До и после...

— Мы есть хотим! — пискнул Сокджин, когда в животе заурчало и пихнул похрапывавшего альфу в бок, не заметив никакой реакции. — Ты что, не слышишь? — Мммм? — раздалось мычание. — Твой сын проголодался! — довольно громко сообщил омега, еще раз толкнув мужа. Намджун повернулся к тумбочке и застонал: — Три часа ночи, Джин-и. — Скажи это своему сыну. — Малыш, сейчас ночь и все должны спать, даже еще неродившиеся малыши, — прошептал он и, задрав пижамную рубашку мужа, поцеловал животик. — Он сказал, что ему все равно, — фыркнул Джин. — Если ты сейчас не покормишь его, он испортит папочке настроение. А уж я постараюсь и тебе его испортить. Мне что, одному страдать? Намджун нехотя сполз с кровати и поплелся в кухню. — И завари мне фруктового чаю! — скомандовал Сокджин, переворачиваясь на бок и довольно жмурясь под басистое ворчание альфы. Джун потер ладонями лицо, пытаясь продрать глаза и сообразить, что ему надо сделать. Открыв холодильник и пробежавшись по пустым полкам взглядом, покачал головой. Его прожорливый омега вчера заделался саранчой и смел все съестное, что было в доме. Альфа с надеждой открыл шкафчик, где всегда лежало печенье, но обнаружил лишь пустую пачку. В корзинке для фруктов тоже валялись лишь шкурки от мандарин. Решив, что голым чаем он точно не отделается, мужчина сунул ноги в кроссовки, набросил куртку и вышел из дома, а через полчаса вернулся, нагруженный тремя пакетами с едой из ближайшего круглосуточного магазинчика, где его уже все продавцы знали. Рассовав покупки по холодильнику, он выложил на тарелку кимпаб, заварил большую чашку фруктового чая и вошел в спальню с подносом в руках. Поставив его на тумбочку, опустился рядом с громко сопевшим Джином и тронул его за плечо. — Я покушать принес. — Чего? — буркнул сонный омега и, недовольно поморщившись, приоткрыл один глаз. — Я покушать принес, — с улыбкой повторил Намджун. — С ума сошел? — фыркнул Сокджин. — Ночь на дворе! Какое кушать? — Ты же сам просил! — вскинулся альфа. — Сказал, что вы с малышом проголодались. — Это твой сын проголодался, — хмыкнул омега. — Но если я буду потакать всем его капризам, к родам стану похож на бегемота. С этими словами он перевернулся на другой бок и уже через минуту снова размеренно посапывал. А Намджун сидел в позе глубокой задумчивости, пытаясь понять: омега решил окончательно свести его с ума или окончательно и бесповоротно свести его с ума? Уже дожевав последний кусочек кимпаба и запив чаем, пришел к выводу, что оба варианта вполне вероятны.

***

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — шипел Хосок, носясь по комнате, как ненормальный и собирая раскиданную по полу одежду. — Что случилось? — разбуженный ворчанием вилианта Ёнджун сел на кровати, сонно озираясь по сторонам. — Где пожар? — Мы проспали! — взвизгнул Хоби, натягивая трусики и следом брюки. — Что проспали? — недоуменно переспросил парень. Сегодня воскресенье, вроде ничего не планировалось. Да и в будние дни проспать мог только он, поскольку Хосок на работу не ходил. Он снова откинулся на подушку и, заложив руки под голову, улыбнулся. Прошлая ночь была особенно хороша. В доме кроме них двоих никого не было, и они воспользовались последним свободным вечером по полной. Поужинали приготовленной Ёнджуном пастой, причем Хоби даже не сильно раскритиковал его кулинарные способности. Отпустил, конечно, пару шуточек, пока альфа корпел над блюдом, но Ёнджун на них лишь снисходительно усмехнулся, мол, чем бы дитя не тешилось. А вот после ужина Хосок сам потащил его в спальню и не давал уснуть до самого утра. После свадьбы Чонгука, когда они проснулись в одной постели, все действительно изменилось. Нет, со стороны Ёнджуна все осталось, как прежде. Он как любил Хосока, так и продолжал его боготворить. А вот сам вилиант наконец отбросил ненужные сомнения и отпустил себя. И тогда-то Чхвэ Ёнджун понял, что такое настоящий рай! Стоило переступить порог дома, вилиант вис у него на шее, подставляя поцелуям свои темные губы. Позволял прикасаться к себе, чмокать в кончик носа или в макушку. Да и просто обнимать, когда они усаживались на диване перед телевизором. А уж ночи просто полыхали страстью! Хосок оказался поистине неутомимым любовником, и даже молодой альфа порой уставал раньше и просил пощады. В шутку, конечно, потому что искренне наслаждался обретенной любовью. Но такие вот неожиданные эмоциональные всплески, как сегодня, порой пугали его, потому как он просто не знал, чего ожидать. — Чонгук с Тэхёном сегодня возвращаются, а у меня ничего не готово! — пискнул недовольно Хосок и выругался, запутавшись в рукавах футболки. — Надо по магазинам пройтись, потом приготовить обед, прибраться в их комнате. — Хоби, — окликнул его Ёнджун, а когда тот не обратил внимания, продолжая носиться по комнате в сборах, позвал еще раз, чуть громче: — Хоби! — цель достигнута, внимание привлечено. — Иди ко мне. — Он протянул руки и Хосок, улыбнувшись, юркнул в теплые объятия. — Сейчас только восемь утра. Самолет Чонгука прилетает в четыре после полудня. Мы все успеем, — заверил он, забираясь ладонью под пояс брюк и сжимая ягодицу. — Даже еще раз заняться сексом. — Оу, ожил? — хихикнул Хосок, приподнимаясь на локтях и заглядывая в подернутые пеленой сна глаза. — Помнится, когда я начал приставать к тебе в последний раз, ты молил о пощаде и уверял, что твое сердце не выдержит такого накала страстей. — Я лукавил, — прищурился альфа. — Надо же мне окончательно избавить тебя от возрастного комплекса? Смотри, ты уже несколько дней не вспоминаешь про злосчастную разницу, будучи уверенным, что способен затрахать меня до полуобморочного состояния. — Так значит ты притворялся?! — наигранно нахмурившись и шлепнув парня по плечу, прошипел Хоби. — Не притворялся, а вел психологическую борьбу с твоими комплексами, — поправил он. — Ты все еще зажимаешься, когда мы вместе на людях, а мне это не нравится. Хочу, чтобы ты вообще не вспоминал о том, кто из нас старше, а кто младше. В конце концов, даже немного обидно, что в мои двадцать шесть ты все еще считаешь меня малолеткой. — А ты и есть малолетка, — усмехнулся Хоби. — По крайней мере, для меня. — Ок, тогда я снова начну называть тебя хёном, — пожал плечами Ёнджун, прекрасно зная, что сейчас начнется. — Хён, значит? — недобро прищурился Хосок. — Сейчас я покажу тебе хёна! В мгновение ока он избавился от одежды и, забравшись на альфу верхом, сам, направляя уже возбужденный член, опустился на него и сразу же взял быстрый темп. — Вот скажи, разве хёны способны на такое? — Он резко поднимался и вновь насаживался до упора, заставляя альфу подкатывать глаза от удовольствия. — О да, хён! — простонал парень, вцепляясь в тонкую талию и помогая вилианту двигаться. А когда заметил, что Хоби устал, однако старался не показывать это, опрокинул его на спину и взял контроль в свои руки. Не остановился, пока Хосок не забился в экстазе, и лишь после этого отпустил себя, кончив. — Ну вот, мне опять идти в душ, — посетовал Хоби, хотя не выглядел при этом очень недовольным. — Пойдем вместе, — предложил Ёнджун, прекрасно понимая, чем закончится совместное купание. Но во-первых, хотелось наверстать упущенное время, а во-вторых, после возвращения новобрачных все внимание Хосока сосредоточится на них, и ему будет не до альфы. — Ну пойдем, — загадочно улыбаясь, подхватил идею Хоби. Ему безумно нравилась его новая жизнь. И хотелось брать от нее по полной.

