YOLO

      «И долго от себя бегать собираешься?»              На кухне, где они с Тэхёном разместились, холодно — какой-то умник забыл закрыть окно (хоть дом не разнесли и на том спасибо). Чонгук готов взять на себя ответственность по наказанию виновного лица (привет, Хосок, как сам, мучаешься от отравления?), но чувствует, что без этого неожиданного охлаждения не переживет тэхёнов обжигающий взгляд.              Между ними барная стойка. Между ними — минуты молчания, в которые они умудрились зайти в дом и в тишине приготовить кофе. Очень крепкий для Чонгука и сладкий с корицей — для Тэхёна.              На Тэхёне остатки красного костюма и молочная рубашка, расстегнутая на верхние пуговицы. На Чонгуке — толстовка и перчатки, которые он надел практически бессознательно, как только зашел в дом.              Мечта каждого, разбиватель сердец, душа скандала. И смешно и грустно и пиздец как хочется курить.              На самом деле ничего сложного — все карты Тэхён выложил, все шаги навстречу сделал. У него теперь роль простая, терпеливо ждать от Чонгука ответных действий, полагаясь на удачу и то, что его не обманывают чувства. Чонгук на самом-то деле в душе не ебет, что с этой колодой делать и к какому специалисту обратиться, чтобы рассказал ему значения каждой карты, но почему-то засматривается на Тэхёна и делает беспокойный и окончательно изумляющий его вывод:              Тэхён — самый главный элемент, который безукоризненно вписался в его мрачное пространство.              Оглядываясь на все прожитые вместе с Тэхёном месяцы, Чонгук вдруг понимает, что всё это время он жил в подсознательном страхе, что Тэхён просто случайно вошел в его жизнь и похож на блестящий камень в пещере, в которой никогда не должен был оказаться. Настанет день, когда, устав морозиться в тени, Тэхён покинет ее.              Но сидит прямо напротив, можно протянуть руку и коснуться. Чонгуку даже приходит в голову, что Хо и Джин изобрели настолько качественную голограмму, что от живого человека отличить практически невозможно. Не бывает таких идеально красивых людей. Эта красота, если подумать, вызывает у него едва уловимое чувство отчаяния внутри.              Чонгук Ким Тэхёна запечатлел на дне своей души.              Он наблюдал — мешанину темных волос после душа тот сушил естественным путем. В еще мокрые волосы он вмешивал сладко пахнущий гель, отчего те немного склеивались, когда подсыхали. Он потом распутывал их, избавляясь от мокрого эффекта и останавливаясь на легкой небрежности.              Он постоянно мазал свое тело какими-то кремами и сыворотками. Эта ритуальность Чонгука завораживала, но он на полном серьезе боялся пялиться и нюхать в открытую — Тэхён мог подумать о наклонностях маньяка или что-то в этом роде — и подозревал, что взгляды Тэхёна наполнены чем-то вроде смущения: у Чонгука на полочке стояли: один гель три в одном и один после бритья, два черных бутылька на все случаи жизни.              Однажды Чонгук вскрыл ящик Пандоры: это была тэхёнова шкатулка с разноцветными фенечками, мерцающими кольцами, браслетами и бриллиантовыми сережками. Он, видимо, спешил в тот день и забыл прибрать ее на привычное место, а Чонгук по привычке, проходя мимо, пошел исправлять положение предмета в пространстве и не смог удержаться: Тэхён тогда застал его немного осоловевшего, привычно хмурого, с блестящим браслетом, который он бережно держал в руке. Чонгук ни слова не сказал, но ему показалось, что Тэхён стесняется: Чонгук носил простенькие часы, и это было единственным украшением на его теле помимо недавней татуировки.              И он тогда не разозлился, как подумал, наверное, Тэхён, он просто охуел, если говорить по-честному — когда тот пришел и сменил блестящую майку с пайетками на черную и растянутую двухдневную чонгукову футболку. Ну не нашлось тогда у Чонгука ни одного приличного слова! Он искренне считал, что это помешательство или вроде того и что галлюцинации сведут его в могилу в ближайшей время.              