YOLO

      В участке холодно. Воздух пахнет угрюмым предчувствием, растворимым кофе и сигаретами — вишневыми и горькими. Стены еще более шершавятся под желтым светом лампочек. Те периодически сбоят и вносят смуту в напряженное пространство.              Чонгук не спеша затягивается, медленно моргает, а после кидает взгляд на Тэхёна — тот расслабленно сидит на соседнем стуле, таком же твердо-неудобном, как и у Чонгука. Он тоже сжимает губами сигарету и тоже прикрывает глаза, но иначе, по-хищному, словно их выражением вот-вот пойдет прокалывать людей точно шпагой. Этот Тэхён совершенно отличается от того Тэхёна, который целовал его недавно в машине, так, словно Чонгук — его личное отчаяние. Ошеломительно, по мнению Чонгука, и чертовски горячо. Так, что после их объятия его жизнь поделилась на до и после — и после давит и ширится, вынуждая Чонгука пристально смотреть сквозь рыхлую сумятицу дыма в воздухе на Тэхёна, который немного улыбается и так спокоен, что, кажется, вот-вот кого-нибудь разорвет на части. Как струна, натянутая до предела.              Чонгук от этого хмурится и переводит взгляд в противоположную часть помещения — там, облокотившись бедрами о край стола и скрестив руки на груди, стоит Юнги, на лице у которого застыло выражение высокомерной ублюдочности и: «Я кое-что знаю, что может разрушить твою жизнь», которое часто встречается у хороших полицейских. А рядом с ним сидит Чимин.              Тот выглядит особенно спокойным в их четверке (будто бы они устроили соревнование), неотрывно глядит в окно, где можно рассмотреть в отражении всю комнату, и помешивает в белой, похожей на тысячу других таких, кружке растворимый кофе. Запах травит помещение дурным предзнаменованием, как и то, что рука, держащая кончик посеребренной ложки, заметно подрагивает. Чонгук сводит факты воедино и делает мысленное предположение, что Чимин не смотрит в их сторону намеренно, чтобы не сорваться. Юнги, напротив, намеренно буравит профессиональным взглядом, точно раздевает, чтобы добраться до мыслей и каждую из них обнажить и выложить на страшный суд.              Чонгук рискует предположить, что Юнги догадывается о природе отношений между ним и Тэхёном. И даже больше, чем он сам. Это так странно, тем более что он сам понятия не имеет, что они нынче вчетвером делают в полицейском участке и почему ему кажется, что идея подобного ночного рандеву полностью провальна.              Впрочем, с появлением Тэхёна в его жизни — всё идет не по плану. Как сейчас, когда он совершенно напрасно, по мнению Чонгука, разбивает затянувшееся молчание провокацией:              — Потрясающе. Всегда мечтал провести романтический вечер в полицейском участке. Наручники в программе будут? А можно еще раз под замком посидеть? Или будем молчать о своих желаниях…?              Чонгук точно знает, что ровный голос капитана полиции Мин Юнги, лишенный каких-либо эмоций — верный признак того, что он хочет свернуть тебе шею.              — А. Парень, да у тебя проблема.              — Разве? Вроде бы по одному моему звонку этот участок тут же прикроют без разбирательств. Парень. О таких проблемах можем поговорить.              Чонгук помнит, что Тэхён не особо разбирается, он сразу либо нападает, либо агрессирует в защите. Он бы пошутил, что у Тэхёна есть только один комплекс в арсенале и тот ракетный, но точно знает — Юнги угроз не боится, только дерзко гнет свою линию и роет вглубь. Чонгук имеет привычку привязываться к неправильным людям и чувствует острое желание поправить неровно стоящий по отношению к его тэхёнов стул. Поправить стул совсем не та проблема, о которой говорит Юнги, обращаясь скорее уже к нему, Чонгуку, продолжая морозить Тэхёна взглядом:              — Романтический вечер?              Парой слов поставить вопрос так, чтобы доебаться до самого нервирующего Чонгука состояния, у капитана получается очень просто. Он сходу попадает в мишень, Чонгук не успевает остановить быстро брошенный на Тэхёна взгляд и фиксирует этим точность попадания вопроса. Юнги теперь смотрит прямо на него — лицо его при этом выражает такую степень задумчивости, которую можно трактовать от: «Серьезно, что ли» и до: «Ну, я как бы это знал».              