***

— Не заживает, — шепнул Чимин, касаясь все еще припухшей кожи возле ранки на плече Юнги. След от его зубов все еще отчетливо выделялся. — Болит? — Немного, — не открывая глаз, ответил Мин, даже не поморщившись. Хотя это далось трудно. Место укуса тревожило достаточно сильно. Особенно в последние несколько часов. Кожа зудела, и все время хотелось почесать, но стоило коснуться, плечо простреливала острая пульсирующая боль. — Вот видишь, — усмехнулся Пак, — значит, никакая это не метка. Метка уже давно зажила бы. А так тебе явно надо обратиться к врачу. Вдруг я заразил тебя бешенством? Чимин заливисто расхохотался над собственной шуткой, откинувшись на подушки, а Юнги поджал губы. Что еще он мог сделать? Снова пуститься в путешествие по старинным легендам и рассказывать, что так обычно и происходило, если метку ставил омега и при этом она не была взаимна? Он прошерстил литературу уже вдоль и поперек, но не нашел, как избавиться от боли. Перепробовал разные мази и таблетки. Ничего не помогало. — О чем думаешь? — оказывается Чимин все это время, пока он блуждал в собственных размышлениях, наблюдал за ним, подперев голову согнутой в локте рукой. — Ни о чем, — отмахнулся Мин, поднявшись с постели и протопав в ванную, а когда вернулся, остановился возле кровати, сунув руки в карманы домашних шорт. — Проголодался? — Безумно, — протянул Чимин и прищурился, когда его рука скользнула к паху и накрыла полувозбужденный член. — Я вообще-то имел в виду другой голод, — протянул альфа, упираясь коленом в матрас и склоняясь над вилиантом. Всего одно легкое прикосновение губ к животу вызвало протяжный стон, а спина Пака выгнулась. Юнги в который раз удивился, какой же он чувствительный. Отзывался на каждую ласку, даже самую невинную, вроде приглаживания волос или невинного прикосновения губ к щеке или плечу. — Поцелуй меня, пожалуйста, — негромко попросил Чимин, и альфа улыбнулся. — Все, что пожелаешь, котенок. Он опустился на бок и нежно коснулся губами чужих, полных, сладких, от которых у самого крышу сносило при одном лишь взгляде на них. А о поцелуях и говорить не стоило. У Мина сразу же начинало так громко шуметь в ушах, что аж закладывало, будто он несся вниз с горы на огромной скорости, а возбуждение накатывало горячими волнами, не важно сколько раз до этого он достиг пика. Он целовал нежно, скользил кончиком языка по мягкой плоти, пробирался во влажный рот, но без напора, будто приглашая поиграть, пока ладонь его неторопливо оглаживала грудь и плоский живот. Чимин постанывал в поцелуй, выгибался навстречу прикосновениям ладони, сам цеплялся за чужие плечи, как за спасательный круг, боясь утонуть в водовороте ощущений, таких новых для него, но таких оглушающе приятных! Он широко развел ноги и потянул альфу на себя. Потерся членом о чужой живот, пачкая кожу густой смазкой. И замер, когда головка уперлась во влажную дырочку. Он уже потерял счет испытанным за минувшую ночь оргазмам, но все еще ощущал нестерпимый голод, как будто не мог насытиться близостью. Хотелось отдаваться Мин Юнги снова и снова, раз за разом переживая эти ощущения, что заставляли его тело дрожать. Но помимо этого было что-то еще. От чего сердце то замирало в груди, то вновь пускалось вскачь в бешеном ритме. Он не знал, что это за чувство и откуда взялось. Никогда прежде Чимину не приходилось испытывать такое: хотелось кричать, обнять весь мир и поделиться с ним этим распирающим изнутри… Счастьем? Брови вилианта сошлись на переносице, и это не укрылось от внимательного взгляда пристально следившего за любовником альфы. — Что случилось? — встревоженно спросил он, замерев. — Я сделал тебе больно? — Чимин покачал головой. — Неприятно? — Нет, нет, — помотал головой вилиант, и, выдержав паузу, пытаясь облечь свои мысли в слова, спросил: — Ты когда-нибудь был счастлив? Удивленный таким вопросом, Юнги и сам нахмурился, приподнявшись, дабы лицо Пака не расплывалось перед расфокусированным взглядом. — Конечно, — кивнул он. — Вот например сейчас я безумно счастлив. — И что ты чувствуешь? Своим вопросом вилиант загнал Мина в тупик. Он даже хотел выйти из него, но пальцы Чимина вцепились в его ягодицы и прижали ближе, не позволив. — Это сложно описать, — пробормотал альфа. — Никаких фейерверков перед глазами и ядерных взрывов в груди. Но это очень теплое ощущение. Как будто кто-то укутал тебя мягким пледом и дал в руки чашку ароматного какао. Такое себе тихое счастье, когда хочешь остаться в одном конкретном мгновении навсегда, снова и снова переживая эти эмоции. Он замолчал, всматриваясь в сосредоточенные глаза вилианта. И как будто слышал, как в его голове щелкали шестеренки, переваривая информацию. А когда Чимин заговорил, у Юнги подозрительно защипало глаза: — Значит, я тоже сейчас счастлив? Впервые в жизни счастлив? — Котенок, — только и смог выдавить Мин, прежде чем накрыть его губы своими. Бедра его пришли в движение, но толчки были размеренными, неторопливыми, будто он хотел запомнить каждую секунду этого соития, чтобы лелеять их в памяти и хранить до конца жизни. Тот самый важный момент, когда парень признался, что счастлив рядом с Юнги. А когда они оба подобрались к развязке, Чимин запрокинул голову, открывая шею, и выдохнул: — Сделай это, Юнги-я, — хрипло, чуть слышно, так тихо, что альфа и не разобрал слов. Или же просто не поверил ушам. — Что сделать, котенок? — переспросил он, на мгновение замерев на самом пике. — Поставь метку, — попросил Пак, притягивая голову альфы к себе. И протяжно взвыл, когда чужие зубы вонзились в нежную кожу, а тело охватило пламя экстаза.

