До и после...

— Доброе утро, малыш, — прошептал Чонгук, заметив, как ресницы дрогнули, и омега, несколько раз моргнув, посмотрел на него расфокусированным после сна взглядом. Гук улыбнулся, хотя только он сам знал, скольких усилий ему стоило растянуть губы в жалком подобии улыбки. Но его любимому сейчас было жизненно необходимо увидеть ее. И Чонгук будет давать это Тэхёну столько, сколько потребуется. — Доброе утро, — сипло ответил омега и тоже попытался улыбнуться, но тут же поморщился от боли в треснувшей пересохшей губе. Внимательный взгляд альфы тут же заметил это. Гук взял ватный спонж, смочил его в стакане с водой, стоявшем на тумбочке возле больничной койки, и промокнул им губы омеги, а после запечатлел в уголке рта легкий поцелуй. — Как ты себя чувствуешь? — заботливо поинтересовался он, помогая Тэхёну поднять изголовье кровати и подтянув его выше. — Хорошо, Гук-и, — все же улыбнулся Тэхён, положив ладонь на огромный живот. — Озорники сегодня хорошо себя вели, и я даже выспался. Альфа сдвинул одеяло, приподнял пижамную рубашку и коснулся губами места, где под теплой кожей отчетливо выпирала то ли пяточка, то ли локоток одного из сыновей. — Мои умные мальчики, — прошептал он, — знают, что папочке надо отдыхать, — и еще раз поцеловал животик возле пупка. — Щекотно, — хихикнул Тэхён, и Чонгук прикрыл глаза, прогоняя накатившие слезы — смех омеги звучал так, как до всего этого кошмара, в котором они жили уже несколько месяцев. Как будто на несколько мгновений он снова вернулся в прошлое, когда их счастье не было омрачено тягучим ожиданием неизбежной катастрофы. Дверь палаты открылась, нарушая интимность момента, и на пороге показался Хосок с подносом в руках. — Проснулся? — широко улыбнулся он. — Как ты себя чувствуешь, малыш? Он даже к кровати еще не подошел, как Тэхён, отреагировав на запах еды, зажал рот ладонью, сдерживая рвотные позывы. Чонгук, уже давно привыкший к этому, потянулся за металлической емкостью, но не успел подставить ее, как Тэхёна стошнило желчью и желудочным соком, поскольку в последний раз он ел сутки назад. — Прости, — сипло выдохнул омега, жмурясь от стыда. — Не переживай, малыш, — шепнул сдавленно Гук, откинув испачканное одеяло и вытерев губы омеги салфеткой. — Все хорошо. Хосок оставил поднос на столе в углу палаты подальше от омеги и предложил: — Давай, помогу искупать его. — Я сам, — рыкнул Чонгук, и Хоби не стал спорить. Вот уже несколько недель альфа не подпускал к Тэхёну никого, кроме врачей. Кормил его с ложечки, поил, придерживал емкость, когда омегу тошнило по несколько раз в день, купал. Последние три месяца Чон не выходил не только из больницы, но даже из палаты, ставшей для них темницей. Они покидали ее только если требовалось сделать какие-то процедуры или пройти обследование. Но даже в такие минуты Чонгук не отходил от мужа. Спал тоже тут, на соседней койке, которую каждую ночь придвигал настолько близко, чтобы иметь возможность обнимать мужа или по крайней мере держать его за руку. Он походил на цепного пса, охранявшего своего хозяина. — Может, я попробую сам? — робко предложил Тэхён, когда Гук убрал одеяло и поднял его на руки, но альфа покачал головой и лишь крепче прижал мужа к себе. Внес его в ванную, отделённую от основного помещения палаты тонкой перегородкой, и усадил на специальный стул, стоявший в душевой кабине. Помог омеге раздеться, настроил комфортную температуру воды и принялся поливать его, осторожно растирая ладонью чувствительную кожу. Тщательно вымыл спутавшиеся за несколько дней волосы, а потом налил немного геля для душа и принялся намыливать тело омеги. С трудом сдерживал слезы, ощущая под ладонями каждый выпиравший позвонок, острые плечи, да и вообще каждую косточку. В последние несколько недель омега практически не мог есть, и сейчас от него ничего не осталось. Он весил меньше, чем сразу после питомника, и это несмотря на огромный живот, в котором росли два альфы. Закончив с душем, Чонгук подождал, пока омега почистит зубы, смыл с губ остатки пасты и промокнул тело полотенцем, стараясь