YOLO

      «ХОТИТЕ ШУТКУ?» — интересуется Хосок в их общем чатике с Тэхёном и получает на сообщение три не совсем положительных реакции. Его это не тормозит. — «Из айтишников в моей семье только закодированный батя!».              Чонгук поднимает глаза и сталкивается взглядом с Тэхёном, которому тоже не до смеха, но он почему-то отзеркаливает чонгукову кривую и недоделанную — под стать шутке — улыбку. Удобно, что его посадили ровно напротив, и Чонгук может не выпускать Тэхёна из поля зрения.              Кошмарно — Тэхён смотрит на него всё это время абсолютно нечитаемо.              Между тем, вместо того, чтобы встать и уйти и совершить самоубийство, утонув в чашке с паприково-чечевичным супом, Чонгук выбирает оставаться на месте и терпеть. Господи, и ради чего? Ни одного вразумительного аргумента не находится. Если он при всех засунет похолодевшие пальцы в суп, насколько это уменьшит его и так уходящую в минус репутацию?              И, если об этом, то у кого из них с Тэхёном ситуация хуже? Ладно, он хотя бы не делает вид, что любит чечевицу, и выглядит под стать внутреннему миру: как бомж.              — Так как, говорите, вас занесло в наши края? — интересуется его отец, Чон Мунгён, у Тэхёна.              Мунгён себе не изменяет — на нем темно-синий костюм с иголочки, выглаженный так, словно пренебрежительно насмехается на чонгуковой мятостью, волосы ровно уложены на одну сторону, а глаза очень внимательно сканируют Тэхёна, так, словно вот-вот вытащат на свет все его скелеты. Может быть, коренная разница состоит в том, что Мунгён курит исключительно «Макинтош» наивысшей крепости и вишня в «Чапмене» вызовет в нем только насмешку, но кажется, будто все они здесь собрались из-за Тэхёна.              Чонгук бы этого сильно не хотел. Он вообще не понимает, как продержался без сигарет и тишины уже два часа. Ощущение, что вот-вот ебанёт что-то невероятное, никогда не было настолько пугающим.              Тем более, что в тон голоса Тэхёна кто-то заложил взрывчатку.              — Думаю, вам известно, чем я занимаюсь — меня позвали воплотить в жизнь один довольно интересный проект. — Чонгуку кажется, что при словах «интересный проект» Тэхён слишком многозначительно на него смотрит. Ему кажется, ему так много всего кажется, и это сущий пиздец, если говорить по правде. — Дело близится к завершению, получается даже лучше, чем ожидалось.              Чонгук глушит нервный смешок в стакане с ледяной колой, делая вид, что подавился. Ненужное внимание тут же окутывает его с лихвой — Хара взволнованно охает, Нана суетится и подает ему салфетки, а отец переводит свой пронизывающий взгляд на него. После стольких лет у Чонгука даже получается что-то типа вопросительного давления в ответ: он смотрит ровно, даже непоколебимо, а еще прекрасно понимает, что Мунгёна больше волнует их с Тэхёном сожительство, чем какие-то нелепые творческие проекты.              — Удивительно, что Чонгук любезно вас приютил. Он нас-то позвал на новоселье спустя три года, как построил дом.              Подколка добавляет одно очко в копилку Мунгёна и звучит одновременно как попытка пошутить и как вопрос, который требует немедленного ответа.              Претензия, конечно, обоснованная, только бессмысленная — никому из родственников его дом всё равно не нравится. Для Хары он слишком серый и неуютный, для отца чересчур навороченный, а Дживон вообще всё равно, лишь бы в квартире были гардероб и бар. Если бы по дому можно было судить о человеке, то в отношении к Чонгуку — попадание сто из ста. Никуда не вписался.              Ага, да. Только самую малость сбился с курса, когда не выбросил гравюру, посудину, тотемы и ежа. И сигареты, неровно лежащие на подоконнике — тоже.              