Может быть, в этом и крылось зерно проблемы — Чонгук кошмарно мало говорил и очень много думал. Это не всегда плохо, но стоит признать — дипломат из него вышел скверный.              — Я был в новой студии. Проект по большому счету закончился где-то с месяц назад, — голос хрипит после долгого молчания — выходит грубее, чем он планировал. Тэхён вскидывает брови в немного ироничной эмоции. Сканирует, считывает, анализирует.              Это всё, на что ты способен?              — Как впечатления?              — Красиво.              — Считаешь, мне пора освобождать комнату в твоём доме? — улыбка получается реликтовой, из тех времен на парковке, когда они были никем друг другу. Чонгук хмурится, нервничает и медленно пьет кофе, чтобы успокоиться.              — Я не говорил этого. — Складки на молочной рубашке переливаются, когда грудная клетка вздымается и опускается. Чонгук считает про себя эти колебания, но всё равно сбивается, когда задаёт вопрос: — А ты… ты уже знаешь, когда уедешь?              Тэхён так смотрит, что впору вешаться. Чонгук чувствует, как потеет спина, а в толстовке создается парниковый эффект. Этот жар контрастирует с внешним холодом и кажется слишком ненатуральным по сравнению с огнем, застрявшим в тэхёновых глазах. Чонгук уверен, что сгорит заживо, но всё равно примагничивается к нему взглядом.              По нему плачут все службы спасения мира, а он пьет кофе с предметом своих страданий и не планирует давать себя спасти. Как этот вид самоубийства называется — Чонгук не знает.              — Сколько? — неожиданно спрашивает Тэхён, игнорируя заданный вопрос. Чонгук вздрагивает от неожиданности и непонимающе хмурится.              — Что?              — Сколько раз я уже вздохнул? Ты считал, я знаю.              Ничего не предвещает беды, ничего не заложено в слова — Тэхён иногда так делает, спрашивает невзначай про некоторые вещи, которые отличают Чонгука от других — но конкретно сейчас, в темной комнате, которую освещают только едва мерцающие тотемы, Чонгук всё равно загоняется. Настолько сильно, что счет сбивается, и это практически в одну секунду перетекает в панику.              Чонгук странный, и Тэхён не может этого не замечать, и это на самом деле сущий пиздец, потому что Чонгук не справляется с сомнениями по поводу своей нормальности. Он Тэхёну и никому другому со своими ебучими недостатками не подходит. Он себе пещеру построил, от мира отгородился забором и завел привычку не впускать в жизнь посторонних. Но всё равно чертовски сильно волнуется, потому что Ким Тэхён сидит напротив и буравит его тяжелым взглядом.              Вопросы доверия разбираются на берегу. Они же могут разбиться о скалы, так и не доплыв до берега.              — Это правда, что ты сбил того парня?              Чонгук уверен, что Тэхёну неприятно слышать этот вопрос от него. Он каменеет, на лицо падает маска, взгляд уплывает в сторону, к губам тянется серая кружка. Кажется, там уже несколько минут назад закончился кофе.              — Нет.              Понимание приходит к Чонгуку немного позднее слов. У него вообще с реальностью нынче туго, она расширяет границы возможностей и давит его неожиданными проявлениями.              Как сейчас, когда он понимает две вещи: он уже несколько секунд сидит в одиночестве и Тэхён. Тоже. Себя. Накручивал. Но по поводу куда менее прозаичному, чем Чонгук, и куда более страшному. Он тоже боялся Чонгука и его мрачных теней и тоже больно ударился о всплывший в пространстве вопрос.              Нет.              Достаточно. Чонгуку — с головой. Более чем, чтобы сбросить груз чужого бремени с плеч и избавиться от собственного страха неприятия. Их обоих достаточно расковыряли, чтобы размениваться на борьбу друг с другом.              