно до черта волнительно.              Нравишься. Нравишься. Нравишься.              — А ты, Чонгук? Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?              Так и говорит, ввинчиваясь взглядом: с тобой.              Чонгук бы и выколупал из себя уйму насмешек на тему того, что с ним уж точно никуда ходить не надо, потому что звучит это вообще не так, а что-то по типу: тебя пригласили в мою семью, парень, ты сам по себе, просто источник компромата, очень некачественный и заведомо проигрышный, потому что доверия к такому источнику — ноль. Потому что мало ли что болтают, но поверить в существование связи между Чонгуком, у которого р-е-п-у-т-а-ц-и-я, и Тэхёном, который м-у-ж-ч-и-н-а, крайне сложно.              Но Тэхён всё время Чонгука пронзает своими острозаточенными словами словно кольями и не оставляет ему ни единого шанса на ответный удар.              Куда и зачем — неважно, вопрос ведь только с кем, и ответ на него почему-то складывается поразительно однозначным:              — Да.              Чонгук бы еще посмеялся над Тэхёном (а может, над собой) — вопрос смешнее оттого, что он уже буквально пошел за ним по первому зову с крайне некомпетентным описанием того, чем они планируют заниматься, сбегая от друзей — но у него от смеха остался только огрызок: Тэхён полыхает глазами, больно сдавливает бедро, а второй рукой притягивает Чонгука к себе, чтобы крепко поцеловать.              Чонгук бы и поцелуем это не назвал: Тэхён словно с катушек съезжает, вгрызаясь в чужие губы с таким усердием, словно хочет проглотить сначала их, затем язык, а после и всего Чонгука. Он мычит что-то неразборчивое, а после резко поднимает перегородку между ними, вслепую, не отрываясь от чужих губ ни на секунду, нашаривает кнопку под сиденьем, отодвигает Чонгука и залезает к нему на колени, выбивая из груди протяжное мычание.              Чертовски близко и горячо и не так как раньше. То есть — вообще Чонгука не жалея. И себя тоже нет: когда чужие пальцы немного робко лезут под тэхёнову футболку, тот тихо стонет в поцелуй и ползет дорожкой мокрых поцелуев к шее. Чонгук даже дышать нормально не может, у него в груди цветут пожары, а кожа, словно ужаленная десятками медуз, полыхает и остро реагирует на каждое касание. И ему смерть как нравится эта тэхёнова отзывчивость на его прикосновения.              Нравится до срыва тормозов.              Тэхёна он рывком притягивает ближе, тот резко скользит по бедрам, сорвано выдыхает и утыкается губами в изгиб шеи, чтобы точечно Чонгука ранить протяжным отчаянным поцелуем. Что-то шепчет — не разобрать, в ушах бухает молотом пульс, а в салоне остроромантическая музыка усложняет ситуацию, превращая ее в критическую. Чонгуку кажется, что Тэхён тихо вторит словам песни, выжигая на его шее что-то про: «вечную любовь» и «сойти с ума», но думать не получается, потому что Тэхён медленно двигает бедрами вперед и шепот превращается в стон, а тот перерастает в очередной глубокий поцелуй.              Чонгук по-настоящему себя теряет — тонет — когда даже не задумывается о том, насколько всё это неправильно. Он просто поддается окружающему мороку и вплетает пальцы одной руки в тэхёновы волосы, притягивая того еще ближе, а второй скользит по чужому подрагивающему бедру, ныряя в большую дыру и прикасаясь к горячей, покрытой мурашками коже.              — Ты сводишь меня с ума, — шепчет Тэхён, напирая бедрами и прикусывая хрящ на ухе, а следом скользит горячими пальцами под черную футболку. Под черную черную черную стену Чонгука, у которого не осталось ни одной внятной и трезвой мысли, только чужая недальновидная пропаганда, буквально прописанная на его теле.              Живут здесь и сейчас, да, одним моментом, в котором жизни больше, чем у Чонгука накопилось за все предыдущие годы. Концентрат его топит, возможно, именно сегодня и именно здесь он и сдохнет от переизбытка чувств, но всё, что ему надо, это снова услышать хриплый стон и почувствовать, как отчаянно бьется чужое сердце по реберной броне.              Тэхён не скрывает, как ему нравится, когда Чонгук ощутимо пересчитывает ребра, выслушивая стук сердца, а потом нежно касается пальцами груди и возбужденных чувствительных сосков.              — Сводишь. Меня. С ума, — отчаянно и пораженно, прерываясь на выдохи, повторяет Тэхён и что-то проворачивает такое с креслом, отчего Чонгук буквально валится назад и оказывается придавлен сверху горячим тяжелым телом. Ему эта тяжесть почему-то доставляет проблем больше, чем всё, что происходило до этого — просто размазывает от наплыва чувств и этой короткой очереди из поцелуев, от рук, которые везде, и хриплого голоса, въевшегося в кору мозга.              Слишком — Чонгук не железный, у него крыша едет оттого, сколько много в нем поломалось. Сколько много он получил от этого мужчины, который целует и трогает его так, словно Чонгук самая дорогая драгоценность в его роскошной жизни.              Он не выдерживает, он Тэхёна притягивает к себе близко, окольцовывает руками и чувствует, как смешиваются их сердцебиения в единую конструкцию, у которой нет ни одного имени, но слишком много смыслов. Обнимает. Прикрывает глаза и утыкается носом в каштан волос, затягиваясь дозой наркотика куда более сильного, чем никотин.              И куда более разрушительного…              …Звонок мобильного Чонгука заставляет обоих вздрогнуть и, честное слово, он на самом деле убьет Хосока, если у него хватило совести потревожить их в такой момент. Достать телефон выходит не с первого раза, приходится унять дрожь в пальцах и заставить их подчиняться и, минуя изящные изгибы Тэхёна, попытаться вытащить устройство из узкого кармана. Чонгук на самом деле не собирается отвечать, просто хочет выключить телефон нахер, но на экране высвечивается имя: «Мин Юнги», и это почему-то тревожит его так, словно тот может явиться по его душу и арестовать за непотребства, которые они здесь только что вытворяли.              Но ситуация не такая и смешная, ведь Юнги никогда не звонит просто так.              — Чонгук, привет, — капитан начинает говорить сразу, как вызов принимают, — нам надо встретиться и поговорить.              Голос его звучит сухо и однозначно, словно он вот-вот разрежет пространство и явит перед ними темные, въедливые глаза, глядящие прямо внутрь.              — Юнги, привет. Я занят, давай пот…              — Это касается Тэхёна. — Упомянутый отрывается от чужой груди и внимательно прислушивается, перенимая чонгукову сосредоточенность. В голосе у Юнги словно зашита мина, которая вот-вот взорвется. Она беззвучно тикает и заставляет всё пространство кипеть от напряжения. — Ты должен это узнать.              Чонгук на Тэхёна смотрит и видит всколоченные волосы, искусанные вспухшие губы и что-то похожее на пару синяков на шее и тоже хочет Юнги сказать: ты знаешь, мне и того, что я уже знаю, достаточно, чувак, я и это не вывожу, но опрометчиво молчит, вынуждая капитана форсировать принятие решения.              — Сейчас, Чонгук.              — Ты уверен, что это настолько срочная информация, которая не подождет хотя бы до утра? Юнги?              — Убийство для тебя достаточная причина?              Тиканье застывает. Мина взрывается там, где и должна.