***

— Ну наконец-то! — запищал от радости Хосок, стоило Чонгуку с Тэхёном покинуть салон машины. Он подбежал к ним, звонко поцеловал в щеку Гука, а Тэхёна стиснул в объятиях. — Как же я скучал! Совсем не бережете мое старое сердце! — немного обиженно, но это лишь вызвало веселый смех стоявших на крыльце, среди которых были и Намджун с Сокджином. Джун естественно пытался высказать протест, но омега топнул ножкой и твердо сказал: «Мы поедем!», и альфа понял, что спорить бесполезно. Однако пристально следил за его состоянием, отмечая малейшие изменения. — Папочка! — воскликнул Тэхён и бросился в распахнутые объятия Джина. — Ну все, хватит топтаться на пороге. Мясо сейчас сгорит, — поторопил Ёнджун, подталкивая всех к дому. Он и сам не прочь пообниматься, но почувствовал, что неплохо бы немного разрядить обстановку, пока представители слабого пола не затопили слезами всё вокруг. Выйдя на террасу, Чонгук опешил, заметив возле гриля Юнги. Тот стоял в шортах и футболке со щипцами в руках, переворачивая аппетитные кусочки брюшка с одной стороны на другую и улыбаясь каким-то своим мыслям. Зато когда заметил вновь прибывших, тут же бросился на встречу. — Привет, дружище! — воскликнул он, обнимая Гука. — Прости, что не приехал на свадьбу. Вот, исправляю ситуацию. А пока Юнги рассыпался в поздравлениях перед Тэхёном и обнимал его, Чон озирался по сторонам в поисках еще одного человека, который мог быть здесь. — Я не совсем идиот, — буркнул Юнги, заметив встревоженный взгляд друга. — Не посмел бы привезти его сюда. По крайней мере, без твоего ведома. — Прости, — искренне извинился Гук, и на этом тему посчитали закрытой. Все расселись вокруг стола и набросились на еду, не переставая при этом расспрашивать новобрачных о том, как прошел их медовый месяц. После того как был утолен первый голод, Мин предложил Чонгуку удалиться на перекур, а когда они отошли на безопасное расстояние, Чон сразу спросил: — Удалось узнать что-нибудь? — Ты сомневаешься в моих способностях? — приподнял одну бровь Юнги, и Чонгуку снова пришлось извиняться. — В общем, смотри, — Юнги открыл на телефоне какой-то документ и протянул гаджет Чону. — Им Най, двенадцать лет. Был изъят семь лет назад из семьи Им Джинсу за неуплату налога и помещен в распределитель в Пусане. Спустя год его перевели в Ильсан, где он и находится до сих пор. — Передав другу сухую информацию, Юнги включил человека и заговорил совершенно другим тоном: — Я связался с главврачом питомника. Он заверил, что мальчик здоров и очень активен. Любит книги. Почти все свободное время проводит в библиотеке. Гук внимательно выслушал Мина и лишь когда тот замолчал, спросил: — Мы можем выкупить его? — В принципе, все возможно, главное знать цену, как мы уже поняли. Но я бы не стал торопиться, — искренне ответил Юнги. — Мы сейчас на пороге переворота. И вполне возможно, все можно решить легально, если удастся склонить совет министров на принятие первых поправок к законам. И отмена налога за детей-омег один из основных пунктов. — Это невозможно, — помотал головой Чонгук. — Я вообще сомневаюсь, что останусь работать в министерстве после всего, что произошло. — А я вот почти уверен, что ничего они тебе не сделают, — хмыкнул Мин. — Во-первых, слишком большая огласка. Ты — практически национальный герой. — Он кивнул в ответ на удивленный взгляд друга. — А во-вторых, я хорошо подготовился. Поверь, мне такое удалось нарыть, что эти министерские крысы предпочтут согласиться на все твои условия, дабы вся грязь не всплыла на поверхность. А это обязательно произойдет, если они попытаются тебя уволить или причинить какой-нибудь вред Тэхёну. Я такое узнал, что история с борделем и сволочью Хваном покажется им детской шуткой. — Поделишься? — спросил Чон, делая последнюю затяжку и туша окурок в пепельнице. — Не хочу говорить об этом сейчас. Там все настолько мерзко, что испорченное настроение обеспечено. Расскажу после ужина. — Ладно, — согласился Гук. Ему тоже не особо хотелось говорить о плохом прямо сейчас. Он все еще пребывал под впечатлением от медового месяца, и хотелось продлить его как можно дольше. Но вдруг в вырезе чуть сползшей набок футболки заметил затянувшуюся ранку на светлой коже друга и не упустил момента подколоть его. — Оу, Юнги-я, смотрю, у тебя наладилась личная жизнь? Мин стушевался, поправив футболку, и пожал плечами. — Похоже на то, — смущенно улыбнулся. — Чимин? Юнги сглотнул, не зная, чего ожидать от друга. Вроде Гук и не должен быть против, потому что знал о чувствах самого Мина, к тому же счастлив в браке. Но все же существовала вероятность того, что ему эта новость придется не по душе. Однако Чон удивил его, проговорив: — Позволишь мне встретиться с ним? — Зачем? — Успокойся, убивать его я точно не буду. — Он вздохнул. — Мне надо поговорить с ним. Знаю, что надо было сделать это раньше, но если вы с Чимином будете вместе, нам надо наладить отношения. Не можешь же ты все время оставлять его дома одного, когда будешь приезжать к нам? — Думаешь, это хорошая идея? — Не знаю, — пожал плечами Чонгук, — но попытаться стоит, не так ли? Юнги кивнул, и они вернулись за стол. — Господи, Юнги-щи, Вы и правда бог мяса! — воскликнул Сокджин, засовывая в рот очередной кусочек самгепсаля, завернутый в лист салата. — Брюшко просто восхитительно! — Спасибо, Сокджин-щи, — поблагодарил Мин, усевшись на свое место. — Да и вообще все настолько вкусно, что я просто не могу остановиться! — Я заметил, — хихикнул Ёнджун, который весь вечер наблюдал, как Джин сметал все со стола подчистую. — Если бы не знал, что это невозможно, подумал бы, что Вы беременны — едите за двоих. Сокджин даже жевать перестал. Так и сидел с набитым ртом, переводя взгляд с Намджуна на молодого доктора, а дальше — на всех присутствующих. — Эммм… — протянул Ёнджун, понимая, что явно сболтнул лишнего. Хотя он даже не думал, что мог попасть в точку, но по тому, как заходили желваки на скулах Намджуна и как виновато втянул голову в плечи Джин, сомнений не оставалось. — Папа? — первым пришел в себя Тэхён. — Это ведь не правда? — Омега повернулся к Джуну. — Скажи, хён! — Сынок, — Сокджин поднялся и, обогнув стол, подошел к Тэхёну, а тот встал, но отшатнулся, сделав пару шагов назад. — Нет, папа! — вскрикнул он. — Ты не мог, хён! — Омега повернулся к Намджуну. — Ты не мог так поступить! Он же чуть не умер, а ты… Господи, папа! Чонгук сгреб мужа в охапку и прижал к себе, успокаивающе