Что куда интереснее — рука Чимина дрожит сильнее, кончик ложки звонко бьется о кружку, и он коротко смотрит на Чонгука, хмуря брови. Вопросов, по классике, больше, чем ответов. Чонгук, которого это многозначье, повисшее между ними гроздьями, заебывает вкрай, отвечает Юнги вопросом на вопрос его же тоном, ровным и острым:              — Убийство?              Это-касается-Тэхёна разворачивает пружину напряжения на полную.              Это-касается-Тэхёна в каждом из вопросов, и Чонгук уверен, что ответа он знать не хочет ни на один из них. Черта с два ему понравится хоть что, произнесенное поздним вечером в полицейском участке. А кому да?              Юнги почему-то медлит с ответом. Долго смотрит на Чонгука, редко моргает, руками сжимает край стола и решает в своей голове какую-то сложную задачку. Из пучка на затылке выбиваются пряди и маятником покачиваются в такт мигающим лампочкам. И, видимо, на фоне окружающего стресса капитан выдает такое, отчего у Чонгука глаза лезут на лоб:              — Чонгук, дружище, я тут осознал, что тебя этот разговор не касается…              — Юнги, ты охуел? — справедливо уточняет Чонгук и даже отрывается от спинки стула, чтобы степень шока выразить действием. Практически истерика, клыкастая и яростная, долбит по вискам еще более внезапным: если это касается Тэхёна, то и меня тоже. Чонгук метит в авангард умалишенных, но всё равно падает тяжелым взглядом на Юнги. Между ними теперь общее прошлое, многолетняя поддержка и — Ким Тэхён. Намеренно такое не придумаешь. — Ты сам меня вызвонил, я напомню. Даже не думай теперь слиться.              — Да как-то не получается не думать, понимаешь? С тех пор как вот этот, — он тычет пальцем в Тэхёна и тихонько на того скалится, — персонаж появился у нас в городе, творится сущий пиздец! И кабы дело закончилось обычным выпендрежом, сплетнями и стремлением этого лемминга-камикадзе-Хосока выделиться, я бы сюда не лез, мне оно не сдалось, честно. Но посмотри правде в глаза, Чонгук: мы все пришли к тотальному, бесповоротному уничтожению порядка. Господин невъебенный, высокопоставленный, охуеть какой известный наследник Ким Тэхён по просьбе отшибленного задрота приезжает в маленький городок, селится у местного затворника, в первый же день устраивает драку с самым спокойным человеком в городе, а может быть, и во всем мире, и всё это чертовски сильно взаимосвязанно одной-единственной штукой, которая тебя, Чонгук, очень сильно заденет. Я этого просто-напросто не хочу. Поэтому да, признаюсь, что откровенно лажаю и переобуваюсь в моменте, но прошу сейчас как друг: уйди.              — Нет.              Чонгук чувствует на себе изучающий взгляд Тэхёна. Тот факт, что он остается спокойным в откровенно хреновой ситуации, бесит Чонгука куда сильнее, чем все слова Юнги вместе взятые. Да и правда, что такого необычного? Всего лишь один несанкционированный романтический вечер, который внепланово заканчивается в полицейском участке. А на повестке собрания — обыденная тема убийства, в котором точно кто-то из присутствующих замешан.              Типичный вечер одного Ким Тэхёна, не иначе.              Только вот Чонгуку нихуя не весело. Честно говоря, в рот он ебал подобные встречи. Кончики пальцев он уже практически не чувствует, так их морозит. Но эту слабость он не намерен показывать, потому что и так ощущает себя уязвимо среди присутствующих. И это не чувство, а самая настоящая петля, которая затягивается на его шее с каждой секундой всё сильнее. Тревожность перестаёт быть в арсенале эмоций Чонгука экзотикой. Этот апгрейд ему даром не нужен.              Как и нотка искренней жалости, проскальзывающая в хищном тоне Юнги:              — Тогда заранее извини, я как-то не подумал… что… ты-вы… короче, не хотел я тебя втягивать. То есть хотел, конечно, но не в ситуации, когда… блять. Ну как это сложно, чёрт его дери, а!              