YOLO

      Хосок звонит по видеосвязи, а это значит, что Чонгуку не поздоровится. Хо опрометчиво покачивается на задних ножках чонгукова стула в чонгуковом доме, свернув свои руки в агрессивный узел и смотрит так, словно заготовил речь для будущих бурных дебатов, изображая прирожденную драмаквин вместо приветствия.              — Совесть у тебя есть вообще, а? — Хосок закидывает в рот мятный леденец, который наверняка спер из джиновой заначки, обрекая снежиночную душу друга на короткий срок избавления от страданий после того, как запасы закончатся раньше срока. — Тебя Ким еще покусал, что ли, в придачу, и ты превратился в вампира? Ты бледный и мрачный, Гуки, и лакаешь мою кровь беспробудно в последнее время!              — Кровь? Я думал, у тебя нет никакой крови, только сарказмом умеешь сочиться.              — Остротами обмениваться будем?              — Ты мне скажи. Зачем звонишь?              Чонгук буквально чувствует, как Хосок захлебывается возмущениями: у того перекашивается рот, а леденец хрустит на зубах как кости врагов.              — Нет, это ты мне скажи, из какого тебя подвала выпустили, где впаривают краткий курс по антиобщению с друзьями?              — А это ты такой смелый сейчас, потому что по видео звонишь, и я не могу навалять?              — Я вижу по твоей геолокации, что ты удрал от нас в полицейский участок.              Хосок понимает, что Чонгук через камеру ему ничего не сделает, но всё равно немного отклоняется назад, словно в попытке убежать от черного взгляда. Просто тон у Хосока заранее такой, что хочется врезать, не вдаваясь в информационную нагрузку слов — высокомерно-снисходительный.              — Только не говори, что установил мне в телефон жучок…              — Не отвлекайся, Чон Чонгук. — На заднем фоне у Хо грохочет музыка и слышны голоса. Чонгук хочет думать, что дело ограничилось только Джином и Наной. Узел из рук раскручивается, и в костлявых пальцах мелькает знакомый «элемент». — У меня есть официальное заявление, оно потянет на первую полосу завтрашнего выпуска местной газетки: «друзья, которые не смогли».              — Ежа на место верни.              — Так вот. Когда ты с Тэхёном сбежал, я по доброте душевной не стал тебя отчитывать, потому что решил, что вам не мешает проветриться и пообщаться. Ты запутался сам и всех запутал. Ты, Гуки, самый простой парень из всех, что я знал. И самый сложный. Именно поэтому мне пиздец как любопытно, что ты забыл в участке вместо того, чтобы разбираться с Тэхёном. Или с Наной. Или помогать мне утихомирить Джина — он налакался текилы и плачет под караоке. Пятая песня о неразделенной любви подряд. Радиохед гордились бы им.              Они гордились бы Чонгуком куда больше. Он усмехается этому и садится на холодную бетонную ступеньку позади участка. Здесь ветрено, и подкурить сигарету получается не с первого раза. Как оказывается, слова Хосока доходят до возбужденного мозга не с первого раза тоже.              — Нана воет рядом с ним. Кажется, ты ее сильно расстроил… Я уже думаю, что попал в какую-то секту грусти. А где Тэхён? Он один тут нормальный, как оказалось.              Тэхён за ним не пошел. Чонгук считает, что это хорошо, потому что мысли ломают ему череп, а Тэхёна в них больше всего. Господи, это смахивает на помешательство. Как будто кто-то посадил в голову злое семя, а оно росло, росло и дало свои плоды, бесовские и неискоренимые. И кусаются они беспощадно.              А сердце! Оказывается — сердце у Чонгука такое громкое и большое и всё падает и падает в хрупкие ребра.              У всего есть предел… Правда ведь?              — О, Джин! — Хосок машет другу и выдает тупую шутку: — Джин пьет джин. Ну, какие вы мерзкие, я шутить так разучусь, пиздец. — Пьяный Джин улыбается в камеру, отодвигая ту от показательно недовольной мины Хо. Тот в отместку забирает у Сокджина кусок сыра, подозрительно похожий на тот, что валялся на нижней полке холодильника Чонгука со знаменательной попойки, и начинает тот грызть.              — Чонгук, дружище, у тебя такая классная девушка.              — Не хочу показаться грубым, — Хосок оттягивает Джина от камеры за шкирку, — но ты пять минут назад плакался мне в плечо по своей бывшей жене, я сбился со счета какой. Леденцы еще не закончились, и какого, спрашивается, черта? Это что, ПАК ЧИМИН РЯДОМ С ТОБОЙ?!              Хосок визжит от шока, отпускает Джина, а затем теряет равновесие и валится назад, выражая крайнюю степень удивления. Сокджин вплывает в камеру всем лицом, открывает рот и даже тычет пальцем в экран телефона.              Чонгук оборачивается и правда видит хмурого Чимина, который кутается в серую куртку и курит. Они все однажды умрут от рака либо цирроза печени, но это всё неважно, потому что в настоящее время они больны гораздо сильнее и более глубоко. Особенно Хосок, который, поднявшийся невероятным усилием воли, валится снова, потому что Чимин, немного подумав, присаживается на холодные ступеньки рядом с Чонгуком и с некоторой степенью осуждения смотрит на чонгуковых друзей.              — Они настоящие? — наконец с сомнением уточняет у Чонгука. Ему явно гораздо легче находиться рядом с Хосоком, когда тот всего лишь актер собственного фильма и не может причинить реального вреда: тот поднимается, упирает скелетистые руки в бока и явно готовит какой-то умопомрачительный спич. Чонгук очень Чимина понимает и не только касаемо Хосока.              — К сожалению, — после некоторой паузы резюмирует Чонгук. Коктейль от лучшего бармена в городе сегодня особенный: кусающийся ветер, сгустки теней за поникшими плечами, горький сигаретный дым и сердечный стук. «К счастью», — думает про себя Чонгук, потому что без бестолкового Хосока он бы не знал, как вести себя с Чимином. После всех этих слов…              — Почему вы двое вместе, и где Тэхён? — Хосок упирает руки в бока и смотрит на них в упор. Точнее, на Чимина, конечно. — Вы его добили и приехали сдаваться с поличным? И почему вы двое выглядите так, словно только что закончили столетнюю войну и потеряли в ней все свои деньги?              — Тебя окружают странные люди, Чон Чонгук. — Чимин игнорирует Хосока, но и на Чонгука не смотрит, его больше занимает Джин, который на заднем фоне камеры находит злополучного ежа и принимается его внимательно разглядывать. Возможно, что «странные» и «ебанутые» — одно и то же, просто Пак Чимин очень тактичный молодой человек.              — Это проклятье отшельника, — Чонгук отшучивается и ненадолго теряется — господи, он так устал от потери ориентиров, от бесконечного беспорядка одних и тех же мыслей, от страха и тревоги — и такого простого и отстраненного, по-простому человеческого разговора у него так давно не было. Кто бы знал, что именно с таким собеседником он почувствует себя самую малость лучше.              Просто дышать спокойно с каждым днем всё труднее. Бестолково и тупо теряются все смыслы, а Чонгук-то, если по правде, не такой и робкий, чтобы принимать устройство таких вещей, но он всё еще думает о том, как жалко будет, если ебучий еж, которого Джин безалаберно вертит в руках, разобьется.              Если выбирать себя, по заветам Хосока, то какова вероятность, что в сухом остатке останешься с разбитым сердцем? Мысли кусаются беспощадно.              — Эй, вы меня игнорируете что ли? — Хосок возмущенно пыхтит в камеру, поднося телефон практически к кончику носа. — Чонгук, ты-то куда охуел? Я всё Тэхёну расскажу!              Чимин закуривает еще одну. У него такие красивые пальцы, что можно сразу на обложку. И губы красивые. И сам он — невероятной красоты человек. А взгляд — что-то в этом взгляде давным-давно сдохло…              — Так это правда? — хрипло интересуется он.              — Что?              — Про тебя и Тэхёна. Вы вместе?              Вау.              