поглаживая по спине. — В самом деле, Намджун, зачем? — А что сразу Намджун?! — взревел альфа. — Я уговаривал его сделать аборт, но Джин уперся, как осел! — Я не осел! — пискнул Сокджин, стукнув мужа кулачком в плечо. — Я просто хочу родить этого ребенка! И никто мне не запретит! — Но Тэхён прав, — не унимался Чонгук, естественно вставший на сторону своего мужа, — в прошлый раз все едва не закончилось трагедией. К чему такие жертвы? — Да с чего вы решили, что я чем-то жертвую? — вскрикнул Сокджин, которому порядком надоело постоянно кому-то что-то доказывать. То Намджун, теперь сын, зять, да и все, включая Хосока и Ёнджуна, смотрели на него осуждающе. — Я прекрасно себя чувствую. Нахожусь под постоянным присмотром врача и регулярно обследуюсь. Если вдруг будут какие-то осложнения, я соглашусь на прерывание, но пока к этому нет показаний. Так что прекратите истерику и дайте мне нормально поесть! С этими словами он уселся обратно за стол и принялся уплетать самгепсаль с новыми силами, закусывая мясо свежими овощами и запивая соком. — Нет, ну если Сокджин действительно наблюдается у врача… — Да какой он врач, если допустил беременность! — осуждающе посмотрел на Намджуна Чонгук. — Прости, но ты не мог не понимать, какие это вызовет последствия. Неужели нельзя было предохраняться? — А он вообще не допускал мысли, что я могу забеременеть, — с набитым ртом выпалил Джин, а бедняга Джун виновато втянул голову в плечи. — Решил, что мой организм слишком изношен. А я оказывается еще о-го-го! — Он сунул в рот большой кусок огурца и принялся яростно работать челюстями, перемалывая несчастный овощ. — Ну что теперь разговоры разговаривать, — очнулся от шока Хосок. — Дело сделано, и мы не имеем никакого морального права осуждать Сокджина за желание родить ребенка от любимого мужчины. А потому предлагаю закрыть эту тему. В конце концов, беременным вредно волноваться. Джин посмотрел на вилианта с благодарностью, а после перевел взгляд на ревущего в объятиях мужа Тэхёна. Реакции сына он боялся больше всего. Не хотел он, дабы Тэхён пережил то, что однажды уже пришлось вынести. Именно потому хотел сообщить эту новость наедине, подготовив почву, возможно, переговорив перед этим с Чонгуком. Но проницательный Ёнджун нарушил эти планы, и теперь нужно было как-то исправлять ситуацию. Атмосфера за столом стояла напряженная. Тэхён успокоился, больше не плакал, но сидел, уткнувшись взглядом в свою тарелку, и только потягивал сок. А потом поднялся и, сославшись на головную боль, скрылся в доме. — Я должен поговорить с ним, — тут же засуетился Джин. — Да, конечно, — согласился Гук, который тоже много чего обдумал за те полчаса, что прошли с момента, как их ошарашила новость. Да, он безусловно считал поведение Намджуна безответственным, учитывая, чем закончилась предыдущая беременность омеги. Однако случившегося не изменить, и сейчас безответственным Чонгуку казалось именно желание альфы прервать эту беременность, убить собственного сына. Как такое вообще могло прийти в голову?! Каждый мужчина мечтал о потомстве, о родных детях. Безусловно, страх за жизнь Сокджина велик, и Джун боялся его потерять, однако отказаться от малыша, который мог продлить род — кощунство. Тем более в реалиях их мира. Джин с полминуты постоял перед закрытой дверью спальни сына, а потом все же набрался смелости и, открыв ее, шагнул внутрь. — Можно войти, сынок? — тихо спросил он, а когда Тэхён кивнул, не поднимая при этом головы, прикрыл за собой дверь и опустился на край кровати, где омега и сидел, скрестив ноги. — Прости, я должен был сам рассказать тебе, — начал он, положив ладонь на колено сына, — но сам узнал накануне свадьбы и не хотел перетягивать на себя твое внимание. Тем более, ты точно переживал бы за меня, а это испортило бы ваш медовый месяц. — А ты не подумал, что я чувствовал бы, если бы с тобой за это время что-то случилось? — выпалил Тэхён, даже не пытаясь сдержать катившиеся по щекам слезы. — Что если я больше никогда не увидел бы тебя?! Что если бы ты умер? Однажды это почти произошло! Ты себе не представляешь, что я тогда чувствовал! — Он перевел дыхание и продолжил выплескивать на папу свой гнев. — И сейчас ты поступаешь, как эгоист! Ни о ком не думаешь! Только об этом чертовом ребенке! Я уже ненавижу его! — Не говори так, Тэхён, — попытался одернуть сына Сокджин, но тот не слушал. — Ты даже о хёне не думаешь! Что будет с ним, если тебя не станет? Думаешь, он будет любить существо, которое заберет твою жизнь? Он возненавидит его так же сильно, как и я! И сдаст в питомник! — Замолчи немедленно, Ким Тэхён! — взорвался Джин. Ему больно было видеть слезы сына, но еще больнее — слышать все те слова, что срывались с его губ. Он понимал, что в Тэхёне сейчас говорят обида, злость и страх за его, Сокджина, жизнь. Но даже это не повод ненавидеть малыша, который еще даже не родился. Окрик папы заставил Тэхёна замолчать. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Я понимаю, почему ты злишься, — начал старший омега спустя пару минут, давая Тэхёну немного прийти в себя. — И знаю, что ты боишься потерять меня. Возможно, я никогда не пошел бы на это намеренно, — он придвинулся ближе к сыну и попытался обнять его, а когда не встретил сопротивления, притянул к себе и уткнулся носом в макушку. — Но так получилось, Тэхён-и. И я сделаю все, чтобы подарить жизнь еще одному малышу. И очень надеюсь, что ты полюбишь его всем сердцем. Потому что если вдруг меня не станет, у него должна быть семья. — Не говори так! — вскинулся Тэхён, вцепляясь в папу. — С тобой ничего не случится! Ты просто не имеешь права бросить меня! — он судорожно принялся покрывать лицо Сокджина короткими поцелуями. — И его тоже не имеешь права бросать! Обещаю, что буду любить его так же сильно, как тебя, — тараторил он сквозь слезы. — Но и ты, — он всхлипнул и утер рукавом блузки катившиеся по щекам слезы, — ты тоже должен пообещать, что не бросишь нас! — Конечно, сынок, — с облегчением выдохнул Джин. — Конечно, я не брошу вас! — он прижал к себе плачущего сына и принялся поглаживать его по спине. — Конечно, не брошу. Они просидели так долго. Сначала молчали, а потом Тэхён несмело спросил: — Когда он родится? — и указал взглядом на живот, скрытый под широкой рубашкой. — Надеюсь, что месяцев через семь, — усмехнулся Сокджин. — А уже известно, кто будет? — Нет, — Джин усмехнулся, покачав головой. — Но мне очень хочется, чтобы родился альфа, такой же красивый и сильный как его отец. Хотя я не против такого же красивого омежки, как ты. — Он улыбнулся и пригладил растрепанные волосы сына. — Мне все равно, кто родится. Вот только я искренне надеюсь, что если это будет омега, то его судьба сложится намного лучше, чем наша с тобой, и он никогда не узнает, что такое питомник. — Чонгук не допустит этого, папа, — пообещал Тэхён и поднес руку к животу Джина. — Можно? — робко спросил он, а когда Сокджин кивнул, приложил ладонь туда, где росла новая жизнь. А второй неосознанно накрыл свой живот.

