До и после...

Уже изрядно потрепанный лист слегка подрагивал в прохладных пальцах. Одно слово. Всего одно слово, но так больно было видеть его, выведенное на белом фоне черными чернилами. Оно выжигало все то, что еще тлело едва заметной жизнью внутри. От него сердце болезненно сжималось, сбиваясь с привычного ритма. Но именно оно и заставляло все еще дышать, втягивать воздух, ощущая едва заметный аромат шоколада. От него уже практически ничего не осталось, лишь слабый шлейф, но он все еще чувствовался, не исчез окончательно. Люблю… — черным по белому. Люблю… — лезвием по внутренностям. Люблю… — морозной свежестью по пылающим легким. Юнги бережно свернул лист и сунул его во внутренний карман пиджака. Он перечитывал послание сотни, тысячи раз за минувшие две недели. Разворачивал и подолгу смотрел на аккуратные буквы. Найди меня, Юнги-я… Конечно, он найдет. Обязательно найдет! И не будет ждать никаких пятьдесят лет. Даже одного дня ждать не будет. Вот только убедится, что Чимин действительно ушел. А пока… Пока так и будет продолжать сидеть у больничной койки, прислушиваясь к негромкому дыханию и размеренному писку аппарата. — Привет, — раздался за спиной негромкий голос, и Юнги кивнул, обернувшись. Чонгук опустился на стул рядом, глядя на бледного Чимина, облепленного датчиками. Не стал спрашивать, как он, и без того видно, что без изменений. Как Юнги, тоже нет смысла узнавать. Друг держался. Держался уже две недели. Практически не отходит от койки, просиживая часами в палате реанимации. Обычно сюда никого не пускали, но для него сделали исключение. В противном случае он разнес бы полбольницы. — Хосок приехал, — негромко проговорил Чон. — Привез тонну еды, мы сами не справимся. — Я не голоден, — попытался отмахнуться Юнги, но Чонгук не отставал от него. — Поверь, если я не приведу тебя, Хоби притащится сюда со своими котомками и насильно накормит тебя. Оно тебе надо? По-моему лучше сдаться добровольно. — Я не хочу есть, — уперся Мин, но Гук положил руку ему на плечо, обращая на себя его внимание, и негромко проговорил: — Я знаю, Юнги-я. Сам прошел через все это. Но так же знаю, что тебе нельзя расклеиваться. Тебе понадобится много сил, когда он придет в себя. — А придет ли? — тут же огрызнулся Мин, прищурившись. — Две недели, Чонгук. Он валяется тут уже две недели. У меня такое ощущение, что он просто не хочет возвращаться. «Понял, что потерял тебя окончательно», — добавил мысленно, но вслух не произнес. За минувшие дни он столько всего передумал и пришел к неутешительным для себя выводам. — Не говори так, Юнги, — прервал его мысли Чон. — Доктор Мин убежден, что его организм просто включил энергосберегающий режим до полного восстановления. Ты же сам слышал. — Он что, робот какой-то? — фыркнул Мин. Чонгук лишь покачал головой, понимая, что в таком состоянии, в каком пребывал все это время друг, разговоры бесполезны. — И все же я настаиваю, что тебе надо поесть, — проговорил Гук, поднимаясь и беря Юнги за руку. — Идем, если не хочешь, чтобы Хосок и правда поднял на уши всю больницу. Ты знаешь, что он вполне может это устроить. — Знаю, — обреченно вздохнул Мин и нехотя поднялся. — Ладно, ты прав. — Вот и славно. Стоило дверям лифта закрыться за мужчинами, из глубины коридора появился Намджун. — Пойдем, — шепнул он, обернувшись, и подхватил Тэхёна под руку. Омега чувствовал себя уже намного лучше, но все равно еще был слаб, чтобы передвигаться самому на такое большое расстояние. — Ты в порядке? — заботливо спросил он, заметив, что парень застыл на пороге палаты. — Да, — кивнул он и попросил: — Можешь оставить нас на пару минут, хён? — Конечно, Тэхён-и, — кивнул мужчина и подчеркнул: — Только на несколько минут. Вряд ли Чонгуку удастся держать Юнги там долго. Он прикрыл за омегой дверь, отрезая палату от внешнего мира, и повернулся к ней спиной, приняв позу охранника. — Привет, Чимин, — улыбнувшись, поздоровался