Но Тэхён-то вообще ничем не помогал с самого начала. С самой первой встречи на парковке и до этого момента, когда напялил на себя этот нервирующий красный костюм, только неимоверно раздражает. Чонгуку кажется, что он медовую кожу, упакованную в красное, никогда из своей памяти не сможет выкорчевать, никакими способами.              — Да уж, это на него похоже.              Мунгён, как и Чонгук, впивается глазами в Тэхёна, у которого тень мирового спокойствия поселилась под пушистыми ресницами с рождения и почти не колеблется под гнётом чужих тяжелых взглядов. Чонгук думает о том, что может без лишних вопросов напрямую разглядывать родинки на чужом лице, и что это как раз на него не так чтобы похоже. Кто бы мог подумать — Чонгук, который всегда был натуральнее, чем можно представить, глаз не может отвести от пафосного и смазливого мужика в красном костюме.              К его чести, на Тэхёна за столом поглядывают все.              Дживон не стесняется — потягивая коньяк и переговариваясь с Харой и Соён, она пялится на него в открытую и, судя по всему, ждет удобного случая, чтобы обнажить свои провокационные вопросы, накопившиеся за время жизни Тэхёна в их городке. Нана тоже смотрит, и вопрос из разряда: «Кого к кому тут стоит ревновать?» волнует Чонгука словно особо успешный юмористический опус. Родители Наны двигаются дальше, они утягивают Тэхёна в разговор о его проектах и, кажется, единственные здесь не пытаются вкладывать в слова двойной смысл.              Потому что даже Тэхён, которому наконец-то представляют всех, включая Соён, начинает играть в светско-политические игры. Когда последняя набирается мартини достаточно, чтобы обратить на себя его внимание, он улыбается так по-скотски, что у Чонгука возникает желание закинуть на голову капюшон и спрятаться в нем до конца этого вечера, проведя его как улитка.              — Тэхён, вы знаете, я восхищаюсь вашим творчеством.              — Спасибо, Юнджон.              Хорошо, что все, кроме Чонгука, в этот момент слишком заняты собственными беседами и к их разговору не прислушиваются, потому что, в отличие от него, вряд ли бы смогли заценить изящный тэхёнов троллинг.              — О, вы, должно быть, не расслышали, — взволнованно щебечет Соён, кидая быстрый взгляд на пытающего подавить смех Чонгука, — меня зовут Соён. Перевод моего имени — вечная красота.              — Прошу прощения, я иногда бываю рассеянным, Сонён.              Чонгук прыскает и кидает скептический взгляд в сторону Тэхёна, от которого разит чем угодно, кроме раскаяния. Тэхён внезапно позволяет себе лишнего, хотя за время ужина к алкоголю не притронулся — он касается своей ногой голени Чонгука под столом, вызывая у последнего что-то похожее на головокружение. Тэхён при этом улыбается, а Чонгук забывает, как дышать, и становится обескровленным и хрупким, словно хрусталь.              Его засыпает мурашками, когда чужая нога скользит выше, и это так же ужасно, как и потрясающе. Сплошное проклятье, в котором хочется раствориться. Что-то дикое творится между ними, этот запрещенный прием от внешне непоколебимого Тэхёна выводит Чонгука из зацикленного состояния тревоги и подталкивает к пропасти куда более страшной, похожей на конец света. Чонгук почти уверен, что умрет, когда тэхёнова нога доберется до колена.              И будь он проклят, если бы хотел, чтобы Тэхён остановился. Черт с ним, с остальным миром, кажется, только этот момент врежется в память Чонгуку настолько остро, чтобы спотыкаться об него каждый раз, вспоминая Тэхёна.              У того черные              черные              черные              черные              глаза и, наверное, такая же черная душа, ублажающая Чонгука медовой песней. Чонгук ей проигрывает без единого шанса на реванш.              — Тэхён, а вы свободны? — Соён, сама того не осознавая, аккуратно подмешивает тротила во взрывоопасную смесь, которая их окутывает. — В том плане, что… есть ли у вас невеста?              В разговор вклинивается Вонхэ. Супруг Дживон бесцеремонно кладет руку на плечо Тэхёна, который от подобной наглости вздрагивает и отстраняет свою ногу от Чонгука. Это ощущается внезапным сожалением где-то под ребрами. Чонгуку чертовски не нравится, как тесно Вонхэ прижимается к Тэхёну. Страсть как хочется то ли врезать тому, то ли выстроить тарелки в ровные шеренги. Хорошо, что маленький участок, выделенный ему на столе, уже давно избавлен от неровностей. Впрочем, то же самое творится и на стороне Тэхёна.              — Да я не поверю, чтобы у такого красавчика не было хотя бы девушки! А может, их несколько? Колись, дружище! — Вонхэ напирает, подмигивает и привлекает к ним всеобщее внимание. Чонгук остро чувствует напряжение, которое источает Нана, сидящая рядом с ним.              Он игнорировал ее весь вечер, но теперь понимает, что, возможно, оказал себе медвежью услугу, подтачивая оставшиеся сомнения по поводу их будущей помолвки. Он почти готов остановить этот цирк, но всё еще ждет, что ответит Тэхён.              Тэхён на бестактный вопрос реагирует быстрым снисходительным взглядом на Вонхэ и чем-то неопределенным:              — Я несвободен.              Смотрит, по классике, на Чонгука.              Сердце у того выворачивает что-то такое, после чего придется накладывать несколько швов. Это признание? Чонгуку подобную карту крыть нечем, слишком много того, что не укладывается в якобы случайные связи. Что вообще Тэхён здесь забыл, спрашивается? Чужой дом, чужая жизнь, люди, которые не имеют к нему никакого отношения.              Его? Чонгука?              Дело — дрянь. В испанской пыточной, кажется, заключенные испытывали меньше страха, чем Чонгук в ту минуту, когда Вонхэ стреляет очередным громким заявлением:              — Так и немудрено! Скромничаешь, небось! Да не стесняйся, мы в курсе, из какой ты семьи, наверняка отбоя нет от желающих. Ты, как свою пышную свадьбу играть будешь, не забывай про нас, парень. Я бы не отказался поужинать с президентом, ахаха. Тем более, что Чонгук наверняка тебя на свою пригласит, вы вроде сблизились, поговаривают?              Если бы у Чонгука попросили составить список самых ненавистных вещей, то его бы возглавили люди, которые лезут не в свое дело. Дальше, а возможно, и на одном уровне он бы поставил подобные светские встречи, на которых собираются совершенно неподходящие друг другу по духу и интересам люди, и изображают тех, кем они на самом деле не являются. Дальше бы шли тупые подъебки Хосока.              Но Дживон внезапно смещает того с почетного третьего места, задавая вопрос, к которому Чонгук морально не готов:              — Ну, раз уж дело зашло о свадьбе, то мы бы хотели знать дату вашей, Чонгук. Забыла поздравить тебя с помолвкой, братец.              Дживон запускает цепную реакцию: все наперебой начинают их с Наной поздравлять и стучать в их честь бокалами с откуда-то взявшимся шампанским. Хаос наступает внезапно, хватает с десяток секунд, чтобы процесс оказался необратимым. Чонгук считает собственный пульс и очень хочет злиться на Нану, Дживон и даже Тэхёна, который смотрит на него в упор, но злится только на себя и на чертов злой рок, который, словно над ним насмехаясь, день за днем подкидывает всё более изысканные безвыходные ситуации.              Чонгук криво дергает губами — не безвыходные, нет. Просто он совсем не хочет выбираться из каши, которую сам заварил.              Неудивительно, что мозг пытается зацепиться хоть за что-то стабильное, что-то, что смогло бы его спасти от накатывающей откуда-то из глубины желудка паники. Он поднимает глаза и утыкается в этот дурацкий черный взгляд напротив. Дурманящий, как проклятье, обжигающий, словно кипяток, и необходимый, как глоток воздуха после удушья. Чонгук в этот момент отчетливо понимает, что проиграл этому человеку свою жизнь.              