***

В огромном зале повисла звенящая тишина, которую кощунственно нарушал гулкий звук размеренных шагов. Чонгук шел по широкому проходу к трибуне под пристальными взглядами высокопоставленных чиновников. Сегодня тут собрались министры и их заместители всех двадцати министерств. Не хватало только первых лиц государства, однако Чон уверен, что они будут внимательно следить за происходящим на мониторах своих компьютеров, а после вынесут окончательный вердикт. В первом ряду сидел глава Министерства генетики и репродуктологии. По правую руку от него — директор главного центра генетического развития. По левую — человек, отвечавший за все питомники страны. У Чонгука от их взглядов кожа горела. Казалось, что эти трое ненавидели его больше остальных. Но почему-то всё это отходило на задний план, стоило вызвать в памяти улыбающееся лицо мужа, который поцеловал его на пороге их дома. И уже стало совершенно не важно, чем все закончится сегодня. Даже если Чонгук лишится работы, и от него отвернутся те, кому он много лет служил верой и правдой, у него останется самое главное — семья. Возможно, и к лучшему. Они с Тэхёном купят небольшой домик где-нибудь на побережье и будут наслаждаться беззаботной жизнью. Будут просто любить. И как только он представил эту картину, с плеч будто многотонный груз свалился, и сразу стало легче дышать. Он занял место за трибуной, положив перед собой лист с речью, над которой они с Юнги просидели всю ночь, после того как остальных отправили спать. И не сомкнули до утра глаз. Хотя Гук был уверен, что и не смог бы уснуть. Мысли жалили, словно разъярённый осиный рой. К тому же информация о мальчике, которого отобрали у владельца кафе с Чеджу, вызывала тревогу. А вдруг Юнги ошибался? Вдруг правительство не пойдет на принятие поправок, и легально высвободить ребенка из питомника и вернуть в семью не получится? Может, стоило все же прибегнуть к нелегальному способу? С некоторых пор человеческая жизнь стала для Чонгука во главе угла, а законодательство настолько обесценилось в его глазах, что он готов был пойти против него. Руки заметно дрожали, и Гук несколько раз сжал и разжал кулаки. Сделал два глубоких вдоха и таких же выдоха, после чего обвел взглядом присутствовавших здесь мужчин, сплошь альф, и заговорил, искренне надеясь, что его голос звучал достаточно твердо. — Доброе утро, господа. — Он кивнул, как они с Юнги и договаривались, однако никто не ответил ему тем же жестом. Это показывало, насколько враждебно настроены эти люди. — Для начала я хотел бы сказать пару слов, а после отвечу на все ваши вопросы. Тишина, стоявшая в зале, не только больно била по барабанным перепонкам, закладывая уши, но и давила морально. Только сейчас Чонгук в полной мере осознал, что сделал, и впервые испытал настоящий страх перед неизвестностью, что ждала его в наказание. Однако отступать было поздно. Он лишь надеялся, что Юнги, сидевший сейчас в последнем ряду с внушительной папкой в руках, подстрахует, как и обещал. Друг заверил, что припрятанных в его рукаве тузов хватит, чтобы даже маньяка-убийцу оправдать, не говоря уже о Гуке, всего-навсего заключившем брак с омегой. — И в первую очередь я хотел бы извиниться, - продолжил Гук. — Да уж, Чон, было бы неплохо! — выкрикнул кто-то из зала, и по рядом пронеслось недовольное фырканье. А Чонгук мысленно улыбнулся, потому как именно на такую реакцию и рассчитывал, иначе пришлось бы переходить сразу ко второму пункту его речи, а этого не хотелось. — Не перед вами, — надменно вскинув голову, проговорил он. — Я хотел бы извиниться перед теми, благодаря кому наше человечество еще не вымерло окончательно. Извиниться перед теми, кто изо дня в день терпит издевательства и ненависть, но даже после такого выполняет свой долг, навязанный обществом. Извиниться перед теми, кто смиренно склоняет головы и подчиняется нам, альфам, возомнившим себя венцами творения, которым позволено вершить чужие судьбы. — Чон говорил, чеканя каждое слово, чтобы ни одно не затерялось. — Очень жаль, что они не услышат и не увидят этого, ведь никто из вас, присутствующих здесь, не позволит ни одному телеканалу опубликовать те записи, которые сейчас сохраняются на картах памяти камер, — он указал в стоящую слева от себя, — этой, или этой, — перевел руку на камеру в центре, — или десятка других, которыми напичкан этот зал. Но я все равно сделаю это от лица всех нас. С этими словами Чонгук отошел от трибуны и, остановившись сбоку от нее, опустился на колени, приложив руку к сердцу и смиренно склонив голову. Не успел досчитать до отведенных самим собой тридцати, как тот же голос, что и прежде, выкрикнул: — Довольно, Чон! Что за цирк ты тут устроил?! Чонгук не шелохнулся, пока мысленно не произнес «тридцать». Лишь после этого поднялся и вернулся за трибуну. — Для Вас это цирк, господин Бан? — он безошибочно узнал голос министра экономики. — Что ж, я не удивлен. Ведь это под Вашим чутким руководством налог на омег-детей растет с каждым годом? — Да! — Мужчина поднялся со своего места. — Потому что моя прямая обязанность — следить за тем, чтобы в бюджете нашей страны не было финансовых дыр и… — Даже ценой чужих жизней? — прервал его Гук, не позволив мужчине закончить свою речь. — Что ж, это весьма благородно. Куда проще давить неподъемными налогами семьи, которые отдадут последнее, чтобы их ребенок остался с ними, которые готовы голодать, работать на износ, чьи сыновья-альфы отказываются от образования, дабы в семье были лишние рабочие руки, только бы не потерять сына и брата. Это проще, чем пересмотреть финансовую политику в целом. Ввести, например, налог на роскошь для альф. Зачем искать другие пути наполнения бюджета, если есть омеги — бесправные существа, которых можно продавать, пускать в переработку, когда они перестают приносить потомство? Чонгук не читал. Он говорил от чистого сердца, и каждое слово, срывавшееся