Тэхён, присев на стул рядом с койкой. — Вот скажи, почему ты такой упрямый? Сколько можно отлеживаться тут? Ты же обещал, что мы подружимся, а сам… Он провел подушечками пальцев по тыльной стороне прохладной ладони и нахмурился. Лишь спустя пару дней после того, как он пришел в сознание, в голове начали всплывать обрывочные фразы, произнесенные кем-то, пока он был словно в тумане. Но даже не так важно, что было сказано. Важнее — каким голосом. Тэхён даже не сразу понял, что с ним разговаривал именно Чимин, пока доктор Мин не сообщил, что вилиант просил оставить их наедине перед процедурой переливания. И вот уже несколько дней Тэхён ждал, когда же Чимин проснется от долгого сна. Как и все. Юнги, конечно же, больше всего. Но Ёнджун, Хосок и Намджун тоже не остались равнодушными. В первую очередь из-за самоотверженности этого вилианта, который не смог стоять в стороне, пока он, Тэхён, умирал. Для самого Тэхёна этот поступок Пака перекрыл все плохое, что было между ними. И сейчас он испытывал огромную благодарность. Благодарность за то, что тот подарил ему возможность быть рядом с любимыми людьми — с мужем, детьми, папой и друзьями, которые стали его семьей. Но вместе с тем Тэхён так же испытывал вину перед Юнги. Не мог оставаться в стороне, наблюдая, как изводится ожиданием альфа. Именно потому он вступил в заговор с Чонгуком и Намджуном. Один увел на некоторое время Юнги из палаты, а второй помог ему самому добраться сюда. Если он слышал Чимина, пока сам находился на грани, то, возможно, и Чимин услышит его? — Юнги очень плохо, — проговорил Тэхён, подавшись вперед. — Он сидит тут безвылазно и все смотрит на тебя, держит за руку, разговаривает. А ты… — Он укоризненно цокнул языком и покачал головой. — Нельзя так с теми, кто тебя любит, Чимин. Это очень жестоко. Да и мне нелегко. Ты заставляешь меня испытывать чувство вины, а мне нельзя нервничать. — Он поджал губы и посмотрел на бледное лицо вилианта. — Пора просыпаться, Чимин. — Тэхён, пойдем, — попросил Намджун, заглянув в палату. — Еще минутку, хён, — бросил он, а когда дверь снова закрылась, поднялся и наклонился к размеренно дышавшему парню. — Давай договоримся так — отдохни еще денек и возвращайся. Ты нужен всем нам. Напоследок Тэхён провел ладонью по светлым волосам и улыбнулся. Да, им действительно следовало начать все сначала. И он был уверен, что у них еще будет такая возможность. К тому моменту, как Тэхён с Джуном вернулись в палату, Юнги там уже не было. Чонгук с Хосоком сидели на кушетке, негромко разговаривая, а в кюветах, каждый в своей, посапывали два младенца. Их уже неделю как перевели из палаты интенсивной терапии к родителям. И в принципе врачи даже готовы были выписать малышей, но пока не решались оставлять их папу без постоянного наблюдения. У Тэхёна все еще случались головокружения и повышение температуры, но явления эти были кратковременны. А Тэхёну уже и самому хотелось домой, о чем он и напоминал постоянно врачам и Чонгуку. Ему не терпелось нормально выспаться в удобной кровати, помыться не в тесной душевой, а понежиться в большой ванне с ароматной пышной пеной. А еще — остаться наконец наедине с любимым мужем. С того момента, как он открыл глаза и увидел перед собой встревоженное лицо Чонгука, насмотреться на него не мог. И первые сутки беспрестанно плакал. За последние месяцы мысль о том, что у них остается все меньше времени, настолько сильно въелась в мозг, что стала неотъемлемой частью него. Он уже даже смирился с ней, чувствуя, как угасает. Цеплялся за каждую минуту, каждую секунду рядом с любимым. И вдруг… Даже спустя две недели все еще не верилось, что можно убить в себе эту мысль, вырвать с корнем. Но пока не получалось. Он все еще ждал, что случится непоправимое, прислушивался к собственному организму и тихо радовался, когда понимал, что у него практически ничего не болит, кроме чуть