Смешно, конечно. Человек, который в любой другой ситуации смог бы переспорить дьявола, не находит слов, чтобы выразить мутную природу отношений, которая, видимо, пугает не только Чонгука, но и каждого, кто с ней сталкивается. Точнее, всех, кроме Тэхёна и Чимина.              Только если тэхёново спокойствие высокомерно и стабилизировано, то от Чимина несет могильными ветрами. Потрогаешь — и окажется шершавым как наждачка.              Голос его звучит словно бедовое поветрие.              — Может, уже перейдем к делу?              Чонгук думает, что Чимин сильно волнуется. Он не копается в психологических связях, просто судит по себе, а себя он очень хорошо знает: как сейчас, когда подавляет тревогу, планирующую перетечь в истерику, тем, что отслеживает неправильные вещи в пространстве: на столе подопечных Юнги неровно раскиданы какие-то бумаги и канцелярия, в углу коряво свалены два стула, один на другой; на подоконнике две пепельницы-банки, полные окурков, и коробочка с недоеденной китайской лапшой, которая вот-вот свалится с края; папки с делами выстроены на полках как попало и тревожат своим разноцветием; магнитные держатели на большой черной доске для записей, которая немного криво висит на стене, прицеплены кое-как, и ебанные лампочки мигают с рваной непериодичностью, отчего Чонгук хочет выкинуться в окно, но он просто прижимает замершие пальцы ближе к ладошкам и путается взглядом в пространстве. Если приглядеться — то он одна сплошная тревога, вот-вот готовая соскочить с неудобного стула.              С Чимином также. Его мнимое спокойствие компрометирует нервозность позы, периодически сбоящие выверенные действия и рассеянный взгляд, который не может зацепиться за что-то конкретное. Он неосознанно таскает ложку из стороны в сторону и ею же — скоро кого-то из присутствующих прикончит.              Юнги кидает на него мрачный взгляд, хмурится и отходит от непривычного для него скользкого разговора к деловой последовательности фраз.              — Три года назад Ким Тэхён убил человека.              Чонгук почему-то думает, что в этом кино кто-то перепутал реплики. Разве к таким вещам не подводят плавно, так, словно запускают в комнату едкий дым, который постепенно травит, а в главный момент — притупляет эмоции и разум? Никому нет дела до гуманности, Чонгук проверяет по ястребиному взгляду Юнги, тот просто выводит Тэхёна на эмоции.              Получается плохо. У Чонгука частит пульс, Чимин подается вперед, впиваясь взглядом в пустоту, а Тэхён всё также спокойно сидит, уравновешивая взрывной от слов воздух. Нечитаемый и как будто бы лишенный всех эмоций кроме скуки. С леностью и раздражением он долго сверлит Юнги ответным взглядом и наконец разбивает молчание закономерным вопросом:              — Это всё или спич окончен? Великий боже, я подумал на миг, что вы серьезное что-то затеяли. Нет, капитан, я не паясничаю, просто сам подумай, как-то маловато для ваших серьезных мин. Больше тебе скажу, я тоже так могу и без лишнего драматизма: вот Чон Чонгук пять лет назад утопился в реке. Мин Юнги в прошлом месяце сожрал осьминога. Что, не будет никаких воздыханий…?              — Смешно. — Юнги игнорирует тэхёнову нападку и словно пес, заметивший что-то интересное, склоняет голову набок. — Я покопался в деле, дружок, и знаешь, что интересное выяснил? Ты вроде как за решеткой должен быть. Вот прямо в данный момент и еще пару лет или около того. Интересный фокус получается, смотрю на тебя и вижу, а вроде как не должен. Расскажешь, как это у тебя получается?              Тэхён вместо того, чтобы угомониться, только разводит руками и скалится. Чонгук планирует погуглить тесты на сумасшествие, потому что его окружают одни безумцы. Он закупится как оптовый заказчик, честное слово. Два костюма клоунов закажет — Тэхёну и Хосоку, им пора менять профессию.              — Капитан. — Тэхёнова интонация точно пьяный картограф уплывает от иронии к угрозе за секунду. Набросок взгляда Тэхёна тоже неоднозначный: он располагает к ответному удару, который столкнется со льдистой сталью. Давай, если смелый.              