Чонгук и не знал, что на свете бывают такие головокружительные вопросы. Вы вместе, Чонгук? С этим потрясающе красивым столичным дизайнером, который, возможно, убил человека? Вместе? Совместный вечер считается? А если их было так много, что он уже не помнит, когда был один? А эти тэхёновы элементы? Разговоры до утра? Вишневые сигареты? Твоя податливость и покорность? Твоя очарованность? Он сказал — будем сейчас, в моменте. А ты и поверил, да? Сейчас — вы вместе? А потом он без тебя уйдет насовсем? А ты, ты, после сегодняшней ночи, сможешь ответить на этот вопрос?              Ответить на этот впервые прямо заданный вопрос Пак Чимину? Сможешь, Чонгук?              — Вместе?              — Я не знаю, — Чонгук отвечает честно, но достаточно того, что это не «нет».              Чимин это тоже понимает и замирает на некоторое время, разглядывая его сквозь дым, а потом едва заметно кивает, отводя взгляд. Чонгук думает — разочаровывается. И сам он, оказывается, тоже. Ему так плохо не было со времен большой ссоры с семьей, когда он отказался от будущего в военных структурах и выбрал творческую профессию. Но только теперь иначе. Разочароваться в себе страшнее, чем разочаровать других.              — Мне жаль, — говорит едва слышно.              — Мне тоже, — отвечает Чимин.              — Да вы издеваетесь! — кричит Хосок и трясет камеру телефона, явно желая потрясти кое-кого другого. — Почему только я понимаю, что происходит что-то странное?! Джин, ты только посмотри на них, сидят возле участка, Тэхён хуй пойми где, ведут странные разговоры, еще и меня игнорируют!              — Это как раз неудивительно, — замечает Джин и смотрит на парочку более осознанно, пока Хосок пытается одновременно удержать телефон и влепить ему щелбан. — Но, Чонгук, дружище, ты просто обязан со всеми поговорить, знаешь. И Нана, и Тэхён, они молодчины, и ты тоже. Просто… всё сложно.              — «Просто всё сложно»! — передразнивает Хосок. — Гениально! — по классике язвит Хосок и немного высокомерно смотрит на Сокджина. — Сколько в тебе? Три, четыре бутылки? Он алкоголик, товарищи! А вы, — худощавый палец осуждающе тычет в экран, — даже не представляете, что я вам устрою при встрече!              Чиминово лицо искажается в такой вид, словно он никогда из дома не выйдет во избежание встреч с Хосоком. А вот Чонгуку даже дома теперь спасения нет, его территорию нагло оккупировали, и он боится и даже уверен, что дело закончится шантажом. И всё же…              Всё же за всей этой хосоковой бестолочностью и дурниной кроется беспокойство.              — Выдыхай, Хо, — ровно говорит Чонгук, мертвецки рафинированной интонацией заворачивая гайки собственной тревоге, — мы просто курим. Звезды здесь особенно красивые.              — Возле полицейского участка? — недоверчиво уточняет Хосок.              — Всё красивое, когда видишь это в последний раз, — подает голос Чимин, и кажется, что Хосок вот-вот потеряет сознание. Тот даже свой недоверчивый тон откладывает до лучших времен и едва ли замечает в чужих словах скрытый смысл. Чонгук замечает — у него что-то жуткое зреет между ребер: на короткий миг он представляет, что несколько минут назад видел Тэхёна в последний раз в жизни.              Представить не получается.              Представить — слава всем жестоким нынче богам — не получается.              — Так вы приедете. — Хосок уходит от концепции вопросов, считая, что эта модель себя изживает. Наверняка ему просто страсть как интересно, что происходит по ту сторону камеры и почему это происходит без его участия.              Джин за каким-то чертом снимает с себя футболку и закидывает ее как удавку на шею Хо — отчасти его понимает каждый, кто хоть раз с Хосоком общался, но вопросов всё еще намного больше.              — Дурак? Они не приедут.              — Это еще почему? — возмущенно сопит Хосок и пытается отцепить от себя назойливого друга. Сокджин хмельно улыбается и только сильнее захватывает того в плен.              — Потому что ты безнадежен, дубина.              — Это в тебе джин говорит? Отцепись от меня, я не Алладин! — кричит Хосок и вступает в карикатурную битву: Чонгук с Чимином переглядываются, а потом происходит то, что заставляет Чонгука принять скоропостижное решение о завершении разговора: Хосок в процессе перепалки случайно хватается за ручку у ящика в столе и тянет тот на себя, а спустя несколько секунд с восторженным видом вопит: «ЭТО ЧТО У ТЕБЯ НАРУЧНИКИ, ЧОН ЧОНГ…».              Тишина звучит предельно постно.              И так ужасающе, как будто вот-вот наступит та самая пресловутая буря. Наручники — это быть может и забавно, но Чон Чонгук отчетливо понимает, что забава может запросто защелкнуться на чужом запястье. У него под рукой ровненькая очередь из сигарет, выложенных друг за другом в идеальном порядке.              — У тебя ОКР или что-то вроде? — спрашивает Чимин. И даже кажется, что в обычной жизни он замечает куда больше, чем показывает на самом деле. — После ваших посиделок в баре за столиком всегда всё оставлено ровно. Я имею в виду бутылки, салфетки, тарелки. Никогда такого раньше не видел. Я думал, прикол какой-то. Особенно после одного раза, когда обнаружил пентаграмму, выложенную из пробок…              — Это дело рук Хо, — хмыкает Чонгук. На вопрос он не отвечает, да и Чимин этого не ждёт. Он просто… тоже отвлекается от бури внутри. — Он хотел бы с тобой дружить.              — Зачем ему это надо?              — Понятия не имею. Думаю, что его просто бесит, когда он кому-то не нравится.              — Тогда у меня для него плохие новости…              Чонгук внезапно понимает: Хосок что-то знал с самого начала.              Чем можно шантажировать человека, подобного Ким Тэхёну? Да еще по такой тупой причине, как приезд ради захолустного проекта? Чем-то настолько репутационно компрометирующим, чтобы тот подорвался и в моменте, без минимального количества нужных вещей, приехал к ним город. Возможно? Да, если ты знаешь, что этот человек вообще не должен находиться на свободе.              Чертов круг замыкается, а друга, вскрывшего этот ящик, хочется хорошенько встряхнуть. Зачем — вопрос прекрасный и абсолютно бессмысленный. У Чонгука этих вопросов к себе больше, чем можно передумать за всю жизнь. Одно абсолютно точно понятно — виноват ли Хосок во всех чонгуковых бедах или нет, но с тех пор, как появился Тэхён — всё изменилось.              Настолько, что Чонгуку даже оборачиваться не надо, чтобы узнать, кто стоит позади него и буравит спину тяжелым взглядом: ему за шиворот как будто ссыпают мурашки и те разрастаются в огромную чувствительную корку. Ножевое ранение, чума, война, голод и всё прочее меркнет и бледнеет перед тяжестью до невозможного красивых глаз. Гребаный фатум.              Чимин оборачивается первым: ровное выражение на лице тут же сменяется на холодную маску. Он поднимается, случайно задевая ровно выложенные сигареты и ломая конструкцию. Чонгук пару-тройку секунд с тянущим чувством смотрит на разрушения, а затем встает следом, оставляя хаос нетронутым.              Ким Тэхён похож на монстра из сказок, который явился по их души. Гребаный. Нахрен. Фатум. Хаос, который оставил и продолжает сеять этот человек в душе Чонгука, не исправить и не выложить в ровную линию.              Что-то внутри скулит и мечется в поисках утерянного контроля. Что-то такое вросшее в Чонгука и тяжело переносящие изменения. Морозит пальцы, долбит болью по вискам, сворачивается удавкой на шее.              — Ким Тэхён, — Чимин кидает бычок в урну, а затем долго на Тэхёна смотрит, — мне не осталось, что терять.              «В отличие от тебя» — остается неозвученным, но Чонгук понимает, что имеет в виду Чимин.              Тэхён отгораживается от них дымом, который смешивается со звездным небом, и легонько жмет плечами. Одинокий фонарь подсвечивает круги под его глазами и немного пофигистичное выражение лица. Ким Тэхён, как и прежде, ничего кроме собственного достоинства и непоколебимости не транслирует. И смотрит, так смотрит на Чонгука, что хочется, чтобы удавка на шее затянулась.              