тянущего ощущения в животе. Радовался, что мог сам дойти до туалета, умыться и принять душ. Правда, малышей брать без посторонней помощи пока не решался, но оно и не мудрено. За минувшие месяцы его руки слишком ослабли. Однако постоянное присутствие рядом Чонгука или Хосока не создавало из этого проблемы. Эти двое неустанно заботились о Тэхёне и малышах. Соджун, младший из близнецов, действительно был спокоен, практически не капризничал, хорошо кушал, а когда не спал, тихонько лежал в кроватке. Зато Джихо на сто процентов оправдывал данное ему родителями имя. Уже сейчас двухнедельный малыш был упрям и добивался желаемого во что бы то ни стало. По силе духа он явно превосходил даже своего отца, который вился над ним с умилительной улыбкой, выполняя все прихоти. А на возмущения Хосока о том, что не стоит баловать малыша, дабы не вырастить эгоиста, Чон лишь отмахивался и утверждал, что у него еще будет время повоспитывать сорванца, а пока он будет баловать своих сыновей без ограничений. Чонгук вообще оказался очень заботливым и внимательным родителем. Мгновенно определял, то ли малыши голодные, то ли детки просто хотят внимания, то ли нужно сменить им подгузники, кстати с этой проблемой Чон тоже справлялся на отлично. А Тэхён лишь наблюдал за ним с умилительной улыбкой и мысленно благодарил высшие силы за то, что даровали им возможность быть счастливыми. И молился за Чимина. Намджун уехал почти сразу после того, как они с Тэхёном вернулись из палаты реанимации, сославшись на то, что у Бомгю завтра важный экзамен, и его надо отпустить пораньше. Оставлять Джина одного с сыном Джун не хотел, потому что омега все еще был слаб и просто не справлялся со всеми заботами о доме и малыше. Потому они и попросили Бомгю помогать по хозяйству и с младенцем. Парень просто засиял от счастья, услышав это предложение, а когда Тэмин немного ревностно поинтересовался, зачем ему работать, ведь он сам в состоянии обеспечить их двоих, парень обвил его шею руками, прикоснулся к недовольно поджатым губам и прошептал: «Я с тобой чувствую себя защищенным, Тэмин-а. Мне тепло и уютно в твоем доме. Я безгранично счастлив, когда ты рядом, но мне мало этого. У тебя есть галерея. А я тоже хочу быть нужным и важным. Не только для тебя, — поспешил поправиться он, когда Тэмин выпалил, что он нужен ему, — но и для других людей. Для тех, кто помог мне в трудную минуту». До того дня Тэмин не знал всю историю Бомгю, а когда парнишка поделился с ним самым сокровенным — своими сомнениями, страхами, которыми была наполнена его жизнь до встречи с Намджуном — не стал противиться. Пытался ворчать, когда любимый оставался с Сокджином на ночь, когда его мужа вызывали в больницу, куда он все же устроился на работу, но тут же оттаивал, стоило теплым губами прикоснуться поцелуем. А взамен Бомгю позволял баловать себя, с радостью принимая не только внимание, но и подарки. А Тэмин оказался поистине щедрым. Водил любимого в дорогие рестораны, едва ли не каждый день дарил цветы и какие-нибудь милые безделушки, а каждый месяц в один и тот же день — в день их знакомства — преподносил изысканные украшения в знак своей искренней любви. И Бомгю с гордостью носил их, идя с любимым вилиантом под руку, совершенно не обращая внимания на косые взгляды, которыми то и дело награждали их прохожие. Ему было все равно, кто и что думал об их с Тэмином связи. Он любил этого молодого мужчину искренне и беззаветно. И вовсе не из чувства благодарности за его внимание и щедрость. Нет, Бомгю восхищался Тэмином. Его силой и целеустремленностью, его широкой душой, в которой находилось место и для молодых талантливых творцов, и для друзей, и для любимого человека. Рядом с Тэмином Бомгю хотелось становиться лучше, стремиться к тому, кто стал для него идеалом. А еще хотелось дарить этому человеку свою любовь, тем самым делая его счастливым. Это была их обоюдная цель.