не обращать внимания на хриплые стоны и всхлипы. На руках отнес мужа обратно в палату, помог надеть чистую пижаму и, вытерев волосы, осторожно принялся расчесывать их. Этот ритуал стал уже привычным. Они повторяли его раз в несколько дней, когда самочувствие омеги позволяло или в такие дни, как сегодня, когда это было просто необходимо. Поначалу Тэхён пытался сопротивляться, особенно когда Чонгук на руках относил его в туалет, подмывал после этого или проделывал другие гигиенические процедуры. Когда смазывал потемневшие гематомы от постоянных капельниц и инъекций, держал емкость, пока Тэхёна выворачивало наизнанку едва ли не от каждого глотка теплого чая или ложки еды. Омега плакал, буквально умолял позвать медбрата, потому что для него невыносимо было понимать, что любимый мужчина, к тому же альфа вынужден вот так ухаживать за ним. Уж лучше это будет чужой человек. Но Гук оставался непреклонен, уверяя, что не испытывает отвращения. И это было правдой. Все, что он чувствовал в минуты слабости мужа — боль. Острую, невыносимую боль. В первые дни он практически не мог сдержать слез и ненавидел себя за бессилие перед жестокой природой, измывавшейся над этим хрупким созданием. Она будто мстила Тэхёну за его решение пойти ей наперекор, наказывала жестоко их обоих. После разговора в кабинете доктора Мина омега сделал свой выбор в тот же день. И как бы ни пытались все отговорить его, отвечал одно: «Я не могу убить своих детей». Он произносил эти слова тихим голосом, поглаживая тогда еще плоский животик, но ни у кого язык не поворачивался открыто спорить с ним. Несколько дней его пытались уговаривать мягко, не напирая. Чонгук тоже. Но лишь до того момента, пока Тэхён не сказал: — Если это единственная возможность подарить тебе малыша, я использую ее, Гук-и. — Даже ценой собственной жизни? — прорычал тогда в бессилии альфа, даже не пытаясь сдерживать предательски скатившиеся по щекам слезы. — Да, — твердо ответил омега. — Я все равно уйду рано или поздно, и что тогда? Что оставлю после себя? Пустоту? Несбывшиеся мечты? — Он обнял мужа и доверчиво прижался к нему всем телом. — Но если у меня получится родить этих малышей, я буду жить вечно, Гук-и, как ты не понимаешь? Буду жить в них, в наших детях. — Он коснулся невесомым поцелуем соленых от слёз, сжатых в тонкую линию губ альфы. — А когда меня не станет, все равно буду рядом. И каждый раз, когда ты будешь смотреть на наших малышей, ты будешь видеть меня. Каждый раз беря их за руку, ты будешь держать в своей ладони мою. Каждый раз обнимая их, будешь сжимать в объятиях частичку меня. Голос омеги дрожал, а слова полосовали душу альфы, разрывая на жалкие ошметки. Но Чонгук понимал, почему Тэхён хотел, чтобы детки появились на свет, даже если это будет стоить ему жизни. Он не готов был потерять омегу, не был согласен. Но не позволил своему эгоизму причинить любимому еще большую боль. С той минуты они больше не заводили подобных разговоров, а все попытки других уговорить Тэхёна прервать беременность пресекал на корню. В конце концов у них впереди еще несколько месяцев. Они пролетели, как одно мгновение. Поначалу все было хорошо. Они даже съездили на Чеджу, потому что Тэхёну очень хотелось навестить Им Джинсу и убедиться, что с его детками, омегами, все хорошо. Най вернулся домой, и тот день стал для семьи самым счастливым. А когда Чонгук с Тэхёном появились на пороге кофейни, глава семейства просто упал перед ними на колени, благодаря. Чонгук впал в ступор, очнулся лишь спустя несколько минут, когда сын и муж альфы буквально насильно оторвали его от Гука и напоили успокоительным. Они с Тэхёном провели в доме Им Джинсу четыре дня, и за это короткое время стали им, как семья. Когда семейство Им провожало их в аэропорту, плакали все и неустанно благодарили за то, что Чонгук вернул им сына и брата. А Гук молчал, стискивая зубы, и старался не думать о том, насколько тяжело терять любимых безвозвратно, без малейшей надежды на спасение. Они вернулись в Сеул и еще полтора месяца наслаждались счастьем, омраченным лишь мучительным