Тэхён успевает обуться и натянуть пальто. Он стоит у открытой двери, запуская в дом холод, и похож на очередную тень в квартире Чонгука, и то, что он из плоти и крови, выдают только шорохи и запах. Сегодня Тэхён пахнет как война, под стать своему красному костюму, ветер с улицы подхватывает этот запах и бьет им Чонгуку прямо в лицо. Не лучшая ночь для романтики, но лучше и не придумать. Чонгук приучился ходить бесшумно, но Тэхён его всё равно слышит, потому что вздрагивает как от удара и поворачивает голову. Наверняка смотрит прямо и вопросительно, Чонгук не знает — в коридоре слишком темно, свет от тотемов сюда не доходит.              — Восемьдесят пять.              Голос тухнет в плотном пространстве. Тэхён кутается в пальто и тянет руки в карманы. Непривычная закрытость пугает Чонгука до чертиков.              — Что?              — Восемьдесят пять вдохов за пять минут.              Ему кажется, что даже сквозь толстую ткань толстовки и футболки слышно, как в тишине колотится его сердце. Он нервничает, а потому довольно резок — ухватывает Тэхёна за предплечье и тянет от двери к стене. Тот ударяется об нее с глухим стуком и ничего не делает с тем, что Чонгук следом шумно закрывает дверь.              Тэхён выдыхает от неожиданного удара, а Чонгук тянется за этим выдохом, чтобы почувствовать себя как минимум живым. Еще живее — он вытаскивает тэхёновы руки из карманов и сжимает мягкой, гладкой и черной кожей перчаток. Он забывает, как дышать, но точно помнит, что у Тэхёна легкое помешательство на его руках.              Помешательство — то самое слово, чтобы описать чувство головокружения, потому что они слишком близко, и Чонгук чувствует тень чужого дыхания на своих губах, которое вцарапывается в мелкие трещинки.              Тэхён никуда не уходит, только изучает черными зрачками, как у Чонгука бьется жилка у виска. Тэхён никуда не уходит, только медленно, палец за пальцем, снимает с чонгуковых рук мягкую кожу перчаток, растягивая вместе с тканью секунды до бесконечности. Чонгук тоже смотрит, и в его взгляде, помимо страха и отчаяния, читается сплошная обнаженность перед Тэхёном.              Ему не приходит в голову спрятаться, но он всё равно закрывает глаза, когда руки, лишенные защиты, попадают в чужие, обжигающие и нежные. Тэхёновы пальцы проскальзывают к запястьям под плотный материал рукавов и, обхватив, тянут Чонгука ближе.              Еще ближе — Чонгук скользит по тэхёновым плечам и скидывает пальто на пол, а потом возвращается руками обратно. И ниже, к талии и бедрам. Ближе — у Тэхёна непростительные идеи, и чонгукова толстовка отправляется следом за пальто. Холод обескураживает, но не настолько, как мягкое касание сухих губ.              Чонгук ощущает, как болит шов оттого, что посмел влюбиться. Это похоже на сон под мощнейшим транквилизатором, и если это так, то просыпаться он никогда больше не хочет.              Тэхён прижимается к нему всем телом и позволяет вдавить себя в стену. Чонгук углубляет поцелуй и забирается языком туда, где рождается низкий звук. Он похож на проклятье, а потому остановиться не получается, получается — грязно и мокро, скорее всего, некрасиво и более чем — потрясающе. Чонгук умирает от переполняющих его внутренности чувств и осознанно выбирает этот способ самоубийства. Если это его последняя ночь — он ни за что от нее не откажется.              Тэхён что-то сбивчиво шепчет и даже на секунду отстраняется, но Чонгук бескомпромиссно тянется назад, вжимая Тэхёна в стену еще теснее. Еще мокрее и глубже — так, что не разобрать, где чей язык и где чьи руки. У Тэхёна они горячие настолько, что кожа под чонгуковой футболкой расцветает ожогами. Пальцы дрожат. Чонгука это обескураживает, потому что у него — тоже. Он тянется руками к чужой шее, щупает языком чужие губы и смыкает зубы на острой линии челюсти.              