***

— Ну наконец-то, — с облегчением выдохнул Чонгук, когда Ёнджун едва ли не волоком вытащил Хосока из их палаты. Вилиант упирался, утверждал, что просто обязан помочь покормить малышей, и альфе пришлось даже рыкнуть на него и пригрозить, что если тот не пойдет добровольно, его придется связать и закинуть на плечо, как мешок с рисом. В ответ глаза Хоби засверкали каким-то странным блеском, но он все же согласился отправиться домой. Оставшись наконец с мужем и детьми наедине, Гук достал из термосумки бутылочки со смесью, одну поставив на пеленальный столик, а вторую протянув полусидевшему на кровати Тэхёну. — Ну что ты раскричался, — мягко проговорил он, взяв на руки Джихо, и покачал головой, после чего прикоснулся губами к крохотному носику-кнопочке, шепнув: — Сейчас папочка покормит тебя. С этими словами он передал малыша Тэхёну и несколько мгновений с улыбкой смотрел, как малыш жадно кушает. Однако услышав тихое кряхтение Соджуна, тут же взял второго сына на руки и, опустившись рядом с Тэхёном на край койки, поднес бутылочку к губкам младенца. Тот удовлетворенно выдохнул и, причмокнув, принялся кушать. — Я люблю тебя, — с трудом сдерживая слезы, прошептал Тэхён, не сводя взгляда с мужа. В ответ получил яркую улыбку и такое же негромкое: — Я тоже люблю тебя, малыш.

***

Вязкая, тягучая тьма окутывала его плотным коконом. Не позволяла двигаться, парализуя; мешала дышать, пробираясь в ноздри; затуманивала разум, погружая все глубже в бездну, где он ничего не чувствовал, не слышал. Она окружала его, стискивала металлическими обручами грудь, заползала под кожу, смешиваясь с кровью. И сколько бы он ни пытался выбраться, не получалось. Некая сила прочно удерживала его на дне огромной пропасти, не позволяя подняться на поверхность. Но он все еще продолжал бороться. Пытался кричать, хотя не получалось выдавить ни звука. Словно горло сдавливала железная рука. И только едва слышный размеренный писк не позволял раствориться в этой мгле окончательно. И когда уже показалось, что силы на исходе, еще мгновение, и он исчезнет, Чимин сделал последний рывок. Оттолкнулся от вязкого дна и устремился ввысь, туда, где маячило неясное светлое пятно. Туда, где свет — он это точно знал. Туда, где хриплый голос, который так хотелось услышать еще хоть раз. Туда, где теплое прикосновение обязательно вытащит из этой пропасти — он был уверен. Он попытался ухватить раскрытым ртом воздух, но ничего не получилось. Паника накрыла с головой. Он должен дышать! Ему это необходимо! Но будто что-то мешало, и из горла вырвался хриплый всхлип. Начал душить кашель, легкие обожгло, будто огнем, а все тело пронзила острая боль. — Чимин? — вот он, тот самый голос, к которому он стремился. Попытка назвать имя того, ради которого он так долго боролся, провалилась, отозвавшись очередным острым спазмом в груди, а яркий свет, ударивший по глазам, ослепил, заставляя плотно зажмуриться. — Давай, давай, — откуда-то издалека. — Еще немного. Голосов вокруг стало слишком много, и Пак не знал уже, кому они принадлежат. Они что-то говорили, звали его, приказывали что-то делать, но сил не осталось совсем. Все они ушли на то, чтобы вырваться из мглы, которая отказывалась отпускать его. — Ну же, дыши! — совсем близко, и Чимин, собрав последние крохи сил, сделал вдох. Живительный воздух наполнил легкие и сипло вырвался обратно. — Вот умничка! Давай еще раз! И снова получилось. Боль в груди постепенно утихала. Чимин уже не хватал судорожно воздух, а медленно втягивал его через нос, но все еще плотно закрывал глаза, прячась от ослепительно яркого света. — Пульс нормализуется, — с облегчением проговорил кто-то совсем близко. — Он дышит сам. Горло все еще саднило, как будто он наглотался иголок, но воздух свободно проникал в легкие, и понимание этого окутывало приятным теплом. Но сил открыть глаза не хватило, и Чимин снова погрузился в темноту. Вот только на этот раз она не пугала. Напротив, здесь было спокойно и уютно. Ему уже совсем не было страшно. И он отпустил себя, позволив чему-то теплому укутать его, согревая. — Почему он не открывает глаза? — с трудом сдерживая дрожь в голосе, сипло спросил Юнги, когда доктор Мин отошел от койки, где лежал снова притихший Пак. — Всему свое время, Юнги, — врач заботливо погладил мужчину по плечу. — Главное, что он дышит сам. Сердцебиение ровное, пульс стабилизировался. — Доктор Мин улыбнулся и ободряюще кивнул: — Он вернулся. Теперь с ним все будет хорошо.