Он захотел изменить его дом — он добавил в него свои элементы.              Он захотел изменить его жизнь — она перевернулась с ног на голову. Тэхёну хватило для этого пары роковых звонков и пачки вишневых сигарет.              Он захотел его — он пришел в его пространство, исковеркал его под себя, сделался необходимым элементом чужого существования.              И этого было более чем достаточно, чтобы понять:              Чонгук. Тоже. Его. Хочет.              Себе.              Несмотря ни на что.              — Нет.              Тэхён, единственный услышавший это, еще более жадно впивается в него глазами, почти безумными, дикими, жалящими. Чонгук улавливает там сжирающую все тени надежду, которую Тэхён тщательно скрывал весь вечер. Убийца, психопат, маньяк? Бога ради, да разве это имеет смысл, когда тебя тянет к человеку так, что вот-вот свихнешься и вспыхнешь точно птица-феникс?              Смысла нет никакого и ни в чем, просто Чонгук оказался в этой безумной цепочке слабым звеном. И пусть, просто быть несчастным всю жизнь от сожаления из-за несделанного — гораздо страшнее того, что сейчас произойдет.              Чонгук стучит по ближайшему бокалу кончиком серебряной вилки, привлекая к себе внимание.              — Не было никакой помолвки. И свадьбы не будет, — он некоторое время молчит и обводит каждого присутствующего суровым взглядом, останавливаясь на Нане, впервые за вечер концентрируясь на ней полностью. Она виновата только наполовину, поэтому следующие слова звучат как извинение и перед ней тоже: — И отношений никаких не было. Мы всё это время играли в счастливую пару, чтобы не расстраивать вас. Я прошу прощения за этот фарс.              Тишина похожа на шрам в пространстве. Ее хватает на несколько секунд. Но и их достаточно, чтобы присутствующие испытали весь спектр подходящих моменту эмоций.              — Чонгук, — сурово сверлит его взглядом Мунгён, напряженно сводя плечи, он медленно проговаривает слова, и Чонгук решает, что отец не уверен в его психическом здоровье, — ты понимаешь, что только что сказал?              — Да, пап. Прости. Вы хотели видеть нас вместе — мы хотели жить спокойно. Мы хорошие друзья с Наной, и только. Но всё это зашло слишком далеко, ни о какой свадьбе не может быть и речи.              — Сознательно обманывали всю семью на протяжении многих лет? — Чонгук думает о том, что отец мог ударить его в этот момент, он по-настоящему злится, даже слова звучат хлёстко, резко и в большей степени — справедливо. — Вы посчитали, что это лучший вариант, как сделать всех счастливыми? Создать иллюзию отношений? Кормить нас ожиданиями и тешить надеждой? — грубо уточняет, а потом режет взглядом. — Я был о тебе лучшего мнения, Чонгук.              — Милый, не надо поспешных выводов. — Хара перестает шокировано молчать и вступает в стадию отрицания, пытаясь сгладить нежелательную информацию. — Помолвка — это всегда волнительно, даже страшно, сынок. Мы все сомневаемся, правильно ли…              — Мам, я не переживаю о правильности решения. Я не принимал его, понимаешь? Я не делал предложения. Мы даже не жили вместе, если уж признаваться до конца. Просто делали вид и…              — Довольно! — Нана резко вскрикивает и закрывает лицо руками в бессилии. — Хватит, Чонгук.              — Прости…              — Нана, милая, что же ты молчишь? — Хара смотрит на шокированных родителей несостоявшейся невестки, которые так же с трудом переваривают свалившиеся на них новости. Даже Дживон выглядит удивленной, хотя ей-то обычно известно гораздо больше, чем всем. — Неужели… неужели это правда, дорогая…?              — Нет… да…я… Извините! — Она плачет, закрыв лицо руками, не в силах справиться с эмоциями.              — Неужели ты и девушку обманул ради своих прихотей? Чонгук?! — Мунгён грохочет сурово, отчего Нана заливается слезами только сильнее. — Так всё это правда?              Он еще некоторое время сверлит Чонгука глазами, а затем неожиданно встает, уходит к небольшому буковому комоду в дальнем углу и берет что-то из выдвижного ящика, потом возвращается и кидает это на стол прямо перед Чонгуком. И хорошо, что тот сидит, потому что ему достаточно одного взгляда, чтобы почувствовать, как внутренности леденеют от ужаса.       Чонгук рациональной частью сознания фиксирует конденсированную, дистиллированную и потрясающую страсть — дьявол, он и не знал, что может быть настолько эмоционально живым, что его лицо вообще такое может выражать! Он и не знал, что от обычной фотокарточки может исходить настолько яркая и горячая волна — воспоминаний, запахов, звуков и какого-то волшебного и неповторимого мгновения.              Так красиво, так безумно красиво выглядит Тэхён, запечатленный рядом с ним в машине — глаз не отвести. И так на него смотрит, что даже дурак догадается, что между ними что-то есть. Фотография буквально искрится от влюбленности.              Тэхён в реальности тянется ближе, чтобы тоже рассмотреть момент, в котором их застали. На его лице больше интереса, чем испуга, он исследует фотографию как настоящий ученый, а потом медленно поднимает глаза на Чонгука.              — Что всё это значит? — грохочет Мунгён и переводит взгляд с Чонгука на Тэхёна.              — Фотография тянет на обложку журнала. Или на статью уголовного кодекса о нарушении неприкосновенности частной жизни.              — Паршивец! — выплевывает Мунгён, гневно оборачиваясь к Тэхёну. — Как ты смеешь говорить что-то подобное, после того как…              — Что? Продолжайте, господин Чон. Что я сделал такого, что не имею права подавать голос в вашем присутствии? Совратил вашего сына? Вы уверены, что я причинил ему больше вреда, чем вы? В конечном итоге, именно из-за вашего контроля Чонгуку пришлось придумать целую историю, чтобы быть свободным.              — Я не потерплю обвинений от убийцы в собственном доме!              — Отец!              — Дорогой!              — О, ужас!              Тэхён медленно поднимается со своего места, смеряя Чон Мунгёна ледяным взглядом. Чонгук вскакивает следом, но всё еще не понимает, как разобраться в пиздеце, к которому привело его признание. Ему страшно — за Тэхёна, за себя, за их будущее, которое кажется таким нереальным после случившегося.       — Ваше обвинение слишком серьезно, чтобы выдвигать его голословно, — холодно парирует Тэхён.              Чонгук как-то внезапно осознает, что наверняка выглядит смешно в этой своей растянутой и выцветшей толстовке на фоне взрослых мужчин, которые разговаривают на такие серьезные темы, которые Чонгук никогда в жизни больше не хотел бы слышать. Он чувствует себя недостаточно выросшим для подобных разговоров и решений. У него шеренга из тарелок, пачка сигарет в кармане и парочка мыслей о том, как скрыться из дома незаметно. И он определенно не хочет участвовать в концовке разговора.              Почему родительский дом, который должен стать самым безопасным местом в мире, внезапно превращается в поле битвы? Почему он должен делать выбор между мужчиной, который ему нравится, и одобрением родителей?              Кто знает — как правильно? Есть ли оно, это правильно?              — Давайте мы все успокоимся! — Вонхэ суетливо машет руками и сильно нервничает. Чонгук его прекрасно понимает. — Давайте мы выпьем и…              — Я никогда не делаю не подкрепленных ничем выводов.              — Зачем же позвали убийцу в свой дом?              — Чтобы посмотреть. Ты разрушил репутацию моего сына. Теперь моя очередь. — Мунгён никогда не бросается словами напрасно, и Чонгуку становится гораздо страшнее, чем недавно было в полицейском участке. Юнги он уважает, но Чон Мунгён — это совершенно другой уровень.              Тэхён на это лишь холодно улыбается, карикатурно кланяется и в один немилосердно-смертельно-протяжный взгляд ставит перед Чонгуком кошмарный выбор. Ему даже говорить ничего не надо, он просто смотрит, черно, долго, бескомпромиссно.              В Чонгуке просыпается драматичный комик, и ему ужасно хочется спросить — а как мы докатились от бедовой интрижки к охуеть какой серьезной дилемме? Какого, спрашивается, хуя? В вишневый Чапмен подмешивают дурь или надо слезть с кофеина, чтобы реальность вернулась на исходные рельсы? Может быть, Чонгук так и не проснулся с той злополучной попойки в честь развода Сокжина и видит слишком дурной сон? Кому рассказать — не поверят. Чон Чонгук, мрачный любитель уединения и спокойствия, застрял в центре неописуемого скандала.              Никуда он не вписывается в своей толстовке, вот что важно на самом деле. И решение состоит в том, что господину Ким Тэхёну, элитному столичному дизайнеру и брату будущего президента — глубоко на это плевать.              Мунгён отслеживает взгляд сына и, пока никто не решается ничего сказать, категоричным тоном заявляет:              — Даже не думай уходить с ним! Он преступник и поплатится за это. Я не желаю видеть, как мой сын в этом участвует!              Ты всё делаешь неправильно, Чонгук. Тебе пора повзрослеть. Военная академия тебя исправит. Ты не должен общаться с этими людьми, они ничего из себя не представляют. Этот университет тебе не подходит. Эти вещи тебе не подходят. Эта девушка неподобающе себя ведет, ты не должен с ней встречаться. Боже, Чонгук, повзрослей же ты наконец, перестань вести себя странно!              — Если ты сейчас с ним уйдешь, то можешь больше не возвращаться.              Будучи человеком, пытающимся превратить свое присутствие в демонстративное отсутствие, Чонгук ведет себя довольно вызывающе, когда со всем возможным почтением повторяет ироничный кивок Тэхёна, а потом выходит из-за стола. Кажется, его пытаются остановить все разом — Хара, Дживон, Соён и даже Нана. Но это так потрясающе неважно, потому что он понимает, что хотел встать и уйти с того момента, как ужин только начался. И виноват в этом не только Тэхён, просто затея изначально была обречена на провал, а Чонгук всего лишь дурак, который не смог проигнорировать заведомо провальное приглашение.              Приглашений нынче слишком много и все по душу Чонгука. Ему это всё и даром не надо, он просто жертва обстоятельств, но всё равно покорно садится в тэхёнову машину, достает из кармана толстовки тэхёновы сигареты, позволяет пламени тэхёновой зажигалки коснуться ее кончика и наконец-то с наслаждением впускает в себя что-то похожее на лекарство, но такое же губительное, как их с Тэхёном лавстори.              Тот развязывает шарф, откидывает его на заднее сиденье. Туда же отправляется красный пиджак. Идеальную укладку треплют агрессивные пальцы, а красивое лицо искажается во что-то вымученное, обреченное и усталое.              Тэхён, как и Чонгук, не знает, что стоит говорить в подобных ситуациях. Они курят и молчат, молчат и курят и проваливаются в дым, словно в невесомость. Чонгук греет пальцы в кармане толстовки, Тэхён на минимальной громкости включает какое-то радио, где крутят ноктюрны Шопена. Чонгук чувствует, что подкожные швы расковыриваются чужим терпким парфюмом, сердцевина хрустит, а ребра рвутся прорезаться наружу.              И, быть может, у них нет никакого завтра — зато впереди ждет целая ночь.              — Поехали домой, — говорит он и понимает, как сильно ему это необходимо.              А, быть может, им обоим.