с губ, больно било по собственным нервам, в который раз заставляя увидеть жестокую реальность мира. — А что же Вы молчите, господин Со? — Чон кивнул на главу Министерства генетики и репродуктологии. — Вы так рьяно отстаиваете свою идею о внедрении чипов омегам, если не ошибаюсь? Утверждаете, что таким образом правительство будет осуществлять более строгий контроль над ними, их рождаемостью и списанием. Но при этом забываете, что омеги — не породистые собаки и не крупный рогатый скот. Чонгук сделал паузу и обвел взглядом зал. На этот раз никто не посмел и рта раскрыть, и Гук понял, что они с Юнги выбрали верную стратегию, а потому продолжил: — За своим отчаянным желанием выжить мы, альфы, забыли одну простую истину: омеги — люди. Такие же люди, как мы с вами, с желаниями, мечтами, стремлениями. А мы своим волевым решением заперли их в стенах питомников, заставляя плодить потомство. Превратили тех, благодаря кому человечество еще существует, в товар. Позволили себе распоряжаться ими, решать, кто будет жить, а из кого можно создать вилиантов нам для утех. Он сглотнул от осознания, что почти десять лет Чимин был для него не больше, чем живой куклой, красивой и удобной. — Я сам так жил долгие годы. И сейчас, увидев другую сторону той жизни, к которой привык, у меня сердце разрывается от боли за тех, кто заперт в питомниках. Я никогда не задумывался о том, как живут омеги там, в своем изолированном мирке. И лишь когда столкнулся с одним из них лицом к лицу, прозрел, очнулся ото сна. Он снова замолчал, давая возможность присутствующим вникнуть в свои слова, пропустить их через себя, надеясь, что в этих людях осталось ещё что-то живое, хоть капля сострадания. — Мой омега, теперь уже мой супруг, за свои восемнадцать лет ни разу не видел звёздное небо без стеклянной преграды. Ни разу не купался в озере или реке. В первые недели после покупки он терял сознание, слишком долго оставаясь на открытом воздухе, потому что годами сидел взаперти, передвигаясь лишь в пределах питомника. — Он сглотнул подступившие слезы, вспоминая, как Тэхён радовался мелочам, доступным для всех, кроме омег. — Вы понимаете, что у нас заключенные живут в лучших условиях, нежели омеги? Даже у животных в зоопарке есть возможность гулять, но только не у омег. Их удел — рожать детей. Но при этом мы лишаем их такого важного — взять новорожденного на руки, прижать к груди, поцеловать крохотные пальчики. Потому что мы, — он сделал акцент, — так решили. Потому что мы, — снова выделил он интонацией, — посчитали, что так должно быть. Чонгук сделал паузу. На этот раз он молчал почти минуту, опустив глаза в листок с текстом, который, как оказалось, и не нужен был. А когда снова посмотрел на присутствовавших, в глазах его была отчаянная решимость. — Господин Мин, — обратился он к замминистра транспорта и энергетики, — почему Вы молчите? — Седовласый мужчина заметно занервничал, ерзая на стуле. — А Вы, господин Хан? — На этот раз внимание его было обращено к министру образования. — Господин Ким Сону, — министр экологии, — или Вы, господин Ким Инсан? — глава комитета развития. — Я могу долго еще называть имена тех, кто познал истинную цену омегам. Для кого омеги — не просто живой товар или инкубатор. Чон смотрел на тех, чьи имена прозвучали, призывая их встать на свою сторону. Ожидая, что хоть один поднимется и признается вслух в том, что под прикрытием брака с вилиантом скрывает отношения с настоящим омегой. А когда этого не произошло, продолжил: — Я признаю свою вину, господа. Но она заключается не в том, что я вступил в официальный брак с Ким Тэхёном, обычным омегой из питомника. Она заключается в том, что создавая законы, потерял свою человечность. Я забыл, как плакал, узнав, что омега, родивший меня, приговорен к списанию. Я просто не думал о том, что каждое слово написанного мной законодательного акта несет в себе зло для людей, таких же, как мы с вами. Я виновен! — безапелляционно заявил он. — Но я готов эту вину искупить. Готов искупать ее каждый день. И если для этого мне придется бороться против всех вас, я буду делать это. И поверьте, люди пойдут за мной. Вы даже не представляете, сколько их, тех, кто готов стать со мной плечом к плечу. Теперь вопрос к каждому из вас — готовы ли вы поддержать меня или будете сражаться за ту иллюзию, в которую свято верите? Чонгук понимал, что последние его слова прозвучали слишком пафосно. Понятное дело, никто не будет устраивать военные перевороты и революции — правительство этого не допустит, да и у простых людей нет необходимого ресурса. Однако пригрозить и хоть немного напугать стоило. — Это бред, Чон! — раздалось насмешливое откуда-то слева. Гук повернулся на голос, и злорадно оскалился. — О, господин Ён, — прошипел он, прищурившись. — Я ждал, когда Вы прервете мою пламенную речь. Вам ведь особенно невыгодны все те изменения, которые я намерен отстаивать? — Он подал знак Юнги, и тот, открыв тяжелую дверь, впустил в зал четырех полицейских. — Что происходит, Чон? Ты что устраиваешь? — заметно занервничал министр внутренних дел. — Ён Сынмин, — начал капитан полиции, остановившись напротив мужчины, — Вы арестованы по обвинению в растлении малолетних, в жестоком обращении и незаконной торговле людьми, — отчеканил полицейский, а Чонгук дернул уголками губ в едва заметной улыбке, вспомнив, скольких сил стоило Юнги добиться именно такой формулировки в ордере на арест, где слово «омеги» были заменено на слово «люди». Это стало их первой безоговорочной победой. По мере того, как капитан зачитывал права министру и его заместителю, на лице Чона разгоралось наслаждение от торжества справедливости. Эта сволочь, подкладывавший купленных им омег, в том числе родного одиннадцатилетнего сына под «удобных» людей и считавший, что благодаря занимаемой должности ему все сойдет с рук, заслуживал самого жестокого наказания. И Чонгук позаботится, чтобы он его получил. Когда арестованные чиновники под конвоем покинули зал заседаний, Чон молчал. Он сказал все, что мог и хотел. Осталось лишь надеяться, что ему удалось пробиться сквозь толстые панцири, наращённые политиками за долгие годы. Несколько мучительно долгих минут в зале стояла гробовая тишина. Мало кто отваживался смотреть прямо перед собой, уткнувшись в сложенные на коленях руки или в спину впереди сидящего. Чонгуку показалось, что прошла целая вечность, и когда он уже готов был уйти, раздались первые звонкие хлопки.