***

— Давай, помогу, — проговорил Юнги, обойдя машину и открыв дверь со стороны пассажирского сиденья. — Не надо, — слабо улыбнулся Чимин, — я сам могу, правда. Парень чувствовал напряжение со стороны альфы, которое с момента его пробуждения нарастало с каждым днем, а сегодня, видимо, достигло своего апогея. Когда он очнулся от двухнедельной комы десять дней назад, все, чего ему хотелось — увидеть Юнги, услышать его голос. Так хотелось, чтобы альфа взял его за руку, поцеловал. Да пусть даже просто посидел бы рядом! Вот только ничего этого не было. Юнги приходил раз в день, вечером, сухо интересовался его самочувствием и уходил спустя минут пятнадцать. Чимин не понимал, что происходит, но сил выяснять отношения и разбираться у него не было. Он практически все время спал, и по словам врачей это позволяло организму довольно быстро восстанавливаться. Но сегодня доктор Мин официально заявил, что может выписать Чимина. Ведь дома, как известно, и стены лечат. К моменту, когда Юнги появился в палате в привычное время, парень уже был полностью одет и сидел на кушетке, нетерпеливо поглядывая на дверь. Вот только реакция альфы была совсем не такой, как ожидал Чимин. Он не то что не обрадовался, напротив, Паку показалось, что Юнги расстроился еще больше. За всю дорогу до дома он не произнес ни слова, а предложение помочь было первым, что он сказал вслух. Вилиант пребывал в полной растерянности. Он не понимал, что происходит. Но что самое страшное — не знал, чего ожидать. Передумал столько всего за минувшие десять дней, но не пришел к более или менее логическому выводу. Несмотря на заверения Чимина, что он может идти без посторонней помощи, Юнги все же придерживал его под руку, пока они шли к лифту и потом по ярко освещенному коридору к квартире. — Можешь принять душ, а я закажу доставку. Юнги даже не посмотрел в сторону Чимина. Бросил сумку с его вещами в прихожей, скинул обувь и прошел в кухню. Вилиант растерянно потоптался у двери, отчаянно сдерживая слезы. Юнги всем своим видом показывал, что не рад его возвращению. Просто терпел, понимая, что Чимину попросту некуда идти. Ведь сам и настоял, на сдаче квартиры, которую купил бывшему партнеру Чонгук, а деньги откладывал на депозит. Выселить людей вот так в один момент не было никакой возможности. На это нужно время. Но если Юнги так уж противно его, Чимина, присутствие, то он и на съемной может перекантоваться. Так будет лучше, чем постоянно чувствовать неприязнь, исходившую от альфы. Возможно, пока он был в коме, Юнги встретил кого-то. А может это случилось раньше, кто знает? Чимин шмыгнул носом, яростно стер потекшие по щекам слезы рукавом толстовки и зашагал в их с Юнги спальню. Если уж ему так противно находиться в одной квартире с Чимином, то он исчезнет! Даже если останется один, даже если сердце его разобьется, все равно не будет так больно, как понимать, что Юнги разлюбил его. Он даже не хотел разбираться, почему так произошло. Слишком больно! Вытащив с верхней полки в гардеробной чемодан, Чимин принялся скидывать в него свои вещи, силясь не разреветься. Но тщетно. Слезы, не переставая, текли, застилая глаза, оседая на губах, соскальзывая ниже, пропитывая мягкую ткань у самой шеи. — И куда ты собрался? — Чимин дернулся, услышав хриплый голос за спиной, но не обернулся. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, но когда заговорил, горло будто сдавило стальным обручем. — Я подумал, будет лучше, если я поживу пару дней в гостинице. — С чего вдруг? — Ну, пока арендаторы не освободят квартиру, — пробормотал он, все еще стоя спиной к Юнги. — Я не выгоняю тебя, — сдавленно произнес альфа, и у Чимина внутренности сжались от того, сколько неприязни прозвучало в его голосе. — Можешь оставаться здесь столько, сколько нужно. — Я не хочу, Юнги, — резко развернувшись, прошипел парень. — Мне тяжело быть с тобой рядом! — Я практически все время провожу на работе, домой прихожу поздно. — Мы не сможем не сталкиваться, живя в одной квартире, как ты не понимаешь?! Чимин уже даже не пытался скрывать слезы. Жалел, что не успел сбежать. Разговор, как он и ожидал, оказался слишком болезненным. Неприязнь, сквозившая во взгляде черных глаз, била наотмашь, вытравливала все живое, что было в Чимине. — Хорошо, — холодно отозвался Мин, кивая. — Если тебе так будет легче, я уеду. Поживу какое-то время в гостинице, пока твоя квартира не освободится. — Ты не должен, в конце концов это твоя квартира, — прошипел Пак. — Я сейчас соберу вещи и уйду. — К чему такая срочность? — впервые сквозь безразличие в голосе Юнги прорвалось раздражение. — Не можешь даже до утра подождать? — Не могу! — вскрикнул Чимин. — Мне больно, как ты не понимаешь?! Больно, когда ты смотришь на меня так! Больно знать, что я противен тебе! — Это не так, — оборвал его Мин. — Я дурак по-твоему? Думаешь, не вижу ничего? — Ты не противен мне, — вновь ровным тоном проговорил Юнги. — Просто мне тоже больно. — Он прищурился и выдохнул: — Да, я тоже считаю, что нам не стоит быть вместе, потому что я не железный. Я понимаю тебя, понимаю, что ты чувствуешь, потому что и сам испытываю то же самое. — Он перевел дыхание и шумно втянул носом воздух, прежде чем продолжить: — Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что я выдержу, но… — Он покачал головой. — Я ошибался. Я не смогу так. — О чем ты вообще говоришь?! — взорвался Пак, с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на альфу с кулаками и не выбить из него все то, что кроется за его словами. Он сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать ребусы. — О том, что я не смогу быть с тобой, зная, что являюсь всего лишь заменой человека, которого ты настолько сильно любишь, что даже… — Что?! — прервал неторопливую речь Юнги Чимин. — Какая замена? Я тебя люблю! — Не надоело?! — взорвался вдруг альфа, в одно мгновение преодолев разделявшее их расстояние и вцепившись в плечи парня. — Не надоело еще врать себе, мне, всем вокруг?! Ты не любишь меня, Чимин! И никогда не любил! Я благодарен тебе за те месяцы, что ты был рядом, но больше не смогу так. Не смогу, зная, что ты все еще любишь Чонгука! Любишь так сильно, что готов был жизнью своей рискнуть, только бы сохранить его счастье! Если до этих слов Пак еще хотел что-то сказать, то сейчас замер, опешив. Лишь хлопал ресницами, часто моргая, и хватал губами воздух, словно выброшенная на берег рыба. А когда понял, что Юнги завершил свою пламенную речь, положил ладони на щеки альфы и, приподнявшись на цыпочки, подался вперед, касаясь плотно сжатых губ поцелуем. Он боялся, что Юнги оттолкнет его, но нет. Альфа стоял, словно каменная глыба, не двигаясь с места. Словно и не дышал. Тогда Чимин осмелел настолько, что сбросил со своих плеч чужие руки, обвил альфу за шею и прижался так близко, что тепло его тела согревало даже через несколько слоев одежды. — Я не люблю Чонгука, — прошептал он в самое ухо альфы. — И никогда не любил. — Лжешь, — выдохнул Юнги, но все еще не пытался оттолкнуть доверчиво льнувшего к нему парня. — Если хочешь, спроси у него. А лучше, прочти письмо, которое Намджун передал ему. — И что там такого интересного в том письме? — глухо отозвался альфа и стиснул зубы с такой силой, что на скулах заходили желваки. — То же, что я только что сказал — я не люблю и не любил Чонгука никогда. Это правда, Юнги-я. Только с тобой я понял, что такое любовь. И она не имеет ничего общего с теми чувствами, которые я испытывал когда-либо к Чонгуку. — Но ты готов был отдать жизнь ради его счастья, — Мин обреченно прикрыл глаза, понимая, что не сможет прогнать Чимина. Еще пару минут назад ему казалось, что он достаточно сильный для этого, а сейчас, ощущая, как стройное тело прижималось к нему, все, чего