И слова Чимина обрастают болезненными шипами, о которые, как Чонгуку кажется, ранится только он. Ты слишком долго притворялся бесчувственным камнем, парень, вот тебе водоворот эмоций, постарайся продержатся как можно дольше, окей? Не думай, не думай о том, что было бы куда правильнее уйти вслед за Чимином.              Но он — вкопанный идиот.              — Чонгук, — нарушает тишину Тэхён и, вопреки ожиданиям, не делает ни шага навстречу. Не давит и не настаивает — выжидает, Чонгука хорошо изучив. Не оправдывается, не прячется и не пытается излить душу, просто смотрит с немой просьбой, застывшей на дне зрачков. Какого черта он это придумывает, Чонгук не знает — в такой темноте разглядеть что-то в чужих глазах невозможно. Но почему-то именно об этом и думает: Тэхёну, застывшему и бессильному, бесконечно сильно хочется его сейчас удержать рядом.              Это поможет, Чонгук?              Невыносимо, пиздец как сильно, хочется послать всё к черту, сесть в машину и уехать в неизвестном направлении. Ах да, машина-то у них сегодня одна на двоих, тэхёнова. Ярко-фиолетовая, такая же безумная, как ее хозяин. Сигареты, кстати, тоже одинаковые, вишневые. Чонгук уже и не помнит, когда курил другие. Что там еще? Если он сейчас сцепится с крючка звездоцветного взгляда, похожего на жидкий валиум, то от тоски и грусти его перекорежит так, как будто раздавит пресс.              Только как Тэхёну объяснить, что он не готов сейчас перенести исход разговора? Не готов принять, не готов соскочить, не готов осудить. Он просто сойдет с ума.              Просто сойдет с ума, если Тэхён дернется в его сторону.              Чонгук умеет слушать и умеет доносить своим мысли, но сейчас ему приходится полагаться на тэхёново знание его поведения — он просто пошлёт его к черту. Насовсем. И ради чего тогда всё это было? Чтобы Хосок спустя пару лет смог пошутить на тему постыдного чонгукова романа со столичным дизайнером?              Наверное, поэтому Чонгук отворачивается и уходит — чтобы тэхёново «нужно попробовать находиться в моменте и рискнуть испытать все ощущения, что предлагает этот момент» не закончилось так быстро.              Тэхён его не останавливает и вообще никак не реагирует. Только Чонгуку чудится, что у того поникают плечи и гаснут в глазах звезды.              ***              — Гуки, милый, передай мне лайм.              Чонгук выпадает из оцепенения и со своего места на подоконнике, которое он занял около часа назад и успел с ним срастись, тянется за спину, где в шаткой бамбуковой миске лежат яркие лаймы и лимоны.              Он берет в руки один, самый крупный и зеленый плод, и передает матери, Чон Харе, которая готовит какое-то навороченное блюдо на ужин. На рабочей поверхности стола уже свалены три банки с томатным соусом, острые перцы, салат-латук, рыбный соус, зеленый соус сальса, ткемали и целые тазы с нарезанными индейкой и тертым сыром. Лайм безжалостно препарируется ножом, а потом отправляется в скворчащую сковороду.              Чонгук, вышедший из короткого оцепенения, заново привыкает к неисчислимому количеству шумов и яркости пространства — он полагает, что дизайн-проектом родительского дома занимался Хосок с бандой мексиканских гномов. В теплом интерьере очень много желтого и оранжевого, а еще повсюду развешены всякие декоративные штучки и натыкано такое количество растений, что можно очистить воздух маленького государства.              Чонгук отвлекается на созерцание помятой пачки с сигаретами в руках. Она довольно уныло вписывается в окружающее пространство. Впрочем, как и он сам.              — О, нет, только не здесь! — Хара замечает взгляд сына, направленный на сигареты. — Эта штука далеко не так крута, как кажется, милый.              — Мам, мне не пятнадцать. Это просто зависимость, ничего такого.              — Бросай это, детка. Дживон знает отличную психологическую группу, они работают с такими проблемами. Всё безопасно и анонимно.              Чонгук некоторое время изучает мать глазами, но ничего ей не отвечает. Возможно, не стоит рассказывать о том, что именно благодаря «анонимным» группам, которые так любит посещать его сестра Дживон и ее многочисленные подружки, весь город в курсе всех самых горячих и свежих сплетен. Наверняка Дживон мягко присела Харе на уши — всем бы очень хотелось получить некоторого рода актуальную информацию о самом главном затворнике города, да еще и из первых уст.              О, Чонгуку бы было что им рассказать.              Но он покорно засовывает пачку в кенгуру-карман черной толстовки. И точно знает, что раз Хара уже начала докапываться, то его сегодняшний «лук» тоже не останется неотмеченным.              — Твой отец пригласил родителей Наны и еще пару старых друзей. Ты мог бы что-то сделать с этими твоими милыми вещами…? — Она осуждающе смотрит на черные потертые карго. Так, словно они портят своим существованием весь смысл ее жизни.              — Что-то…? — Чонгук предполагает, что она имеет в виду «сжечь», но всё равно вежливо уточняет. Это ведь игра, в которую можно играть вдвоем.              — Ну… ты знаешь, у меня припасена пара костюмов на такой случай. Правда, ты немного исхудал за то время, что мы не виделись. Ты мог бы почаще заезжать к нам на ужины вместе с Наной. Кстати, она сегодня особенно красивая. Правда? Было бы славно, если бы вы оделись как парочка.              Самым славным Чонгуку кажется входящее сообщение от Хосока — блюющий эмодзи приходит в ответ на сообщение Сокджина, в котором тот хвастается предельно подгоревшим сэндвичем с тунцом. Фотография настолько же неаппетитная, насколько довольное выходит селфи у Джина. Готовка в его случае — вещь абсолютно нелегальная.              Как и то, что чонгукова подруга решила протранслировать на сегодняшнем вечере их отношения в совершенно новом ключе. Пока они не виделись, она успела раздобыть семейные украшения семьи Чон, включая пафосное и дорогущее помолвочное кольцо с большущим сапфиром, а также показательно-молочное платье. В общем, нарядилась так, чтобы у Чонгука не осталось ни одного шанса доказать родителям и всем присутствующим на ужине, что у них всё несерьезно.              Он даже не успел с ней переговорить — его сестра взяла Нану в оборот, стоило той переступить порог оживленного нынче дома. Кажется, за время его затворничества окружающие стали забывать, что у Чонгука непростой характер.              — Я не ношу костюмы, ты же знаешь.              — Ох, — рассеянно отзывается Хара, одновременно закидывая в сковородку лук и замешивая начинку для кальцоне, — тебе в любом случае однажды придется надеть его на свадьбу, дорогой.              «Ну, нихрена ж себе!» — отвечает Хосок в ответ на очень даже красивый пирог, который Джин держит в руках, хвастаясь своим умением работать с нейросетью. Чонгук только недоверчиво хмыкает, а от Хосока следом же летит: «Честных людей обманывают на ровном месте!». Чонгук знает, что им нечем заняться — друзья валяются с отравлением по домам. Он уверен, что в деле замешан найденный ими в закромах его холодильника сыр.              — О свадьбе говорить рано, мам.              — Разве?              Чонгук прекрасно понимает, что облажался сам — сам придумал историю липовых отношений, сам растянул ее на долгое время, сам не обозначил в тот вечер перед Наной абсолютно категоричную позицию и вынудил родственников считать вопрос со свадьбой решенным. Если уж быть до конца честным, то в какой-то момент он подумал, что реально мог бы пойти на этот союз. Если бы не…              — А Ким Тэхён когда приедет? — Хара перескакивает на еще одну животрепещущую тему и делает максимально незаинтересованное лицо, но быстрый взгляд, метнувшийся на Чонгука, выдает ее любопытство с головой.              