***

— Я думал, это никогда не закончится, — устало вздохнул Чонгук, остановившись возле своей машины, припаркованной рядом с автомобилем Юнги. — Ну, ты должен радоваться, — пожал плечами друг. — Это безоговорочная победа. Мы даже не рассчитывали на такой результат. А результат однозначно был впечатляющим. Практически единогласно присутствующие приняли решение о внесении ряда поправок к законодательным актам в отношении омег. Теперь Чону, как главе комиссии по актуализации законодательной базы предстоит сложная работа. К концу месяца надо предоставить полный список поправок, которые необходимо принять в первую очередь. Уже завтра будет определен состав комиссии, и начнется обсуждение. А пока у них есть время до конца дня, чтобы насладиться победой. — А я и радуюсь, — хмыкнул Чонгук, открывая дверцу со стороны водительского сиденья. — Глядя на твое хмурое лицо, этого не скажешь. — Оно не хмурое, — возразил Гук. — Оно сосредоточенное. — И с чего вдруг оно такое сосредоточенное, когда должно трескаться от счастья? — Юнги не смог сдержать смешок, но тут же стал серьезным, когда друг проговорил: — Я хочу встретиться с Чимином. — Сегодня? С чего такая срочность? — насторожился Мин. — Ты два месяца… — Я давно хочу закрыть этот вопрос. — Но почему именно сейчас? — рыкнул Юнги, нахмурившись. Он испугался. Испугался того, что Чимин увидит Гука и все, что удалось построить с таким трудом, рассыплется прахом. Они только вчера впервые были по-настоящему вместе. Чимину нужно время, чтобы окончательно принять их отношения и перестать думать о Чоне. А что если этот разговор откатит все к той точке, когда вилиант ненавидел весь мир?! — Как ты не понимаешь? Если с завтрашнего дня мы начнем работать над поправками, то сутками будем пропадать на работе. Я хочу как можно скорее начать действовать, и тогда мне будет уже не до разговоров. Юнги тяжело вздохнул и обреченно кивнул. В словах Чонгука было рациональное зерно. И у него просто не осталось иного выхода, кроме как согласиться. Чимина дома не оказалось. Наверняка в галерее. Утром, когда Юнги заехал домой принять душ и переодеться, парень еще спал, но стоило альфе коснуться губами теплой щеки, открыл глаза и, сладко потянувшись, улыбнулся. А еще через минуту Юнги отчаянно брал его, разнеженного после сна, хрипло стонавшего и дрожавшего от наслаждения. Пока Юнги одевался, Чимин лежал, подперев голову согнутой в локте рукой и совершенно не стесняясь своей наготы, и наблюдал за альфой, едва не облизываясь. А потом сказал, что наверное поедет сегодня на работу, потому что надоело сидеть дома в одиночестве. И выглядел при этом безумно счастливым. Как будто наконец обрел то, без чего его жизнь была пресной и бесцветной. И сейчас Юнги с ужасом ожидал его возвращения. Чтобы не терять времени, они с Чонгуком взялись за обсуждение изменений к законам, которые следовало принять в первую очередь, таких как отмена налогов на омег-детей. Чон предложил запустить программу по возвращению тех, кого государство отобрало. И пусть он руководствовался желанием вернуть одного конкретного омегу, в конечном итоге, какая разница, если это принесет пользу многим? Мин как раз заварил по очередной порции кофе, когда входная дверь щелкнула, и из коридора раздался веселый голосок: — Юнги-я, ты уже дома?! Я купил суши на ужин! И еще кое-что на десерт! Тебе точно понравится. До слуха альфы донеслась возня, пока вилиант снимал куртку и скидывал обувь, а через минуту Чимин появился в кухне с бумажным пакетом из ресторанчика японской кухни, расположенного рядом с галереей, в одной руке и набором из шелкового пеньюара и белоснежных гипюровых трусиков в другой. — Смотри, какая прелесть… — успел пискнуть он, размахивая обновкой, прежде чем наткнулся взглядом на сидевшего за столом Чонгука и впал в ступор. — Прости, — шепнул подскочивший к нему Юнги, забирая покупки, — я должен был предупредить тебя. Мин лукавил. Он намеренно не сказал о приезде Чона, опасаясь, что Чимин просто откажется идти домой. Чонгук заставил себя отвести от вилианта взгляд, тяжело сглотнув. Впервые он видел Пака таким… Счастливым, беззаботным? С Гуком он всегда вел себя робко, даже если капризничал во время течки, это не выглядело агрессивно. Лишь с появлением в их доме омеги парень изменился. Но сейчас… Чимин светился изнутри. Размахивая эротическим нижним бельем перед своим альфой, он действительно был счастлив. И это больно укололо Чонгука в самое сердце. — Схожу в магазин за вином, — предложил Юнги, а когда Чимин вцепился в его руку, погладил парня по плечу, успокоив: — Все хорошо, котенок, — и поцеловал в уголок приоткрытых губ. Это было секундное прикосновение, но так альфа надеялся придать любимому смелости. Когда за Мином захлопнулась входная дверь, Чимин вздрогнул, но тут же постарался взять себя в руки. Сунул ладони в карманы брюк и, поджав губы, прищурился. — Присядешь? — выждав небольшую паузу, спросил Чонгук, кивнув на стул напротив. — Нам надо поговорить. — Поговорить? — процедил Пак сквозь зубы, и Чон напрягся, заметив, как в серых глазах вилианта полыхнуло пламя. — О чем, Чонгук? — рыкнул парень. — О том, как выкинул меня, словно надоевшую игрушку, когда я стал мешать твоим отношениям с омегой? — В голосе Чимина сквозили ненависть и злость. — О том, что даже не поговорил со мной? Просто стал вести себя так, будто меня не существует. — Он яростно выплевывал каждое слово, четко достигавшее цели — они словно ядовитые стрелы