хотелось — обнять его крепче, зарыться лицо в мягкие волосы и шептать о любви. — Глупый, — усмехнулся Пак. — Какие же вы все альфы глупые: ты, доктор Мин, Намджун-щи… — Чимин чуть отклонился назад, заглядывая в лицо Юнги, и растянул губы в полуулыбке. — Вы же дальше собственного носа не видите, — проговорил он, водя подушечками больших пальцев по впалым щекам. Только сейчас заметил, насколько осунулся Юнги за те недели, пока он был в больнице. — Думаете, что весь мир крутится только вокруг вас? Альфа молчал, пронизывая парня глубоким взглядом. Но руки сами обвились вокруг тонкой талии, притягивая стройное тело ближе. Он подался вперед и потерся кончиком носа о чужой. — Я сделал это не ради Чонгука, — прошептал Чимин, прикрывая глаза от окатившего с ног до головы тепла, такого долгожданного, желанного. — Я сделал это ради себя, Юнги-я. Мне надоело болтаться бесполезным существом. Я не могу дать этому миру самое ценное — новую жизнь. А Тэхён может. По-моему это был бы удачный обмен, даже если бы мне не удалось выкарабкаться. — А как же я, Чимин? — хрипло спросил Юнги. — Что было бы со мной? Парень коснулся губами щеки, покрытой жесткой щетиной, затем другой, оставил легкий поцелуй на губах. — Намджун сказал, что ты будешь гордиться мной, — усмехнулся он. — И я очень надеялся на это. — Но ты даже не поговорил со мной! — возмутился хрипло альфа, стискивая Пака в объятиях и вжимаясь носом в изгиб шеи, где запах шоколада чувствовался наиболее сильно. Как же он скучал по нему! — Ты бы не отпустил меня, — прошептал Чимин, ластясь к любимому. — А у меня не хватило бы сил сопротивляться. — Господи, котенок, — сипло простонал Юнги ему в шею, опаляя дыханием, — ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить! Я думал, сойду с ума! Он подхватил парня под бедра, а когда Пак обвил его талию ногами, вышел из гардеробной. Бережно опустил на кровать, накрывая стройное тело собой, и принялся осыпать заплаканное лицо поцелуями. — Мне было так страшно, Юнги-я, — признался чуть слышно Чимин. — Там было темно и холодно, — и добавил, переводя сбившееся дыхание, — без тебя. — Никогда больше не делай так, слышишь? — альфа рвано выдохнул в поцелуй, сминая губами чужие, с отчетливым привкусом слез. — Никогда больше! — Не буду, Юнги-я, — пообещал парень, приподнимая бедра и позволяя стянуть с себя джинсы. — Я так люблю тебя! — Котенок, — застонал Юнги, медленно но настойчиво входя в дрожащее в его руках тело. — Ты — мое солнце, — хрипло шептал, выцеловывая лицо и шею вилианта. — Моя луна. Ты — все, что у меня есть в этой жизни. Юнги любил его долго и нежно, заставляя стоны срываться с полных губ, а тело — выгибаться под ним, на нем. И не отпускал из своих объятий еще долго, когда Чимин, измотанный болезнью, истерикой и страстью, уснул. Юнги прижимал его к себе, утыкаясь носом в затылок, и благодарил небеса, что они сохранили его любовь, смысл всей его жизни. Намджун был прав. Мин гордился своим мальчиком. Смелым, бесстрашным, отчаянным. Но так же был прав и Чимин. Как бы сильно Юнги ни любил Чонгука, он бы не позволил Чимину сделать то, на что тот решился. Сожалел бы потом, возможно, испытывал бы угрызения совести, если бы для Тэхёна все закончилось трагедией, но эгоистично оставил бы свою любовь себе. Юнги провел пальцами по отчетливо выделяющемуся следу от собственных зубов на шее вилианта. Метка словно расцвела, от нее в стороны расползалась причудливая вязь переплетений темных линий на светлой коже. Он прикоснулся к ней губами и улыбнулся, когда Чимин, все еще крепко спавший, чуть слышно застонал от поцелуя и крепче прижался к нему всем телом. — Спи, котенок, — шепнул альфа, ласково поглаживая парня по спутанным волосам. — Спи, мое солнышко. — Легкий поцелуй в обнаженное плечо и блаженный выдох. Даже если мир будет разваливаться на части, Юнги больше никогда не отпустит Чимина.