Тэхён утыкается носом в его щеку, горячо и рвано дышит в шею и считает пальцами чонгуковы ребра. Он давит, и это немного больно, но не больнее, чем очень медленно расстегивать одну за другой пуговицы на тэхёновой рубашке. Пуговицы поддаются дрожащим рукам плохо, но Чонгук настойчивее, а потому почти умирает в конце, когда Тэхён остается по пояс обнаженным. Он готовит монетку Харону, потому что Тэхён его от безумия отвлекает, захватывает лицо в ладони, приближает к своему и снова целует. Вкус поцелуя вызывает зависимость, и это настоящий апокалипсис в сотню ватт.              И в этом нет ничего страшного, но Чонгук все равно теряется, когда обнаруживает себя придавленным тяжелым телом на собственной кровати.              — Эй, — Тэхён замечает и останавливается, озабоченно вглядываясь в лихо закрученную темень пьяных и тревожных глаз, — эй, что такое? — ласково шепчет и мягко гладит чонгукову щеку, готовый на компромисс с собственным телом, попроси его Чонгук остановиться.              А Чонгуку и так непросто. Тэхён — это слишком. Чума, Апокалипсис, Диверсия, Фатум. У него за спиной куча любовников, опыта и предпочтений. Ему не страшно соблазнять и соблазняться. У него в арсенале слова и действия. Тэхён — первозданный секс. Мужчина. У Чонгука же неуклюже дрожат пальцы, неровно вздымается грудь и наверняка некрасивый бардак на голове. Он только недавно обзавелся бабочками в животе и не знает, как за ними ухаживать.              Чонгуку вообще-то сложно и стыдно, и он абсолютно точно не хочет останавливаться. Он крепко зажмуривается и качает головой из стороны в сторону.              — Поцелуй, — хрипит он и почти забывает собственное имя, когда открывает глаза и видит перед собой погибель, залитую в чужой взгляд. Тэхён смотрит вопросительно и жадно и, медля, затягивает узел на чонгуковой шее. — Поцелуй, пожалуйста, — выходит более требовательно, и Тэхёну не остается ничего, кроме как подчиниться.              Кроме как поддаваться чужим рукам и губам — Чонгуку тоже ничего не остается. Никто никогда не касался его так жадно, на грани грубости и отчаяния, так откровенно и с таким желанием. Никто никогда не хотел забрать от него так много. Руки у Тэхёна всё еще горячие и куда более безжалостные, они расщепляют каждый сантиметр кожи словно кислота. Губы у Тэхёна быстрые и сумасшедшие, и, кажется, к концу ночи они сотрутся о чонгукову кожу полностью. Но ему мало, всего мало, и Чонгук не выбирает в этот момент саморазрушение, но может этим похвастаться.              Скромно расстегивается молния на джинсах, они летят на пол вместе с красными штанами, и когда Тэхён обнаженной кожей прижимается к Чонгуку, тот задушено стонет и тянется еще ближе, прикусывая чужое плечо. Тэхён — самый красивый человек на планете, и Чонгук просто не может оторвать взгляда. Он просто не может — потому что чужая рука ползет по его бедру и мягко скользит ко внутренней его части. Чонгук за это время успевает несколько раз умереть и один — заново влюбиться.              Ему обалдеть как сносит крышу и только сильнее, когда Тэхён из прикроватной тумбочки достает фольгированный пакетик и маленький блестящий бутылек. Он как будто держит в руках нашпигованный пулями под завязку кольт и тянется к Чонгуку, чтобы наконец-то — насмерть. Но только сжимает бедра, стекает вниз и слушает, как чужой хрип перетекает в стон, потому что губы касаются чонгукова возбуждения.              Чонгук уверен, что если бы не влез в это дело, то был бы еще жив.              Чонгук уверен, что зря не бахнул залпом стакан виски, перед тем как сдаваться с потрохами.              Чонгук пиздец как уверен, что вязкая жидкость, стекающая у Тэхёна по губам — это пошло и стыдно. Но куда хуже — чувствовать пальцы, растягивающие его изнутри. Некомфортно и немыслимо странно ощущать себя настолько жалким и беспомощным, но вместо ожидаемого отрезвления на Чонгука накатывает волна жалящих поцелуев от ключиц до тазовых косточек. Его трясет, его так сильно трясет, что он вот-вот бахнет, вылетев как пробка от разбудораженного шампанского, и не останется ничего, кроме терпкого запаха секса, смазки и Тэхёна.              