ожиданием. Но даже так оказались не готовы к тому кошмару, который наступил слишком внезапно. Примерно на двадцатой неделе состояние Тэхёна резко начало ухудшаться. Обычно сходящий на нет на таком сроке токсикоз набирал обороты с каждым днем. Поначалу Тэхён перестал есть мясо, потом рис, а к двадцать пятой неделе все, что хоть как-то усваивалось его организмом — несколько кусочков свежих овощей и фруктов, ну и может, пару ложек йогурта. Быстро развивавшиеся малыши будто высасывали из омеги все соки, а Чонгуку оставалось только наблюдать, как угасал любимый, и с ужасом осознавать, что скоро и это призрачное хрупкое счастье разобьется о жестокую реальность. Чон не спал по несколько дней, но даже в те редкие часы, когда организм, не выдерживая, проваливался в дремоту, просыпался от малейшего шороха. Часами лежал рядом, прислушиваясь к тяжелому дыханию любимого, и молился. Мысленно обращался к высшей силе, в которую никогда не верил, умолял сохранить Тэхёну жизнь. Потому что если потеряет омегу, не сможет один. Он тоже умрет, даже если будет продолжать дышать, ходить. Чонгука не станет в ту минуту, когда сердце любимого мужа остановится навсегда, когда омега сделает свой последний вдох. Никогда в жизни Чону не было так страшно. И так больно. Больно было смотреть, как мучается Тэхён, и при этом осознавать собственную беспомощность. Просто сидеть, сложа руки, молчаливым наблюдателем возле больничной койки, греть в ладонях прохладные пальцы мужа, слегка сжимая их, и сгорать от беспомощности. Держал все внутри, только бы не показать Тэхёну, как ему больно. Лучше он сам будет переживать все это. Омега заслужил покоя. Ему и так приходилось сносить слишком много всего. Они не говорили о будущем, жили одним днем. Радовались тому, что все еще могли быть вместе. Выдавались удачные дни, когда Тэхён чувствовал себя лучше. Чонгук ложился на соседнюю койку, придвигался как можно ближе, и они разговаривали. Выбирали имена деткам, но так и не сошлись во мнениях. Спорили, не желая уступать друг другу, хотя Чон знал, что наречет маленьких альфочек Джихо и Соджун, как того хотел Тэхён. И не оставит их, будет рядом так долго, насколько позволит вселенная. Даже если внутри выгорит без любимого. Чонгук отошел от койки только для того, чтобы медбрат подключил систему с питательной смесью, а после опять опустился на край кровати. Поглаживал мужа по руке, что покоилась в его ладонях, прислушиваясь к ровному дыханию и радуясь, что Тэхён засыпал. Сон — лучшее лекарство. И, к сожалению, единственное, доступное им.

***

— Я быстро, — бросил Юнги, выходя из машины, но замер и даже обернулся, уставившись на Чимина, когда услышал неуверенное: — Можно мне с тобой? — Т-ты уверен? — удивленно, и кивнул, когда Пак ответил утвердительно. Они поднялись в лифте на нужный этаж, надели бахилы и одноразовые халаты и пересекли длинный коридор. Мин чувствовал себя ужасно всякий раз, когда приезжал в больницу, если надо было подписать какие-то документы или просто когда хотел навестить Тэхёна. Видеть омегу в таком состоянии было невыносимо больно, друга — еще больнее. Чонгук лишь однажды плакал при нем — когда узнал про списание родившего его омеги. И вдруг… За минувшие месяцы Гук осунулся, щеки ввалились, а под глазами залегли непроходившие темные синяки от недосыпа и постоянных слез. Всегда после таких посещений Юнги мчался к Чимину и обнимал его так крепко, что тот умолял ослабить хватку. Однако Мин просто утыкался в волосы на виске вилианта и стоял так несколько минут, благодаря небеса, что любимый рядом. Его сердце просто не выдержало бы, случись что с ним. Сегодня впервые Чимин попросился с Юнги, и он не стал противиться. Вроде желание обычное, особенно учитывая, что они с Тэхёном вроде помирились тогда, на открытии танцевальной студии, но что-то все равно грызло изнутри. Зачем? Однако Юнги вел его за руку к палате, пряча сомнения глубоко в душу. Постучав и приоткрыв дверь, он заглянул внутрь и застал уже привычную картину. Тэхён спал, а по трубочке через вставленный в руку катетер в кровь медленно