летели в Чона, жаля и заставляя все больше сгибаться под чувством вины. — И знаешь, хрен бы с ним, Чонгук. Плевать на почти десять лет отношений, если бы речь шла только об этом. Если бы вся моя жизнь не была сосредоточена вокруг тебя. — Он стиснул зубы, сглотнув подступившие слезы. Впервые Чимин осмелился выложить Чону всю правду. Все то, что терзало душу. — Ты даже не представляешь, каково это — плевать на себя, на свои желания, свои мечты во имя кого-то. А я всю свою жизнь только это и делал. Все мое существование сводилось к одному — как будет лучше для Чонгука! Ты знаешь, что больше всего на свете я любил танцевать и когда-то давно мечтал посвятить танцам всего себя? Но это было так давно, что я и сам порой сомневаюсь, хотел ли я этого, или мне просто приснилось. Я ненавижу юриспруденцию, но пошел на юрфак, потому что вилиант господина Чона обязан соответствовать ему. В то время, когда другие ребята гуляли, занимались тем, что им нравилось, я зубрил твою биографию; изучал, что ты любишь есть и пить и заставлял себя полюбить то же самое, потому что партнер Чон Чонгука обязан быть его тенью. Я читал те же книги, что и ты, но не потому что хотел, нет! Меня заставляли. И не просто прочитать, а чуть ли не экзамен потом сдавать по ним, а все потому, что я обязан поддержать беседу с тобой на любую тему. А ты за всю нашу совместную жизнь даже ни разу не поинтересовался, что люблю я. Чонгук даже не пытался остановить Чимина, не только позволяя парню выплеснуть весь скопившийся в нем гнев, но и наказывая себя, в надежде хоть так искупить свою вину перед ним. Он понимал, что этого ничтожно мало. Надеялся, что в будущем у него появится возможность сделать для Чимина что-то ещё, но сейчас в его силах было лишь позволить ему наконец высказаться. И от осознания того, насколько тяжело было все эти годы Чимину, у Чона по коже ползли липкие мурашки. Каждое обвинение, каждое выплюнутое в его адрес слово прибивало ржавыми гвоздями к стулу, не позволяя пошевелиться. Но он бы и не смог уйти сейчас. — Даже в постели ты ни разу не спросил, как люблю я, — продолжал Пак, яростно сжимая ладони в кулаки. — Просто брал меня, как считал нужным. Как хотелось тебе. И главное, когда хотелось тебе. Приходил и брал. Как в ту ночь, помнишь? Даже не подумал остановиться, хотя я просил! Да ты практически изнасиловал меня, а потом ушел! — Он замолчал, переводя дыхание. — Не извинился, не попытался успокоить. И уж тем более объяснить, почему так поступил. — Чонгук в страхе замер. Именно этого он и боялся — вопроса, который прозвучал в следующую секунду: — Кстати, почему? Почему ты сделал это? Несколько секунд Гук молчал, раздумывая, стоит ли солгать, но пришел к выводу, что Чимин заслуживал знать правду, какой бы горькой она ни была. А потому выдохнул чуть слышно: — Тэхён испугался. В воздухе повисла оглушающая тишина. Вязкая, давящая, заползающая под кожу и оплетающая внутренности липким отвращением. — Тэхён испугался? — неверяще переспросил Чимин и эхом повторил: — Тэхён испугался? — Он зажмурился и покачал головой, а на лице его отразилась вся та боль, которую принесло осознание. — Омега, которого ты знал всего месяц, — он горько усмехнулся, — да какой месяц! Ты и думать о нем забыл! Но он испугался, а ты просто взял и трахнул меня? — Чимин ждал ответа, пристально глядя Чону в глаза, а когда понял, что тот не собирался ничего говорить, прошептал: — Убирайся, Чонгук. Голос вилианта вмиг стал бесцветным, звучал будто через толстый слой ваты. Гук поднялся и направился на выход, однако проходя мимо Чимина, остановился и проговорил: — Мне очень жаль, Чимин. Правда жаль. Если бы я только знал, отпустил бы тебя уже давно. — Я сказал, убирайся! — рыкнул парень, уже даже не пытаясь сдерживать катившиеся по щекам слезы. — Возможно, когда-нибудь ты простишь меня, — не оставлял надежды, Чонгук, но Пак даже не повернулся в его сторону, и ни один мускул не дрогнул на его лице. И лишь когда уже подошел к двери, услышал негромкие шаги за спиной, а спустя пару секунд и голос: — Мне жаль, что я поступил так с твоим омегой, — уже тише, дрожащим голосом. — Он ни в чем не виноват, а я поддался эмоциям. И я правда не знал, что это за место, а когда понял, было поздно. — Чимин сделал глубокий вдох, перебарывая свои внутренние противоречия. — Извинись перед… — он замялся, но все же заставил себя произнести: — Тэхёном за меня. Чон повернулся и посмотрел в покрасневшие от слез глаза. — Ты сам можешь сделать это в любое время, Чимин, — проговорил Гук. — Мой дом открыт для тебя. — Ну уж нет, — покачал головой вилиант. — Я слишком труслив, чтобы посмотреть в глаза человеку, который ненавидит меня. — Ошибаешься, Чимин-и, — грустно усмехнулся Чонгук, — Тэхён в принципе не умеет ненавидеть. И очень надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь это. С этими словами Гук шагнул за порог, а когда за ним закрылась дверь, Пак устало привалился спиной к стене и сполз по ней на пол, дав волю истерике, которая уже давно норовила захватить его. Сквозь плач он даже не сразу расслышал голос Юнги, шептавший его имя — хрипловатый, низкий и такой мягкий, что в него хотелось укутаться с головой. — Никогда больше не бросай меня, Юнги-я, — вцепившись в альфу с такой силой, что едва не сломал ему кости, просипел Чимин. — Я не смогу, — выдохнул он. — Не смогу уже без тебя. — Не оставлю, котенок, — пообещал Мин, прижимая еще ближе к себе. — Никогда, мой маленький. Никогда.