Тэхёна, который любит его в том самом смысле, и от этого хочется просто плакать. Он сжигает его дотла и оставляет в нем семена электричества, зажигая Чонгука заново, заставляя гореть сетью эмоций исключительных и подходящих под Тэхёна идеально.              Чонгук выгибается, и Тэхён с восторгом целует его в мокрые и распухшие губы, а потом медленно входит до конца, останавливаясь и зажмуриваясь. Тэхён терпит, ждет, пока Чонгук привыкнет, пока чонгуковы пальцы вплетаются в мокрые завитки волос, и он понимает, что Тэхён, возможно, единственное в мире живое существо, которое не раздражает его настолько, чтобы позволить ему превратить свой мир в хаос. Тэхён мелко дышит, вздрагивает от прикосновений, коротко целует невпопад и тоже балансирует где-то на грани, если судить по взгляду, который теряется в отголоске штормового предупреждения.              В нем так много откровения, острым лезвием проходящегося по Чонгуку, что он забывает про стеснение и неловкость.              Чонгук оплетает его ногами и руками, утыкается носом в шею, стонет, поддается, ломается и дрожит, покрываясь гусиной кожей, пока Тэхён превращает медленными движениями боль во что-то разбухающее, переменчивое и взрывоопасное. Чонгук шепотом молится о том, чтобы Тэхён не останавливался, но он только набирает и позволяет себе по-звериному кусаться и оставлять следы, чтобы выковыривать из горла шепот и под его завалами находить низкий хриплый голос, срывающийся на протяжных нотах.       У Тэхёна тоже накопилось и теперь его накрывает так, что Чонгуку на миг становится страшно. Но Тэхён стонет отчаянно, ему так охрененно хорошо, что узел в желудке затягивается до боли. Давит, пульсирует, умоляет и перекрывает доступ к воздуху, оставляя в глотке только чужое имя, запекшееся между стонами, похожими на лаву, стекающую по горлу. Тэхён разгоняется, оставляет череду беспорядочных отметин на чонгуковом теле и так вцепляется в его плечи, что только отрывать после.              После Чонгуку становится так плохо и хорошо, и чужой стон дрожит у виска словно пуля, когда оргазм накрывает его неожиданно и ярко. И так — никогда раньше не было. Кости дробит в труху, сердце хлещет об ребра на убой, вот-вот их пробьет, а тело рассыпается на тысячи теней, которые под чужими подрагивающими ресницами арендуют место примерно на вечность, чтобы поселиться. Волна течет долго и беспощадно, она светится и цветет, и у Чонгука остаются силы только на сырость под щеками и позволение себя прикончить.              Тэхён его, конечно, не спасает. Он сам разбивается следом, кончает с хриплым стоном, падает всем весом на Чонгука и долго не открывает глаза, собирая рваное дыхание в единое целое.              Чонгук боится не пережить его взгляда.              Но Тэхён осторожно трогает его щеку мягкой рукой, тычется губами в уголок рта и снова пеленает его имя мягким одеялом («Гуки…»), заманивая в огонь глаз как в непроходимую топь.              Чонгук сдается ей с потрохами и травится совместным дымом, понимая, что стер из памяти вкус сигарет, которые были до Тэхёна.              До — ничего не остается, только пустота и серость. Тэхён идет дальше и красит его лицо бесцветными поцелуями, греясь в тепле пахнущей Чонгуком толстовки. Но Чонгук все равно мерзнет, хотя и позволяет опоясывать себя руками до треска ребер, потому что думает о том, что прошлое бесконечно проигрывает тому, что наступит после сегодня.              Момент, в котором они застревают до завтрашнего дня, утягивает как зависимость.              «Может быть, иногда мысли о будущем только мешают жить, Чонгук?»               Чонгук не знает, он ничего, оказывается, не знает, но сегодня позволяет этому обманчивому мгновению править балом. Тэхён греется у него на плече, никотин успокаивает тревогу, татуировка жжется на ахилловом сухожилии.              Вечное о мимолетном:              You only live once