Anima una

      Сегодня тринадцатое июля и солнце по-особому знойно припекало землю. Самый разгар лета демонстрировал школьникам всю прелесть каникул, а угрюмых взрослых, вечно шныряющих по своим делам, манил бросить работу и забыться в шашлыках, алкоголе и долгожданном отдыхе. В воздухе так и летал дух свободы и забвения, однако не всех он вдохновлял своей солнечной атмосферой.       — Нет, это по-твоему нормально? Это ведь шантаж чистой воды! — со всем присущим ему ехидством воскликнул Антон, притягивая к себе раздражённые взгляды прохожих, от чего захотелось показать язык даме в возрасте. Нет, ну а чего она уши греет?       — И тебе привет, — добродушно упрекнул Дима друга, уже давно смирившись, что их диалог начинается где-то с середины рассказа. Будучи довольно умным для своих двадцати, он старался заранее предугадать, о чём идёт речь. Это была своего рода игра с самим собой, счёт в которой он вёл в голове не один год. Если бы не хаос в мыслях Шастуна, то Дима бы справлялся с этим в разы лучше. — Родители?       — Бинго! — сарказмом отозвалось в трубке, а Позов мысленно поставил +1 балл в графе «угадано». — Они мне, видите ли, условие поставили. Либо я занимаюсь с репетитором и учу два дополнительных языка помимо английского, либо шиш с маслом тебе, Антошенька, а не учёба за границей! — во всех красках цитировал Шастун родителей, проклиная всех и вся за такую жизненную несправедливость.       Вообще, он никогда не был глупым парнем, вспыльчивым — да, но не глупым. При желании он и полиглотом мог бы стать, но ведь дело вовсе не в этом. Сам факт бесконечного влияния родителей на него, несуразные условия, тотальный контроль и, упаси боже, шантаж… всё это Антон на дух не переносил. Уехать из страны он решил ещё в девятом классе, года два назад, томя эту идею до приближающегося выпускного года. Во-первых, чем дальше от семьи — тем ему спокойнее. Во-вторых, эти места, менталитет и всё прилагающееся к России он не выносил, да простит его дядя Вова. Да, мог бы подождать ещё годик, стать совершеннолетним и улететь в закат с чемоданчиком в руках и ветром в мозгах, но опять же… семья. Влиятельная, обеспеченная, состоятельная семья. Как бы того не хотелось, но и бизнес отца должен быть передан Антону, и наследство, и стабильность. Именно так Шастун и загорелся идеей переезда в другую страну — и в своём выборе верным останется, и от стальной хватки куда подальше уедет, и семейное дело продолжит, только вот за пределами этой страны.       — Ну так это же даже логично… — преспокойно прокомментировал Позов, совсем не разделяя бремя лучшего друга. — Пусть хоть языками твой матерный лексикон разбавится. Да ты ведь и сам начать хотел, всё откладывал…       — Ты вообще на чьей стороне? Я не слышу сопереживания в голосе. Да, хотел, но не по их указке! — раздражённые ноты начали эхом звучать в телефоне. Видимо, он зашёл в помещение.       — Не делай из этого драму, Шаст. Так и где ты сейчас?       — Маменька возвела условие пару часов назад, а папенька тут же нашёл высококвалифицированного специалиста. По его мнению, конечно же, — театрально завёл всё же драму Шастун, в сотый раз жалея. Как-никак такой талант пропадает. — И спустя пол часа меня уже выпроваживали на первое занятие. Ставлю свой хребет, репетитор — престарелый дед.       — Да кому сдался твой остеохондроз? Может… сноб? — всё же поддержал их очередную игру Дима.       — Педант.       — Ботан.       — Скорее задрот. Ладно, я уже здесь. Потом буду слёзно рассказывать тебе об этом высококвалифицированном задроте.       — Да благословит всевышний этого балбеса и даст сил и здравия ему пережить эти смертные муки, — со всей серьёзностью прошептал Позов, наслаждаясь хоть и наигранными, но полезными мучениями друга. Он знал Шастуна ни один год, а потому не сомневался в его умственных способностях. Разве что эти способности не потонули в киселе из упрямства, гордости и немного лени. Но это уже совсем другая история.       — Пошёл в пень, — сбрасывая вызов и мысленно давая Диме подзатыльник, Антон, наконец, вошёл в нужный кабинет офисного центра.