Юнги смелый:              — Я-то на своем месте. Чего не могу сказать о твоей совести, уважаемый. Спишь спокойно?              — Как мило с твоей стороны. Да, вполне, спасибо за беспокойство.              Эти слова срабатывают как спусковой крючок для Чимина, который дергается в сторону Тэхёна, роняя кружку на пол. Пол обрастает кляксами как опухолью, а руки Юнги едва успевают грубо сомкнуться на чужом плече, оттаскивая разъяренного парня назад. Чонгук и понять не успевает, как неосознанно дергается в сторону Тэхёна — чтобы защитить…              Только там, в глубине затуманенного мозга мигает раздражающе красная лампочка: а что, если и правда… Чонгуковы разум и сердце в прямом смысле начинают жить врозь.              — Пусти меня, я убью его! — Чимин бьется в чужих руках, но Юнги сильнее, он жмет его к себе так крепко, что вот-вот треснут кости. — Отпусти чертовы руки, Мин Юнги, я хочу прикончить гребаного ублюдка!              — Ты в участке, дорогуша, следи за языком, — сквозь стиснутые челюсти практически шипит Юнги, кажется, не намереваясь никого жалеть: он ловит момент, когда Чимин в потоке ругательств начинает давать слабину, и одним ловким движением прижимает того грудью и лицом в стол. — Какая позировка… Кхм. Самосуд не в мою смену. Вот если бы тут вместо меня были пернатые, они б еще подумали, потому что маленькие-глупые. Но я, Чимин, знаю, что месть — разрушает только тебя самого.              — Пошел ты нахрен, философ недоделанный!              Чимин от бессилия стонет и прекращает вырываться, а Юнги переводит дыхание. Из его пучка выбивается всё больше прядей, на губах застывает оскал, так что он становится похожим на гангстера куда больше, чем на капитана полиции.              — Куда уж мне до вашей философии, господа. — Он вздыхает и хмуро, с ноткой усталости смотрит в окно, а затем снова прикипает взглядом к Тэхёну: — Ну, мне стоит всё сказать вслух, как ты думаешь?              — Думаю, что вы тратите наше время.              — О, ну извините. Я просто ненароком узнал, как ты в состоянии алкогольного опьянения три года назад сбил человека и скрылся с места преступления. А все видеозаписи оказались магическим образом стерты. Сказки на ночь нынче интересные, правда? Братьям Гримм и не снилось, чесслово. И вот какая штука, — замирают в помещении все, даже лампочки, — после закрытого слушания, тебя, парень, приговорили к пяти годам лишения и забрали права. Но ты здесь, разъезжаешь на своей модной тачке и вроде как перед твоим лицом не маячит решетка. Задачка на вечер, какова, а?              — Тебя ебет? — отщелкивает Тэхён.              Никак. Не. Реагирует.              Но Чонгуку уже достаточно того, что Тэхён на его прямой взгляд никак не отвечает. Это почему-то подтачивает внутреннюю тревогу сильнее всего. Тэхён же всегда на него смотрит, оценивает, наблюдает, улавливает, перехватывает, сторожит чонгуков взгляд. Ловушка, которая захлопывается, стоит Чонгуку на него глянуть.              А теперь баррикадируется отсутствием реакции и вниманием, посвященным Юнги. И хочется его встряхнуть хорошенько, насильно повернуть голову и посмотреть в темные глаза. Он так сильно Чонгука раздражает, кто бы знал, от цепочек на запястьях до дырявых штанов. Неправильный, корявый, абсолютно не такой. Реагирует не так, как надо, делает не то, что нужно, существует инородно, бесит от земли до неба, бесконечно.              И что делать-то, если он и правда человека убил? Поражение мира порядка, выкованный на чонгуковых нервах закат-апокалипсис.              — А ты думаешь, я значок ношу, потому что он красивый? — язвит в ответ Юнги и раздраженно сдувает надоедливую прядь, лезущую в глаза. Он кажется возведенным до предела. — Мне до твоей нравственности до лампочки, если что. Как и до тебя. Просто не люблю, когда порядок и закон нарушают, потому что родились с долларовой купюрой в одном месте. Усек?              Тэхён ответить не успевает, хотя и явно формирует саркастичную речь — Чимин вырывается из ослабевшего захвата и поворачивается с наполненным яростью лицом. Не лезет драться, зато наконец-то бьет словами наотмашь:              — Ты убил моего брата!              