поступала прозрачная жидкость — либо лекарство, либо какая-то витаминная смесь для поддержания организма. — Привет, — негромко поздоровался он и снова прикрыл дверь, когда Чонгук жестом дал понять, что сейчас выйдет к нему. — Привет, — сипло выдохнул Гук. — Что там? — Надо подписать кое-что, — сказал Юнги и протянул Чонгуку папку с документами. — Я бы не стал тебя беспокоить, но без твоей подписи они отказываются принимать поправки. — А ведь знают, — протянул Чон с ехидной усмешкой. — Знают, что мне сейчас не до их чертовых законов. — Тут я на их стороне, — возразил Мин. — Сонхи не хочет, чтобы хоть к чему-то могли подкопаться. И тут либо тебя надо смещать с должности главы комиссии, либо… — он пожал плечами. — Ладно, не оправдывайся, — отмахнулся Гук и, сев на один из стульев, принялся подписывать документы. — Как Тэхён? — спросил Юнги, когда друг вернул ему папку. Чонгук откинулся на стену, запрокинув голову, и пожал плечами. — Сегодня пол ночи не спал, — сипло пробормотал он. — Его рвет постоянно, — он шмыгнул носом и раздраженно потер основаниями ладоней глаза, решив, что расплакаться при друге еще куда ни шло, но при Чимине — негоже. — Он уже даже воду пить не может. Доктор Мин боится, как бы обезвоживание не случилось. Поэтому постоянно капают ему что-то. — Черт, — негромко выругался Юнги, сглотнув. — И сколько еще это все терпеть? — Доктор Мин сказал, что надо дотянуть до тридцать шестой недели. Так больше шансов, что малыши выживут. — А Тэхён? Вместо ответа Чонгук подался вперед, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Просидел так добрых пару минут, а когда поднял голову и повернулся, в глазах его стояли слезы. — Они не дают ему ни малейшего шанса, — охрипшим голосом проговорил он и сорвался. — Они не дают Тэхёну ни единого гребаного шанса. — Он вцепился в Мина, когда тот присел перед ним на корточки, упершись одним коленом в пол. — Я больше не могу, Юнги, — прерывисто выдыхал он из-за душившей истерики, — просто сидеть и ждать, когда он уйдет. Не могу! — Тише, тише, — попытался успокоить он и вместе с тем глянул на Чимина, бросив: — Позови врача. — Он умирает, Юнги, — не затихал Чонгук. — Просто умирает у меня на руках. Я вижу. — Он оторвался от друга и, схватив его за грудки, выпалил: — Скажи, за что?! За что меня так жестоко наказывает чертова жизнь?! В чем я провинился?! Юнги молчал. У него не было ответов, сколько бы он ни искал их. Сам часто задавался этими вопросами — почему жизнь настолько несправедлива даже не к Чонгуку, а к Тэхёну? Почему забирает его, не позволив сполна насладиться счастьем? Он не мог заставить себя согласиться с решением оставить детей. Считал, что лучше бы омега жил. Они бы взяли малыша на воспитание, как делают миллионы по всему миру. Зачем рисковать своей жизнью так бездумно?! Если бы на месте Тэхёна оказался Чимин, выбор был бы однозначным. По крайней мере для него. Однако он ни разу не посмел озвучить свои мысли, потому что просто не имел на это никакого морального права. Это их дело, как поступать. Только они вправе решать свою судьбу. А он мог только быть рядом. Юнги попытался прижать Чонгука к себе и уткнуть лицом в плечо, чтобы заглушить крики, но бесполезно. Гук явно был сильнее, а истерика будто прибавила ему сил. Он вырвался, вскочил на ноги и, развернувшись, принялся долбить кулаками в стену, сбивая костяшки до крови. — Что случилось? — на крики в коридор выскочил Намджун и очень кстати, иначе подоспевший с успокоительным молоденький вилиант просто не смог бы справиться со здоровенным альфой. Его едва удалось скрутить, чтобы медбрат смог вколоть лекарство, а после Чонгука оттащили в палату и уложили на кушетку. А Чимин, побледнев до цвета белоснежной стены, сполз по ней на пол и, обхватив колени руками, разревелся. Когда шел сюда, он и подумать не мог, как на самом деле обстоят дела. Он оказался просто не готов увидеть Чона таким сломленным, разбитым. Он бы все отдал, только бы помочь, вот только это не в его силах. Омега умирал, а вместе с ним умирал и Чонгук. И для Чимина оказалось самой