***

      — Вас не учили стучаться, молодой человек?       «Цирк уехал, клоун остался», — раздражённо подумал Антон, заведомо предвзято относясь к этим занятиям, и, сдерживая себя от привычки закатить глаза, взглянул на репетитора.       Вопреки ожиданиям это был далеко не престарелый дед, ни разу не задрот, наверняка не сноб, и уж точно не ботан. Напротив стоял довольно молодой мужчина с правильными чертами лица, уверенной осанкой и чётко-поставленной речью. Аж мутит, от с виду идеального репетитора. Если бы не злость на родителей за раздражающее условие, то Шастун даже был бы не против такого преподавателя. Но раз сам отец отдал предпочтение ему, а не старому доброму деду, чей опыт в изучении языка был старше самого языка, то есть и у этого педанта своя подлянка.       — Прошу прощения, а мы здесь помимо французского ещё и нормы этикета изучаем? — всё же не смог обойтись без едких фраз он, но оторвать взгляд от преподавателя так и не получилось, за что он дал себе уже третью пощёчину. Мысленно, конечно же.       — Как погляжу, вам бы и это не помешало, — равнодушно бросил репетитор, проводя ладонью по чёрным волосам. И пока у Шастуна «шарики за ролики зашли» от этого далеко не преподавательского замечания, ведь обычно с Антоном так не разговаривали, мужчина поспешил продолжить. — Будьте добры впредь не опаздывать на мои занятия, уважайте своё и моё время. Теперь представьтесь.       —Антон Шастун, — чуть помедлив заторможенно ответил парень, совсем не понимая, как этот приказной тон смог подействовать на него. Тут же поймал себя на мысли, что теперь не просто не может отвести взгляд, а прямо-таки в упор смотрит в глаза преподавателя, не смея даже мимолётом оглядеть помещение и присутствующих.       — Отлично. Я — Арсений Сергеевич, а вы, Антон, запомните раз и навсегда: статус ваших родителей, обеспеченность семьи, корона на голове или огромное самомнение — не дают вам права на ехидство, подколы или самовыражение за мой счёт на моих же занятиях. Всё это оставьте за пределами этого кабинета. А теперь сядьте на свободное место и впредь не срывайте учебный процесс.       В абсолютной тишине, и даже ступоре, Шастун прошёл за вторую парту у окна, разделяя её со светленькой девушкой лет шестнадцати. Что он чувствовал сейчас? Замешательство, иначе как ещё описать произошедшее. Также злость, ведь никто не говорил с ним в таком пассивно-агрессивном тоне, при том достаточно вежливом, что бесило ещё больше. Ещё уважение, так как умение поставить зазнавшегося человека на место, чем порой он и грешил, Антон уважал, разве что это не направлено против него самого. А также покорность, ибо напористость и твёрдость из уст этого мужчины звучали как-то… правильно что ли.       «Покорность? Правильно? Шастун, да ты совсем крышей двинулся? Еще скажи, что когда тебя ремнём пиздят, это верх благонравия, а в мыслях одна лишь покорность» — задумался Антон, вспоминая весёлое детство. Чего греха таить, не так уж давно такое было.       Но говоря начистоту, если бы не обстоятельства, к такому человеку он бы прислушивался с радостью и даже гордостью, а сейчас тоже прислушался, но вовсе не с радостью, а вопреки ей.       — Индюк, — хоть и шёпотом, но обозвал репетитора он. Тихое хихиканье послышалось в нескольких сантиметрах от него, что лишь взбесило ещё больше. — Тебя что-то рассмешило в моей фразе?       — Просто все зазнайки так реагируют на Арсения Сергеевича, когда он ставит их на место. Он ведёт занятия у многих обеспеченных подростков, поэтому таких, как ты, с первого занятия стопорит. Кстати, правильно делает, — добродушно ответила соседка по парте, не вписывающаяся в группу из десяти человек. Была они слишком наивная что ли… не столько глупая, а скорее… просто странная. Образ из короткого облегающего платья и идеальных завитых локонов никак не гармонировал с нежными чертами лица. Было понятно, что она старается выглядеть старше, что получается скудно.       — Таких, как я? — иронично процитировал Антон, с трудом не превышая уровень шёпота. — Это каких же? Объясни-ка.       — Не дуйся, — вновь залилась она тихим хохотом, пряча улыбку за тонкой ладошкой. — Арсений Сергеевич классный. Требовательный, конечно, с острым языком, но ужасно умный, справедливый и красивый, что немаловажно. Ты вообще видел его глаза? А как ему идёт эта рубашка… — всё перечисляла девушка, чуть ли не раздевая препода глазами. — В общем, с ним просто нужно найти общий язык и не выпендриваться.       — Как тебя…       — О, конечно, меня Ира зовут.       — Так вот, послушай, Ира. Мне нет дела ни до его справедливости, ни до пресса под рубашкой. Он — напыщенный, самовлюблённый индюк, а ты…       — Я вам не мешаю? Может мне выйти? А вы, Кузнецова, вместе с Шастуном проведёте занятие? — наконец вмешался преподаватель, прожигая взглядом не столько девушку, сколько худощавого парня.       Пока Антон придерживался тактики: «моя хата с краю, ничего не знаю», то Ирина бросила тихое «простите» кокетливо глядя на преподавателя.       На протяжении всего занятия Шастун лишь считал жалкие минуты до его окончания. Тянулись они, к слову, бесконечно долго. Возможно, это и впрямь высококвалифицированный препод, может, Антон и сам бы с упоением слушал властный бархатный голос, но он не слушал. Гнев застелил ему глаза. И если сначала ему хотелось лишь поскорее сбежать отсюда, то по окончании он жаждал остаться с репетитором один на один и высказать всё. А лучше так вообще приукрасить его идеальную молочную кожу парой фингалов. И да, свои боксёрские навыки он явно переоценивал. «Главное не сила рук, а умение ими пользоваться» — утешал он себя.       Молитвы были услышаны, а потому и занятие было окончено. Помедлив с выходом, Антон наблюдал за шустро покидающими небольшой кабинет подростками. Затем неспешно подошёл в преподавательскому столу, сжимая кулаки до побеления костяшек.       — Что-то ещё? — не одарив Антона даже кротким взглядом голубых глаз равнодушно спросил Арсений Сергеевич, делая какие-то пометки в кожаном блокноте. Даже в этом безобидном вопросе Антон чувствовал презрение мужчины, что отзывалось непониманием где-то на подкорке сознания парня.       — Вы не имеете права так разговаривать со мной.       — Как и вы, Шастун. Ведите себя достойно, раз просите к себе подобного отношения.       — Вы слишком много на себя берёте, Арсений Сергеевич, — подключил уже бывалое ехидство Антон, сам не понимая, почему просто не покинет злосчастный кабинет. Подойдя на шаг ближе он вновь почувствовал притягательность преподавателя. Нет, он вовсе не думал о прессе под рубашкой, как странная соседка по парте, было что-то другое. Уважение и стойкость, обособленность и самостоятельность. Всё это, пожалуй, и притягивало Шастуна. Где-то в глубине души, в параллельной вселенной или при других обстоятельствах, он бы взял с него пример, мог бы стать ему хорошим приятелем, а то и просто коллегой, но… есть лишь одна реальность. И, видимо, в ней они никогда не пересекутся больше. — Будучи обычным преподом строите из себя члена высшего общества. То, что вам состоятельные люди платят кругленькую сумму за один только час занятия, не даёт вам права утверждаться за счёт учеников. Или вы своей пассивной агрессией покрываете недостатки работы педагога? Провальные попытки восхитить дам в постели? Если нет, то будьте добры, ведите себя как специалист, а не грызитесь с подростками. И извинитесь передо мной на следующем занятии на глазах у всей группы, за свою некомпетентность и непедагогичность, — совсем осмелев заявил парень, исподлобья глядя на собеседника, заведомо зная, что больше на занятия он не придёт. Эта небольшая тирада, будем честны, ошарашила их обоих.       — Мальчик, ты наверное меня с кем-то перепутал, — отойдя от оцепенения прохрипел репетитор, одарив, наконец, юношу прожигающим ненавистным взглядом. — Я никогда не стану извиняться перед избалованным, самовлюблённым, невоспитанным глупцом, чьи умения начинаются и сразу же заканчиваются выпрашиванием родительских денег. Если они не научили тебя манерам, то это сделаю я. А если язык разумного человека ты не понимаешь, всегда буду рад вколотить в тебя базовые нормы силой. Так что начни следить за своим длинным языком, иначе мне придётся его укоротить.       — Ну же, Арсений Сергеевич, где ваши манеры и хвалёное воспитание? Угрожать несовершеннолетнему? За такое можно не только работы лишиться, но и в тюрьму сесть по 119.       — Гляди-ка, — брови едва заметно взметнулись вверх от неожиданности, затем Арсений не на шутку рассердился. Он всегда был уравновешен, но этот мальчишка прямо выводил его из себя. Отчего? — И в твоей черепной коробке есть отголоски здравого смысла. За знание уголовного кодекса — пять, за его применение — кол. Мой рабочий день уже окончен, а потому я выражаюсь на понятном тебе языке. Это не угроза, это предупреждение. А теперь покинь мой кабинет.       Антону было что ответить, хотелось высказать всё. Вот только смысла от этого не прибавится. Поэтому он последний раз взглянул на Арсения, мысленно покрывая того благим матом, и окончательно решил для себя никогда больше не появляться на этих занятиях. Он быстро пошагал прочь, намеренно громко хлопая дверью, а в коридоре столкнулся с Ирой.       — Я не договорил тебе свою мысль, — злостно прохрипел он в лицо девушки. Видит бог, Шастун ненавидел срывать свою ярость на других, но сейчас… — Ты — полная идиотка, раз запала на этого урода. Лишь самый наглухо отбитый человек сможет разглядеть в нём что-то хорошее. У меня для тебя плохие новости: ты и есть наглухо отбитая, — ядом полилось из уст парня, а Кузнецова лишь ошарашенно хлопала длинными ресницами. Он поспешил на выход, резко остановившись и вновь повернувшись к Ирине, что заторможенно стояла на том же месте с окаменелым лицом, но влажным взглядом. Достаточно громко, чтобы наверняка услышал и репетитор, добавил, — держу пари, своими громкими речами он оправдывает свой короткий член.       Антон покинул помещение.

***

      Розовато-золотистый закат приглушённо освещал квартиру, напоминая о самом разгаре лета. Именно в это время года кажется, что нет ничего невозможного. Лето особенно наполнено яркими эмоциями, лучезарными улыбками и тёплыми воспоминаниями. Но для всех ли?       — Высокомерный, самовлюблённый, невоспитанный дегенерат. Родился с золотой ложкой во рту и что? Думает, всё можно? Нет, это уму непостижимо! Я? Извиниться перед ним? Это ж надо было до такого додуматься! — битый час распинался Арсений, даже позабыв цель сегодняшнего вечера. Он умеет держать себя в руках, по крайней мере, умел до сегодняшнего дня. Откуда вообще взялся этот нахальный сопляк?       — Арс, твою мать! — не выдержал обычно спокойный Серёжа, но продолжил подливать Попову новую порцию коньяка. Это был смуглый парень с тёмными коротко-подстриженными волосами, разделяющий двадцать пятый год своей жизни. Дружили они, кажется, ещё со школьной скамьи, став одноклассниками ещё в пятом классе, поэтому со всеми загонами Попова мужчина давно смирился. — Ты всю жизнь с малолетками возишься, разве ещё не привык? Чего ты на него так взъелся? Не он первый, не он и последний, успокойся уже.       — Привык, но… — а что но? Арсений и сам не понимал, чем очередной избалованный мальчишка вызвал такую бурную реакцию. Разваливаясь в огромном кожаном кресле и глотнув крепкого алкоголя, уже спокойнее продолжил. — Просто это несправедливо. Почему кто-то добивается, стремится, старается… чтобы стать учёным-лингвистом, кандидатом наук, чёрт возьми! А кто-то просто рождается в нужной семье.       — Так ты злишься на него, потому что он сынок богатого дяденьки, а ты добился всего сам?       — Нет, точно нет. Но ведь это куда проще. Сиди на родительской шее, пока другие рвут задницу, чтобы чего-то добиться, а потом тебя же ещё и втаптывают в грязь. Раздутое самомнение и неуважение к другим — вот типичный набор таких, как он. А про Кузнецову помнишь рассказывал?       — Та, что за тобой тенью слоняется? — деланно поддел Серёжа, нарезая тонкими ломтиками сыр под закуску.       — Она самая. Вроде нормальная девчонка, пусть и со странностями, а так спокойная. Так из-за этого Шастуна, я и на неё сорвался. И ладно бы на занятии, хотя они и так трепались сидели, так и после него. Забегает в кабинет после всех, а глаза на мокром месте.       — И что ты? Утешил хрупкую девушку?       — Фу, Матвиенко, ты ужасен! Ей лет пятнадцать. Я сорвался, наорал ещё больше, а она совсем в истерику. Сказал, чтобы свой нос в чужие дела перестала совать, да чтобы дурь свою влюблённую оставила наконец.       — Жестокий ты человек, Арс. Сегодня девочку обидел, а завтра она тебе мстить начнёт. Они же дуры те ещё, особенно молодые, — как бы ни старался Серёжа перевести это в шутливый лад, тон выдавал всё его суеверие. Да и не привык он грубо отшивать влюблённых девушек, пусть и малолетних, а считал, что нужно преподносить это аккуратно, дабы не травмировать и без того хрупкую психику.       — Мне, конечно, безумно страшно, но ты будешь раздавать? Покер сам в себя не поиграет, — Попов относился куда хладнокровнее к сердцам других людей. Может, от того, что его самого ни раз так и не пронзала стрела Купидона? А может, он ещё просто не был готов к чему-то серьёзному, а девушек для «снятия стресса» он никогда не считал своей заботой, но даже в эту категорию Кузнецова не вписывалась. Ему, как-никак, и на воле не плохо живётся. Небо синее, чистое, а главное не в металлическую клеточку.       — Помяни мои слова, — прошептал тот, но поспешил раздать карты.

***

      Двери частного дома резко распахнулись так и норовя слететь с петель, но ей было плевать. Длинные ноги молниеносно понесли стройное тело на второй этаж, в её комнату. Сквозь призму истерики и громких всхлипов Ира слышала недоумённые расспросы родителей, но отвечать на них не было ни сил, ни желания.       Она заперла дверь спальни, падая на кровать и заглушая всхлипы в пуховой подушке. Обычно сильная, стойкая и уверенная девушка сейчас напоминала маленькую, обиженную и сломленную девчонку. Неужто её так легко сломать? Пары обидных слов от того зазнайки достаточно, чтобы она впала в истерику?       Нет, дело не в этом. Пусть её бы обозвал хоть Шастун, хоть сам папа римский — ей плевать. Но когда следом за ним на неё срывает злость любимый человек — вот, что по-настоящему больно. Да, он не знает о чувствах девушки, наверное. Да, он на порядок старше, хотя кому какое дело. Но какое право он имел выливать на неё грязь?       — О, Арсений Сергеевич, вы пожалеете об этом, — сменив отчаяние на гнев прохрипела Ирина, срывая голос после долгой истерики и размазывая потёкшую тушь по щекам. — Вы оба пожалеете.       Соскочив с кровати и найдя старенькую шкатулочку, что скрывала в себе все тайны молодой девицы, она жаждала лишь одного —возмездия. Новенький получит своё за то, как выражался в её адрес, а Арсений Сергеевич за то, что разбил её сердце. И самое страшное было в том, что это долгожданное возмездие они и впрямь получат.       Старые товарные чеки, поддельный паспорт с изменённой датой рождения и даже измятая пачка Winston'а были отброшены куда-то в угол комнаты. Наконец, пожелтевшая и довольно оборванная часть старинной страницы была в тонких дрожащих руках.       — Часть с его снятием оборвана, — даже обречённо прошептала она в пустоту комнаты. Может, ей и больно сейчас, но если проклятие не снять, она испортит чьи-то жизни… она ведь не такая жестокая?       Потом Ира вспомнила ядовитые слова, брошенные Антоном в порыве гнева. Вспомнила глаза Арсения Сергеевича, в которых раньше утопала до подкашивающихся коленок, а теперь по-настоящему тонула до боли в сердце.       — И всё-таки вы пожалеете.