На большее его не хватает. Он учащенно дышит и выглядит так, словно вот-вот взорвется вместе со всем, что есть в этой комнате. Руку Юнги с плеча скидывает резко. Его бьет мелкой дрожью.              Тэхён реагирует на всплеск молчанием.              Чонгук чувствует, как внутри пожирает его заживо застывший крик о помощи к Тэхёну: что ты молчишь, черт тебя дери! Ему очень нужно, чтобы тот оправдался. Так обыкновенно делают люди. Но Тэхён молчит и юлит взглядом и, похоже, что уклоняется от разговора с Чимином. Тот презрительно кривит губы, словно его тошнит от омерзения.              Чонгуку внезапно кажется, что на Пак Чимине как будто впервые крошится наружная скорлупа. Привычная функция человека-бармена, человека-идеала спадает, как ненужная больше броня, и под ней оказывается что-то живое, наполненное настоящей эмоцией. Чонгук вспоминает: Чимин никогда не улыбался при нем, и дело тут даже не в Хосоке, хотя обвинить друга хочется больше всего, потому что у того в исходном коде функция доставания была встроена до всех базовых настроек и появилась до большого взрыва и всего живого. Только если подумать, Чимин со своего появления был таким — словно немного подточенным, слегка ненастоящим. Потрясающе красивый и настолько же пронзительно-холодный, словно какая-то дорогущая кукла и объект самоуничтожения. Хорошо одетый, приятно пахнущий, щедрый на емкие фразы с едким налетом цинизма — может быть, и не было ничего удивительного в том, что колупающийся во всем более-менее маложизненном Хосок прицепился к нему паразитом и пытался вдохнуть частичку своей бешеной энергетики.              Никто, конечно, не мог предположить, что получится выбить частичку безумного блеска в глазах Чимина именно в такой ситуации и именно среди таких людей, наименее подходящих для бесед по душам.              — Сядь-ка ты, — в приказном тоне предлагает Юнги, со скрипом придвигает стул Чимину и надавливает тому на плечо, вынуждая практически упасть на твердую поверхность. Он осторожничает и всё еще стоит рядом. — Так что, — снова поворачивается к Тэхёну ястребиным взглядом, в котором подавляет что-то похожее на усталость, — мне снова озвучить парочку очевидных моментов, или ты так и будешь играть в несправедливо обвиненного героя?              Чонгук почему-то ясно понимает, что дело такими разговорами придет либо к потасовке, либо — к его нервному срыву.              — Юнги, — тихо зовет он, рассматривая задрипанную сигарету — он мял ее в руках слишком долго. Он и сам помятый как сигарета, как никогда в жизни. И привлекает внимание хрипловатым ровным шепотом, похожим на ветер мертвого моря, слишком много, ровно на три пары глаз.              Словно он — утонченный английский шпион, укравший у собравшихся в комнате редкий экземпляр безумия, разделенный на троих.              Юнги приспичивает пригладить торчащие пряди, перед тем как вступить в разговор с молчавшим до этого Чонгуком.              — О, я знал, что будет нелегко. — Горестно вздыхает Юнги и притирается взглядом к Чонгуку с немым вопросом. За эту способность не пасовать, даже когда на лезвии ножа балансирует дружба, Чонгук капитана особенно уважает. — Я иногда думаю, как невовремя происходят некоторые вещи. Можно было позвонить и утром, правда.              — Всё происходит в нужное время. — Чонгук вспоминает слова, сказанные капитаном в тот раз, когда он приехал забирать из участка Тэхёна — примерно в прошлой жизни, по ощущениям. — Просто кому-то не везет. Нам, видимо, ровно в этот момент.              — Точно сказано,— хрипит Юнги и улыбается, захватывая губами ностальгию. Чонгук отмечает про себя, что подобная теплая эмоция — первая за время, проведенное в участке.              — Ты обвиняешь Тэхёна в убийстве?              — О, ну что ты. Приговор ему уже вынес судья. Я же всего лишь указываю на несоблюдение условий заключения, в которых он должен находиться. С великой радостью хочу заметить, что мы в данный момент не сидим в грязной камере в полной изоляции от мира. Иногда мне этого хочется, к слову, заебался уже терпеть всё это дерьмо.              — Допустим. Мне бы хотелось посмотреть на доказательства твоих слов.              — Чонгук… — Тэхён наконец-то смотрит на него пристально и, кажется, начинает немного нервничать.              Чонгуку бы провериться на нормальность, где-то такие тесты проводят? А то хочется улыбаться в условиях тотального пиздеца — обхохочешься от мысли, что каждый в этой комнате, кажется, хотел бы, чтоб его не было. Включая его самого. И все — из добрых побуждений.              Вопрос высокого морального порядка, который Чонгук по классике вертел на одном месте.              И он просто сильно раздражен, окей?              — Есть что скрывать? — Он классически изгибает бровь и достаточно резко смотрит на Тэхёна, который наверняка мыслями тоже откатывается в первую встречу, где между ними стояла непробиваемая стена. Прогресс охуенный, Чонгук бы сказал, что беспощадный. У него просто не получается реагировать нормально, а это слишком много значит. Для него — критически.              Для него бездна — за горечью чужих ресниц. Идиот.              И вопрос Тэхён задает тоже фатальный, рушится им словно мечом из слов, Чонгука, по доброй традиции, ни капельки не жалея:              — А что изменит-то?              Ничего…?              Вопрос в Чонгука укладывает как стога вспарывающих нутро мечей. Вспарывающих всё, от кожи до сердца — бабочек, жучков, льдистую изморозь, вековые крепости. Чонгука, который давно превратился в этой жизни в застывший риф, который не милый и не любит новых людей в своем окружении, замкнутый, немногословный и очень простой в своём устоявшемся порядке. Чонгука, который запланировал свою жизнь так, чтобы к нему не возникало лишних вопросов, и который абсолютно точно знал, что с Ким Тэхёном у него нет и не может быть ничего общего.              Чонгука, для которого есть так много неприемлемых вещей, которые Ким Тэхён собрал все разом.              Чонгука, который прямолинейный, и который именно в этом случае не может озвучить правдивый ответ на заданный вопрос.              — Я хочу знать.              Узнает он, и что?              Ну показывает ему Юнги чертово видео трехлетней давности, которое каким-то образом добыл с помощью связей в полиции, поглядывая при этом на Чимина, который снова подавляет все свои эмоции и протирает взглядом грязновато-коричневый пол, прислушиваясь к глуховатому динамику капитанова телефона. Там и запись видно плохо, только вопрос не к экрану, а к самой камере, которая наполовину залеплена грязью. И всё происходит так быстро — резкое появление пешехода на переходе, резко выскакивающая ярко-фиолетовая машина — что ровным счетом не понять ничего. Всё просто исчезает в один миг — и человек, и машина.              А потом Юнги показывает приближенный кадр, на котором видно слегка размытое, но узнаваемое лицо водителя. И Чонгук вспоминает, что первое пришло ему в голову, когда он увидел фотокарточку Тэхёна:              «Смазливый».              — Превысил скоростной режим. Скрылся с места ДТП. Сбил человека насмерть.              Наглый и непреклонный. Слегка сумасбродный и слишком открытый в своих желаниях.              — И, как видишь, счастливо живет, искалечив чужие судьбы.              Находящий для каждого предмета, слова и действия правильное место. В выверенном пространстве Чонгука оказался тоже на своем месте. Как будто бы всегда там был, вместе с вазой, ежом, посудинами и гравюрой. Руками, губами, глазами и поцелуями.              С теми словами, которые обычно не произносят вслух, а хранят глубоко в сердце.              С теми взглядами, которые страшнее любых слов.              — Та странная драка в баре подтолкнула меня к размышлениям, и я отправился разговаривать с Чимином. В ссору из-за девушки я едва ли тогда поверил, думаю, что ты тоже. В общем-то уже, наверное, все поняли, что Чимин в той аварии потерял брата. Молоденький парень, по иронии судьбы получивший за пару месяцев до этого грант на обучение от господина Ким Намджуна, который на тот момент занимал высокий политический пост в правительстве. А потом его брат, который того сбил, просто уехал с места аварии, а следом, как выяснилось, еще и на положенное ему наказание хуй положил. Дела-с.              