изощренной пыткой наблюдать за тем, как разваливался на куски человек, который был для него долгие годы смыслом жизни. И теперь этот человек, сильный мужчина, альфа ломался, трескался, как истончившийся под весенними лучами лед на озере. И треск этот отдавался острой болью в душе Чимина, а от понимания, что он не в силах помочь, изменить что-то становилось тошно. Отчаяние заполняло каждую клеточку его чертового тела. Ничто так не действовало на Чимина, даже собственное отчаяние, даже понимание того, что его жизнь рушилась. Он испытывал нечто подобное, пока жил в Европе, но и тогда не было так больно, как сейчас видеть крушение твердой скалы с именем Чон Чонгук. — Вот, выпейте, — присевший рядом медбрат протянул Чимину таблетку и пластиковый стаканчик с водой. Вилиант послушно проглотил пилюлю, запив, и поднялся. К тому моменту, как Юнги с Намджуном покинули палату, он уже сидел на стуле и даже не плакал, но сердце по-прежнему разрывалось от боли.

***

Намджун проводил взглядом Юнги и Чимина, пока они не скрылись в лифте, и вернулся в палату, где лежал Сокджин. Однако замер на пороге, воскликнув: — Ты куда собрался?! — Не кричи, — прошипел Сокджин, подтянув кресло к самой кровати, — попробуй только разбудить Минсо, и узнаешь всю силу моего гнева. Джун бросил быстрый взгляд на кювету, где тихонько посапывал малыш, и метнулся к мужу. — Я тебя спрашиваю, — уже чуть слышно, но все еще очень зло, — куда собрался?! — Хочу увидеть Тэхёна, — невозмутимо ответил Джин и, опершись о подлокотник кресла, попытался пересесть в него с кровати. — Тебе нельзя, — рыкнул Намджун, — что ты как ребенок?! — Чего мне сейчас точно нельзя, так это чрезмерно скучать по старшему сыну, — проворчал омега и тихонько выругался, когда рука соскользнула, и он чуть не упал. — Помоги! Что стоишь истуканом? — Ты вообще не слышишь меня? — шикнул альфа. — Тебе нельзя подниматься. — Или ты поможешь мне сесть в эту чертову коляску и отвезешь к Тэхёну, или я доберусь до его палаты ползком, — пригрозил Сокджин. У Намджуна просто не осталось выхода. Ведь поползет же, с него станется! Альфа тяжело вздохнул и пересадил мужа в кресло. — Только на пару минут и обратно в палату, — предупредил Джун, выкатывая коляску из палаты под смешливое «бла-бла-бла». Джина забрали в родильное отделение прямо из палаты Тэхёна, а уже через два часа на его груди лежал крохотный недовольно ворчавший комочек. Намджун едва не поседел, сидя в коридоре, потому как в операционную его, понятное дело, никто не пустил. Вот и пришлось пить отвратительный больничный кофе и грызть от волнения ногти, пока доктор Мин не произнес: «Поздравляю, у Вас родился замечательный альфа!» Это радостное известие подпитало их всех силами, которые уже были на исходе. Они хоть на какое-то время сумели забыть об ужасной реальности, в которой жили уже несколько месяцев. Но эйфория прошла, и пришлось вернуться с небес на землю. Стоило открыть дверь палаты, Тэхён распахнул глаза и, увидев папу, попытался улыбнуться. Получилось плохо, губы лишь едва заметно дернулись, но Сокджину и этого хватило. — Привет, сынок, — просиял он и, с трудом наклонившись, коснулся теплой щеки губами. — Как ты себя чувствуешь? Тэхён ничего не ответил, просто прикрыл на мгновение глаза. Расстраивать папу не хотелось, тем более сейчас. К тому же омеге не терпелось узнать новости. — Скажи лучше, как малыш, — хрипло попросил он. Джин сглотнул подступивший к горлу ком, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться. У него сердце сжималось при виде едва живого Тэхёна. Слишком бледного, слишком худого. Казалось, он еще больше отощал, а ведь Сокджин не видел его всего сутки. — Крохотный кричащий карапуз, — хрипло проговорил старший омега, все же заставив себя улыбнуться. — Такой же вечно голодный, как и его отец, — добавил, вызвав хриплый смешок у Тэхёна и недовольное ворчание Намджуна, стоявшего позади. — Так хочется его увидеть, — прокашлявшись, с сожалением просипел Тэхён и поморщился, когда один из малышей толкнулся. — Что? — это не укрылось от внимательно глядевшего на