Чонгук чувствует, как у него от волнения сводит все внутренности. Так как закурить он не может, то принимается перекладывать лимоны с лаймами в правильное положение — от больших к маленьким, желтые направо, зеленые — налево, от более насыщенных к менее. Ритуал выходит крайне озабоченным даже для него.              С Тэхёном он не виделся с того злополучного вечера. Всего пару дней прошло, но это сто процентов ощущалось как самое паршивое время в чонгуковой жизни, потому что тянуло его к Тэхёну так, что, казалось, вот-вот перекрошит все кости. В труху. Он с такой тягой сталкивался впервые, она смахивала на смертельную болезнь и в перспективе казалась совершенно неизлечимой.              Один звонок мог бы всё решить, но Чонгук так сильно боялся намотаться заживо на пластинку тэхёнова голоса как на погибельное лекарство, если бы тот ответил, что каждый раз не мог заставить себя нажать кнопку «начать вызов». Дело усугублялось так и не принятым однозначным отношением к ситуации, в которой был замешан Тэхён.              Если по правде — всё выглядело настолько паршиво, что моральные ориентиры не давали Чонгуку ни шанса на возможность продолжить отношения.              По-справедливости — стоило выслушать Тэхёна и узнать его версию произошедшего.              На деле — Чонгук боялся, что вляпался так сильно, что в минусе он останется в любом случае.              Самое паршивое, что даже если считать в бесконечных запасах кофе и сигарет, то дело пошло по наклонной.              «Святое дерьмо» — комментирует Хосок скинутую Джином ссылку на рецепт рыбы-по-тайски, которую тот собирался приготовить, как поправится — «я вызову полицию и пожарную, чувак».              — Я не уверен, что он сегодня будет, — отвечает Чонгук и чувствует, как нестерпимо ему хочется оказаться правым.              Ему так необходимо Тэхёна увидеть, что он готов всё бросить прямо сейчас, но сегодняшний ужин с появлением дизайнера для всех может обернуться катастрофой.              — О, мы очень ждем знаменитого Ким Тэхёна! — В комнату заходит Дживон.              Она заносит цветочный запах, хитрую улыбку и очень цепкий взгляд, направленный на Чонгука. Дживон сильно похожа на мать, и даже то, что она старше, прибавляет ей в ее глазах авторитета, чтобы считать себя мудрее Чонгука. Может, это отголосок ее работы с детьми в школе или просто особенность характера. Чонгук не считает себя вправе давать ей какую-то оценку по шкале: «нравится-не нравится», но уверен, что они с Дживон слишком разные. Если, конечно, не считать любви к крепким напиткам и, как выяснилось недавно, интереса к столичным дизайнерам.              Чонгук даже думать не хочет, сколько шуток на тему его мысли смогли бы отпустить Джин с Хосоком.              — Не могу поверить, что ты всё это время скрывал его в своей норе. — Дживон присаживается на стол и включает что-то типа отчитывающей интонации. — Ты же в курсе, что его брат, Ким Намджун, баллотируется?              — Да.              — Да?! О, Гук, это даже для тебя слишком — президент страны, ау! Может, ты не в курсе, но это довольно почетная вакансия.              — Очень смешно.              — Ты просто такой затворник, знаешь. Поэтому мне реально странно, что Ким Тэхён предпочел жизнь с тобой. Это я еще молчу про восхитительные слухи, которые ходят вокруг него. Ты вообще в курсе?              — Дорогая, это всё неправда, конечно. — Хара помешивает что-то в сковороде, но украдкой всё же кидает на Чонгука взгляд. — Это всё оттого, что Чонгук так любит таинственность. Иногда это немного создает проблемы, правда?              Чонгук чувствует за нотками добродушия осуждение. Что-то ему подсказывает, что семье лучше так и оставаться в неведении о нем и его «таинственной» жизни. Ужин обещает быть очень долгим — жаль, что бамбуковую миску с собой за стол не возьмешь. Его и так ждут косые взгляды за отсутствие дресс-кода, еще большего неформата вечер не перенесет.              — И что говорят? — всё равно спрашивает и ощущает, как что-то похожее на волнение заставляет его руки слегка подрагивать, когда он в третий раз перекладывает разноцветные лаймы с лимонами в миске, выискивая идеальное сочетание.              — Дживон, я не думаю, что Чонгуку стоит эту чепуху зна…              — Что Ким Тэхён преступник.              Шутка ли — Чонгук выдыхает облегченно, потому что Дживон не начинает прощупывать почву их мутных отношений. Наверное, она думает, что даже для таинственного Чон Чонгука роман со столичным дизайнером, да еще и мужчиной, брат которого собирается баллотироваться в президенты — слишком.              Убийство на этом фоне выглядит менее провокационным. Чувство юмора скоро потеряет не только Хосок.              — Я слышала, что это как-то связано с Пак Чимином. Ты что-то знаешь об этом, не так ли?              Вряд ли Дживон на самом деле уверена — Чонгук думает, что сестра палит наугад. Но ей действительно не везет, потому что он не то чтобы часто бывает очевидным. И, может быть, он чуточку токсичен, когда дело касается подобных допросов.              — Я уверен, что те, кто принес тебе эти сплетни, знают ответ на вопрос.              Дживон расстраивается, но виду не подает, только изучает Чонгука глазами несколько секунд. Возможно, она готовит новый эпичный вброс, но не успевает его распаковать — на кухню заходят Нана и — внезапно — Соён.              Чонгук не помнит, чтобы видел ее с той самой встречи на парковке. Тот факт, что это напрямую связано с Тэхёном, заставляет его задуматься, остались ли вещи в его жизни, которые тот не затронул. Но находит повсюду только что-то похожее на бугристый шрам от столетней клятвы, который ничем не свести.              И пока Нана продолжает хитро его игнорировать — просто кивает и принимается бурно выспрашивать у Хары про помощь, привлекая к суете отвлекшуюся от Чонгука Дживон — Соён подходит к нему с милой улыбкой и классическим образом приветствует:              — Привет, Хосок. Как твои дела?              Чонгуку, возможно, было бы чуть больше интересно, что она забыла на сегодняшнем вечере, если бы не тупое раздражение и тотальное нежелание вообще с кем-то общаться. Он ловит себя на том, что отвечает на автомате стандартными фразами и что-то получает на них в ответ, а потом вообще упускает момент, когда в разговор вклиниваются все присутствующие. Ему становится жарко, некомфортно, и воздух почему-то с трудом проникает в легкие. Сквозь шум в ушах внедряется голос мужа Дживон, который зовет их в общую комнату, а Хара вручает всем блюда, которые нужно унести на стол. Чонгук, преодолевая головокружение, тянется к окну позади, чтобы впустить немного свежего воздуха.              Но дышать становится только труднее, когда он видит, что к дому подъезжает ярко-фиолетовый автомобиль. Пульс дубасит на убой, виски разрываются от боли, Чонгук, затаив дыхание, наблюдает за тем, как машина останавливается и из нее выходит водитель — красный костюм с иголочки, пафосная укладка, цветастый платок на шее. Движется так, словно заходит на звездный пьедестал.              Глаз не отвести. У Чонгука не получается — он прикипает взглядом как зачарованный, а его сердце бешено качается на трухлявой качельке и вот-вот сорвется.              Но выходит хуже — оно разрывается на колючие соцветья, когда Ким Тэхён поднимает голову и сталкивается с ним взглядом. Соцветья пускают побеги и сталактитами разбегаются по венам ветреным шквалом, тропическим ливнем и чем-то, похожим на экстремальное желание выкинуться в окно, чтобы оказаться ближе к черным глазам, в которых пляшут демоны с приворотными рунами.              Тэхёново лицо ничего не выражает, но Чонгук почему-то абсолютно уверен — он здесь из-за него, для него, за ним. Это понимание выводит его из оцепенения, и он медленно говорит, не отводя глаз от черного блестящего взгляда:              — Ким Тэхён здесь.