Могу копать. Могу не копать.

      Я совершенно неопытный фикрайтер. В написании текста руковожусь простым «сделать, чтобы герою было хорошо». В принципе, сверхзадача пишущих в таком жанре действительно такова.       Разбирать свой поток мыслей собираюсь в пределах классической шестёрки фильмов по ЗВ — и впоследствии коснусь столь ненавидимых многими эпизодов 8 и 9. Ну это как пойдёт. (Спойлер - будет много про эпизод 4. С пятым и шестым не срослось.)       Да что там говорить, сама их не люблю, 8 и 9, в смысле. А что ожидать от человека, который впитал в себя идеи толкиновской «эвкатастрофы» (eucatastrophe)? Пришлось пошастать по этимологии самого слова «катастрофа», чтобы разобраться. Изначально слово пришло к нам из греческого языка, где καταστροφή обозначало развязку классической трагедии. Также к нему привязаны значения «переворот», «ниспровержение», «встряска», «неожиданное событие». Это ни в коем случае не должно сводиться к банальному «богу из машины» или «роялю в кустах» или простецкому хеппи-энду. Но последний всё же имеет право жить по многим причинам.       Эвкатастрофа — это катарсис, благое потрясение, быстрый шаг назад от разверзающейся бездны, внезапный переворот к лучшему. Это лучшее, что есть в мифотворчестве, в том числе и современном.       Сказка же, в том числе и ЗВ, а особенно ЗВ 456 — прекрасный образчик попыток вернуть нам именно этот аспект мифотворчества. Сказка может казаться глупой, поверхностной, конспективной, слишком экшн, слишком без рефлексии и глубокого анализа мотивации героев, но на то она и сказка — малый жанр эпоса. А эпос — это и есть повествование о героических деяниях, гармоническое существование богатырей на фоне описательных картин жизни. Максимум рефлексии героя здесь умещается в слово «должен».       Герой должен стать крутым, даже если в начале повествования он робок, слаб, зависим, неизлечимо болен, жутко привязан к матери, невзрачно выглядит или вообще вызывает усмешку. Это, если хотите, начальная самоидентификация рассказчика. В конце концов, никто не отрицает, что сказания, былины, сказки и прочее этого же жанра поднималось всё же из народных низов, масскульта, если хотите; где дальнейшее повествование дарило рассказчику и аудитории надежду, что всё перевернётся и подарит слушающим утешение. (Вот именно поэтому я и люблю название эпизода 4 — «Новая надежда»).       Утешение в эпосе нисколько не расхолаживает просто потому, что герой ещё вчера сидел на печи, а потом ррраз — и стал почти что небожителем. Ведь сколько вынести приходится, даже стоять в шаге от гибели - и гибели осознаваемой, а уж сколько неприятных послушаний проживается и сил на подвиги тратится, страшно подумать.       Так что тот же самый Люк — это превосходный образчик сказочного героя, главного действующего лица эпоса, проживающего своё становление прямо на наших глазах. Что, скажете, до этого не было попыток, да в киноиндустрии? Были, ещё как были. Но по-моему, до возникновения ЗВ в 1977 году никто из сценаристов/режиссёров не подводил под это дело труды исследователей мифов, фактически ими руководясь.       Да, я о «Тысячеликом герое» Джозефа Кэмпбелла. (Честно говоря, я аплодировала разухабистому длинному комплименту в его адрес в «Рике и Морти». 6 эпизод, 7 серия).       Поэтому ли выстрелило? Да не знаю я! Но подводки под архаичное мифотворчество почему-то часто успешны, особенно если их делают талантливые ребята.              «Метаперсонажи разъедают реальность» — ну если это та реальность, которую мы видели в «Заводном апельсине» или «Страхе и ненависти в Лас-Вегасе» — то пусть хоть чан с кислотой! Недаром Рауль Дюк почти печалится об «огромной прекрасной волне». Если такие простецкие вещи способны вызвать в аудитории большое чувство, смею заметить — реальное, сильно и круто меняющее человеческие жизни, дарящее надежду, утешение и порыв к творчеству всех мастей — от косплея и прикладного искусства в принципе до совершенно изощрённых в своей прекрасности текстов — то какая разница? Суммарное количество терапевтического воздействия верхушечной лихой сказки, примитивной, как и положено — вроде бы никто не оценивал.       Так вот, возвращаясь к понятию эвкатастрофы — я имею право сказать, что это неотъемлемая часть сказки? Штурмовик в Мос-Эйсли палит славную компанию и вот-вот будет арест — но внезапно Кеноби делает хитрый жест рукой; ведро гаек внезапно уходит из-под носа имперцев; крестокрыл Люка уже на мушке Вейдера — и внезапно Соло орёт «йа-хууу!», разбивая слитный боевой строй; и момент, всего лишь момент до выстрела ЗС, когда вчерашний объект насмешек разносит в пух и прах ужас Галактики.       Сколько подобных погонь описано в тех же русских сказках, когда внезапный взмах платочком или вовремя приплывшая рыба вручают герою средство спасения от неизбежной гибели. А дело всего лишь в том, что кто-то кого-то пожалел, не забыл, загородил собой, полюбил в конце концов. И не думал, каким боком выйдет это ему самому. Все эти связки вырастают из одного только дозволенного эпосом слова должен.       (О, разумеется, домыслы о том, что творилось и творится в душах героев, имеют право на существование просто потому, что рядом с эпосом всегда мягко ступает лирика, воспевающая эстетически значимое переживание. И чорта ли в том, что в нашей реальности подобное не переживалось в чистом виде? Оно могло быть испытано, а уже этого достаточно, чтобы переживание оставалось значимым.)       Но какое утешение я вижу в ЗВ 89? Герои стары, слабы, неряшливы и запуганы. Династия обрывается, потомственности и преемничества слишком мало, да и где она, та потомственность? Зло ведь не побеждено раз и навсегда, как положено. Даже если вспоминать Толкина, который допускал, что может появиться нечто злое уже после — оно будет новым, уже не персонифицированным, а Саурон и Мелькор изгнаны за пределы мира на-все-гда. Баста! Закопайте стюардессу на веки вечные! Для меня ужасны те моменты, где Кайло молится на невесть откуда выкопанный шлем Вейдера, а Рей (да, блин, сознаюсь — была отчаянная надежда, что Люк где-то нашкодил, памятуя наследственность) — о Рей! Жениться лучше на сироте! Некрофилией в эпосах народ не страдал, это точно, а хождение тропами мертвецов в таком изводе вызывает у меня лично чувство некоего опустошения и поругания над великим утешением, что всё будет хорошо.       Одно только меня останавливает — сюда просится вставочка имени Юнга. В её свете всё закономерно и предсказуемо даже и с Диснеем, но это уже совсем другая история.       Просто тяга к тому, что всё будет хорошо, хоть как — но именно так, и вызывает тягу исправлять. Творчки неутомимы. И это прекрасно.