сына папы. — Ничего, — помотал головой Тэхён, — просто твои внуки явно будут футболистами. Джин несколько раз моргнул, но все же прозрачные капли соскользнули с ресниц. Он стер их тыльной стороной ладони и, чтобы окончательно не расклеиться, фыркнул: — Намджун-а, принеси Минсо. — Что? — недоуменно переспросил альфа. — Во-первых, ему еще суток нет, его нежелательно таскать туда-сюда… — Принеси, пожалуйста, Минсо, — строго повторил Сокджин, обернувшись на мужа. — Это мой сын, и я буду решать, куда его таскать. — Он прищурился, и от этого у бедняги Джуна мурашки пробежали вдоль позвоночника. — Или ты его принесешь, или это сделаю я. Намджун закатил глаза и покачал головой, после чего понуро потопал в палату за младенцем. — За что ты так с хёном, пап? — усмехнулся Тэхён, на которого сцена подействовала явно благоприятно — даже самочувствие улучшилось. — Как? — недоуменно пожал плечами Джин. — Просто не даю ему расслабиться. Тэхён обернулся через свое плечо, бросив взгляд на спавшего Чонгука, которого пришлось напоить успокоительным, чтобы истерика отступила. Такое случилось с ним впервые, и смотреть на это оказалось даже больнее, чем осознавать, что ему самому осталось совсем немного времени. Тэхён бы все отдал, чтобы они с Гуком просто жили, ждали рождения малышей. Возможно, он бы тоже подтрунивал над ним, как папа над хёном, испытывал его на прочность, но не сильно. В конце концов у папы с Намджуном опыта намного больше. Если бы они с Чонгуком прожили столько же лет, возможно… Тэхён снова повернулся к папе, заставив себя оторвать взгляд от изможденного лица мужа. — Я хочу попросить тебя, — хрипло начал Тэхён, и голос его звучал при этом настолько тихо, что Сокджину пришлось податься вперед, чтобы расслышать. — Что, малыш? — шепнул омега, погладив сына по щеке. Тэхён сделал глубокий вдох, прежде чем заговорить, но все равно каждое слово давалось ему с огромным трудом. Он словно тисками их вытаскивал из себя, вырывал вместе с кусками мяса по живому. — Пообещай, что не оставишь Чонгука, пап, — сипло проговорил омега, потому что горло сдавливало железной рукой навалившейся горечи. — Он не должен быть один, когда я… — он облизал губы и все же договорил: — Уйду. Сокджин и рад бы сказать, что Тэхён никуда не уйдет, не оставит ни своего мужа, ни своих детей, вот только солгать сыну в глаза не сможет. Глядя на своего мальчика, Джин понимал, что уже ничего не исправить, ничего не изменить. Время летело неумолимо, и совсем скоро жестокая жизнь приведет свой приговор в исполнение. Осознание не навалилось внезапно, они все готовились к этому долгие недели, но легче не становилось. К такому привыкнуть невозможно. Жить и понимать, что ведешь обратный отсчет, как до вселенского взрыва. Хотя так, наверное, было бы даже легче — погибнуть всем вместе. Но они слишком грешны, а потому господь не наградит их таким подарком. Тэхён уйдет, а они все останутся жить дальше, без него: без любимого сына, мужа, брата, друга. Сокджин всего на пару секунд прикрыл глаза, а когда снова посмотрел на Тэхёна, во взгляде сквозила бесконечная тоска. — Чонгук не будет один, — попытался успокоить он сына. — С ним рядом будет Хосок, Юнги… — Нет, папа, — помотал головой Тэхён и попытался приподняться на локте, но обессиленно опустился обратно на подушку, едва оторвавшись от нее. — Это совсем другое. Они не смогут понять его, а ты сможешь. Джин прекрасно знал, что сын имел в виду. У них с Чонгуком будет одно горе на двоих. Поскольку никто — ни лучший друг, ни вилиант, практически вырастивший Гука — не поймут, насколько велика будет его потеря. И только Сокджин сможет разделить с ним эту боль. — Обещаю, сынок, — кивнул Джин, поднеся прохладную руку омеги к своему лицу и коснувшись костяшек губами. — Я не оставлю ни Чонгука, ни малышей. Тэхён кивнул с благодарностью и зажмурился, а Сокджин, переведя взгляд на лежавшего на боку на соседей койке Чонгука, заметил, как из уголка глаза по переносице скатилась крупная прозрачная слеза и упала на белоснежную простыню, расползаясь темным пятном. Альфа не спал.