Тэхён никогда в рамках чонгукова мировоззрения и не был нормальным, быть может, дело в этом.              Может, поэтому у Чонгука и не получается воспринимать данную информацию как нечто из ряда вон. Не получается чувствовать ненависть, как Чимин, или испытывать желание восстановить справедливость, как Юнги.              Он только вспоминает, как в последнее время стал замечать, что в доме появляются теплые перчатки. Кожаные с меховым подкладом, замшевые с черными вставками из экокожи, трикотажные с фигурным орнаментом. Чонгук, что странно, учитывая особенности его рук, перчатки никогда не носил. Более того, об их приобретении он никогда не думал. Что ему с перчаток, не дома же носить? Он же обыкновенно передвигается из помещения в машину и обратно. Зачем перчатки, к чему?              Он так и не понял, как однажды вечером застал себя за их разглядыванием. Осторожно надевал, снимал, и так долгое время в каком-то зацикленном трансе. Что-то отзывалось внутри на куски ткани, которые он держал в руках.              Страшно ли, что чувств у него тогда было больше, чем сейчас, он не знает, просто закуривает в хуй пойми какой раз подряд и наконец-то добавляет несколько пазлов в голове про Тэхёна.              Человека убил. Перчатки ему подарил.              О Чон Чонгуке позаботился. Чон Чонгука сломал.              Гений, как и было написано в карточке специалиста. Сто баллов, редкое мастерство.              А что изменит-то?              — Эта дрянь откупилась с помощью денег папочки, — в чонгуково пространство я-хочу-знать пробирается голос Чимина, — а мой брат, у которого вся жизнь была впереди, так и остался даже неотомщенным, я уже не говорю о том, чтобы живым. Возможно… если бы скорую вызвали вовремя, то удалось бы…              Юнги что-то намешивает в стакане, шипучая таблетка растворяется с ворохом пузырьков. Чимин даже не сопротивляется, просто пытается сдержать лавину раздирающих его эмоций.              Чонгук точно знает, что очень плох в утешении. Ему непонятно, как можно угомонить чужую скорбь с помощью действий или слов. Такое вообще кому-то помогает? В этом не разобраться, как и в том, почему же так чертовски страшно посмотреть на Тэхёна, замершего рядом.              В голове пузырится точно так же как от таблетки в стакане, и сквозь этот шум отдаленно долетает только капитаново предостережение: «Я не буду молчать. Завтра же начну разбираться…». Чиминово: «Ненавижу…».              И какое-то совсем неуверенное: «Чонгук…»              А нужно ли поворачиваться и смотреть? Что он там увидит на смазливом лице? Извинение? Растерянность? Целое ебаное ничего? Чонгуку же мало, да, что его выверенное пространство к черту вспороли наживую ржавым ножом? Надо — еще глубже. Немилосердно. Злым роком в оставшуюся устойчивость где-то в самой глубине, где остатки ноотропов борются с перезаливом системы.              Хосокова шутка вышла из-под контроля. Чонгука жрут чужие демоны черной безразмерной пиявкой.              А Тэхён молчит, молчит, молчит и смотрит только на Чонгука. Он уже всё сказал, правда? Всё, что имеет отношение к Чонгуку непосредственно. Тихо и оглушительно громко, с невыдуманной искренностью.              «Я не позволю тебе навредить. Они ничего нам не сделают».              А ты? Хочется спросить Чонгуку, да только у него все слова съели пузырящиеся мысли. Капитан ему под нос тоже подсовывает шипучую милосердную бурду и некрепко сжимает его плечо. Что-то ломается такое, о существовании чего Чонгук не подозревал.              Ему за себя впервые в жизни становится по-настоящему страшно, потому что его правильное место в мире теряется — и вот он один на один с пугающей неопределенностью, без узды, без седла, без стремени, купается в страшной бездне чужих погребальных глаз.              Они слишком рядом и далеко, ламповые и хоррорные. Немилосердно нежные и колюще-режущие.              — Чонгук…?