***

Из Чимина словно всю жизненную силу высосали. Всего несколько минут безжалостно раздавили его. Еще утром он радовался жизни, погрузившись в любимое дело, а теперь висел на руках Юнги, тащившего его к выходу из больницы безвольной куклой. Позволил усадить себя в машину, бездумно смотрел на пролетающий за окном автомобиля унылый город, погрязший в слякоти полурастаявшего снега. Но мыслями остался там, в больнице с превратившимся в жалкие руины Чонгуком. Если бы он только мог сделать хоть что-то для спасения Тэхёна, сделал бы, но и тут оказался бесполезен. И более обессиленным, чем сейчас, Чимин не чувствовал себя никогда прежде. Он — абсолютно бесполезное существо, не способное ни на что. Зачем вообще таким жить? — Ты в порядке, котенок? — не выдержал альфа повисшего в салоне автомобиля тяжелого, густого, словно смола, молчания, а когда парень не отреагировал, накрыл ладонью чужую, лежавшую на подлокотнике, и чуть сжал. Он чувствовал внутреннее состояние вилианта, потому что с тех пор, как Чимин позволил поставить себе метку, между ними будто протянулись прочные нити, связав их настолько крепко, что не разорвать. Юнги чувствовал малейшее изменение в настроении вилианта. По незримым каналам ему передавались радость Чимина, желание, счастье и растерянность. И боль. Отчаянная, разраставшаяся до огромных размеров боль. И она погружала их обоих в непроглядную темноту, из которой выбраться будет очень сложно. Мин нажал сильнее на педаль газа, желая как можно скорее оказаться дома. Там он поможет Чимину выползти из морока, в который его утаскивало увиденное в больнице. Он и сам тяжело переносил то, что происходило с Тэхёном. На Чонгука невозможно было смотреть без слез. Юнги вообще не понимал, как он еще мог ходить, дышать. Случись такое с Чимином, он сам умер бы в тот же миг, превратился бы в бездушную машину, потому что Чимин и есть его душа. В квартиру поднимались молча, но Мин продолжал крепко обнимать парня, опасаясь, что если отпустит, тот рухнет без сил. Хотел подхватить его на руки, но Чимин покачал головой, а переступив порог, поплелся в душ. Юнги успел заварить травяной чай, переодеться, ответить на пару срочных сообщений в рабочем чате, а в душевой все еще продолжала шуметь вода. Он уткнулся лбом в дверь и негромко позвал: — Чимин-и, котёнок, — но ответа не последовало. Альфа еще какое-то время прожигал острым взглядом дверное полотно, стискивая зубы и сжимая ладони в кулаки. Он чувствовал чужую боль, как свою собственную. Незримая связь между ними, казалось, крепла с каждой минутой. Мина уже трясло, внутренности адским огнем полыхали, и хотелось кричать до сорванных связок. Больше он терпеть не мог. Распахнул дверь и наткнулся взглядом на сгорбившуюся фигурку вилианта, сидевшего на полу в душевой. Действовал быстро, не раздумывая ни минуты. Перекрыл воду, обрушивавшуюся мощным потоком на голову Чимина, подхватил парня на руки и отнес в спальню. Уже посадив его на кровать, укутал в большое махровое полотенце и, сев рядом, притянул к себе. Прижал так сильно, будто хотел слиться с ним в одно целое, или же перенять на себя всю его боль, которая стала в разы сильнее с момента, как они покинули больницу. — Котёнок, — прошептал он хрипло, утыкаясь носом в мокрые волосы на макушке. — Не надо, — взмолился он, — не убивайся так. Мы все равно не в силах ничего изменить. — Почему?! — взорвался вдруг Пак, резко дернувшись и вырвавшись из крепких объятий. — Почему так, ответь! Он же не заслуживает такого! Чимин кричал, пока голос не начал срываться на хрип. Слезы катились по его щекам, повисали на губах, пропитывая солью. А Юнги казалось, что эти прозрачные капли отравляли его собственную душу. И черт с ним! Альфа готов принять на себя всю горечь, только бы она не досталась любимому человеку. Он схватил Чимина за запястья и резко дернул на себя, снова заключая в объятия. Вжал лицом в свою грудь, надеясь заглушить слова, но все равно слышал их. — За что так с Чонгуком?! Это же несправедливо! Он же умрет вместе с ним! — А следующие слова заставили Юнги похолодеть: — Если бы я только мог занять место Тэхёна. Уйти вместо него! — Нет, нет, нет! — прорычал Мин, судорожно мотая головой. Отодвинул Чимина от себя и, обхватив его голову руками, посмотрел в заплаканные глаза. — Никогда даже не думай об этом! Ты не можешь оставить меня. Без тебя мне не жить, слышишь?! — Голос Юнги дрожал, срывался на сиплое шипение, но альфа не замолкал. — Я даже мысли не могу допустить, что тебя не станет. Я готов был терпеть, что ты с другим. Смирился с тем, что никогда не станешь моим. Только бы видеть тебя, пусть изредка, хоть и в объятиях Чонгука. Только бы вдыхать твой запах, смотреть в твои глаза. Мне этого достаточно. Но если ты уйдешь, я последую за тобой. Я не буду жить в этом чертовом мире без тебя. Я переверну и ад, и рай вверх дном. Найду даже там, за гранью, так что даже не надейся сбежать, Пак Чимин! Альфа принялся покрывать жалящими поцелуями заплаканное лицо любимого, уже затихшего. Его истерика потухла под мощным потоком эмоций Мина, водопадом пролившихся на него. Он слушал слова, слетавшие с тонких губ, и верил. Верил каждому, потому что в них было столько отчаяния, столько боли и ярости, что сомнений не оставалось — Юнги уйдет. И в этот момент вселенная Пак Чимина перевернулась. Он знал, что альфа любил его. Чувствовал это в прикосновениях, в голосе, во взгляде черных глаз. Но не понимал насколько, не осознавал, каким огромным и всепоглощающим было это чувство. И сейчас оно просто сбило с ног, с размаха окунуло в ледяную воду. Чимин прижался губами к чужим, целуя долго и нежно. Перебирал пальчиками темные пряди, дышал тяжелым запахом альфы, который от волнения стал густым, словно смола. Забрался к Юнги на колени, прижимаясь так близко, что ощущал тепло его тела даже сквозь промокшую одежду. И понимал, насколько сильно ему повезло встретить того единственного, кто заставлял сердце биться даже в те минуты, когда жить не хотелось. Жалел лишь о том, что так долго оставался слеп и глух, не замечал, не видел, не чувствовал. И радовался, что прозрел сейчас, ведь впереди у них еще много минут, дней, лет. — Я люблю тебя, — прошептал он, прерывая поцелуй, и улыбнулся, заметив, как черные глаза наполнились слезами, а когда Юнги прикрыл веки, прикоснулся к ним, не давая соленым каплям сорваться по щекам вниз. Его альфа не будет плакать. Это его, Чимина, прерогатива. Это он может позволить себе быть слабым, плаксивым, капризным. А его сильный альфа — нет. — Я люблю тебя, Юнги-я, — повторил он, прежде чем снова припасть к приоткрытым губам. — Скажи еще раз, — хрипло попросил Мин, вжимаясь носом в теплую щеку. — Люблю, — выдохнул Пак. — Люблю, люблю, люблю, — как мантру шептал, перемежая с прикосновениями к губам, скулам, шее. — Люблю, — продолжал повторять, пока альфа любил его долго и нежно, разложив на прохладных простынях. — Люблю, — выдохнул вместе со стоном, сорвавшимся с губ в момент наивысшего блаженства. И еще раз: — Люблю, — когда Юнги достиг пика следом за ним, придавив его своим телом к матрасу. — Люблю…