Река, что обточила камень

      Удивлён или сердит император, Чжун Ли ответить не может. Опущенная голова юноши и его молчание способны означать как то, так и другое. Архонт ожидает гнева и не страшится его, готовый с честью принять то, что заслужил.       Предложение воистину неподобающее, Чжун Ли даже осмелился бы назвать его дерзким, однако нынешний правитель Ли Юэ никогда не слыл самым верным почитателем традиций и праведности. Надобно говорить с ним на одном языке, чтобы иметь успех.       Чжун Ли вынужден быть смелым, если желает одолеть все беды, окружившие двор. Он прибегает к подобному средству не потому, что желает избавиться от армии Снежной, о нет. Кому, как не ему, Первому советнику, которому доверяют свои жизни столько людей, знать, сколь мало их уважение к императору?       Бывали времена, когда Чжун Ли осознавал, что не всё и не всегда можно доверить Миллелитам. Те ужасные недели, проведённые в скорби по бывшему Гео Архонту и страхе перед надвигающимся, уничтожающим всё на своём пути юнцом, верно, никогда не изгладятся из памяти советника. Кто проигрывал одно сражение за другим? Кто стоял верно, но, как оказалось, недостаточно крепко?       Теперь же Чжун Ли ожидает предательства. Он не посмеет доверить жизнь императора, столь бесценную для него, тем, кто только и ждёт момента для удара в спину. Фатуи должно быть много, гораздо больше, чем Миллелитов, чтобы Первый советник мог быть спокоен.       Именно потому никто не посмеет обвинять его в уничтожении врага. Нет, подобная мысль не посещала его голову до тех пор, пока он не принял решение предложить столь смелое решение императору. Лишь потом Чжун Ли задумался и об участи Фатуи.       Впрочем, сейчас, когда регион ослаблен и продолжает терять силы, восстать против Снежной решительно невозможно. И что станется с Чайльдом, уничтожить которого мечтает едва ли не каждый житель Ли Юэ? Первым будет платить именно он, как, вынужден признать Архонт, и обязан бы.       Он не повинен в изначальной злонамернности против народа, о нет. Чжун Ли не может даже подумать о подобном. Однако, пусть виновный лишь в непримиримости с ненавистью и безрассудстве, он всё же должен понести наказание. Народ имеет право на отмщение, нравится это Мораксу или нет. — Сколько я готов уничтожить, господин Чжун Ли? — переспрашивает юноша, наконец поднимая голову. — Я верно услышал?       Советник лишь кивает, едва заметно склоняясь и всем телом. Он не ожидает, что император будет радостен, и готов принять кару. — В своём ли Вы уме, право? — бормочет Тарталья, хмурясь и быстрым нервным движением сжимая в руке край лежащего на столике письма. — У меня и без того нет людей, чтобы ещё губить их. Да и к чему это? Разве может нам помочь подобная задержка? Я являюсь главой над этими солдатами, господин Чжун Ли. Кто я такой, чтобы своими же руками лишать их жизней?       Архонт кланяется и привычным жестом складывает руки за спиной, открыто смотря юноше в глаза. — Меня восхищает Ваша преданность, император, — говорит он вместо ответа. — И для меня не было бы большего счастья, чем если бы Ваше отношение к народу стало бы подобно отношению к солдатам. Однако они всё равно погибнут, если Вы направите их через Разлом. До меня дошли дурные вести. Некоторые шахты уже пришли в негодность, и, вероятно, не из-за случайности, император. — Несомненно, орден Бездны ищет возможность стереть меня и мою армию в порошок, господин Чжун Ли! — саркастически парирует юноша, нисколько не взволнованный. — Нам нет друг до друга дела. Один раз я уже одержал там победу, так что не понимаю, отчего не смогу во второй. — Эта победа, император, залила Разлом кровью, — замечает Чжун Ли строже, чем желал, сжимая руки за спиной. — И не только той, что принадлежала Миллелитам. Отсрочка на неделю, которую Вы мне милостиво дали, уже повредит тем, кто находится вблизи Разлома.       Тарталья качает головой, и советник читает на его сжатых губах упорство. Нет, он не из тех, кто готов жертвовать ради ещё одной отсрочки.       Впрочем, быстрый, не терпящий ни одной потери, кроме той, что необдуманно совершается в пылу боя, стиль битвы императора известен всем. Чжун Ли всё равно что кричал в пустоту, силясь доказать преимущества предложенного им манёвра. Что ж, он хотя бы рад, что не нанёс правителю оскорбления подобными замыслами. — Нет, господин Чжун Ли, тысячу раз нет, — отвечает юноша уверенно. — Боюсь, это решение я никак не могу принять. Матушка лучше уж убьёт меня, чем допустит править после подобного выпада. Или Вы полагаете, что она слепа и не увидит, что служит причиной промедлению и случайной задержке Фатуи в Разломе? Нет, она лишь прикажет немедля снять Вас с поста, а меня… Право, не знаю, что она придумает, но она умеет быть жестокой, когда пожелает.       Чжун Ли нисколько не сомневается в истинности слов императора. Кому, как не ему, знать о жестокости Богини любви? Кому, как не ему, винить её в отсутствии сердца?       Однако чем менее Моракс любит мать, тем более привязывается к сыну. О нет, в Аяксе нет ни ледяной сдержанности, ни изощрённой хитрости Царицы. Он быстр на решения и страстен, совершенно ничем не похожий на мать.       Единственное, что может связывать их и что видит Чжун Ли — гордость, порой непомерная, однако всё же советник лелеет надежду, что он сам стоит выше этой слабости императора. Иначе отчего юноша столько прощает ему и позволяет оставаться рядом? — Вероятно, Вы правы, император, — говорит Чжун Ли покорно. — Я не стану упорствовать и более ни словом не напомню о подобном предложении. Единственная цель, которую я преследовал — выиграть время в глазах Царицы, и Вам виднее, что примет Ваша матушка, а что — нет.       Император разражается хохотом и хлопает в ладоши, отрывая краешек письма и удивляя своего советника. — Бездна забери, а я ведь говорил, что Вы подложили моей матушке знатную свинью, господин Чжун Ли! — восклицает юноша, продолжая смеяться. — Однако что же Вы делаете? Предлагаете предать доверие моей родительницы? Я был уверен, что ваши традиции не позволяют подобного.       Чжун Ли кивает, ещё более удивлённый тем, что юноша знает хоть часть традиций Ли Юэ. — Вы правы, император, — подтверждает он. — Однако Вы и сами сейчас должны быть родителем народа. Вам должно в первую очередь думать о тех, кто находится на Вашем попечении, а не о тех, на чьём находитесь сами.       Тарталья лишь приподнимает брови, очевидно, не понимая или не желая понять, что говорит ему советник. Несомненно, он ещё слишком юн и незрел для подобных рассуждений. Нет, ему необходим наставник, а император не должен нуждаться в подобном. — Неужели Вы не знаете, сколь далеко я зайду без помощи матушки? — весело интересуется молодой человек. — Остановлюсь после первой же ошибки! Я уже остановился. — Однако Вы движетесь, — мягко возражает Чжун Ли.       Он не желает спорить, но не может и грешить против истины. К тому же, юноша нуждается в том, чтобы его заслуги были признаны. Советник раз дал себе слово более не сдерживать похвал и не отступится.       Пора и выстроенный им вокруг себя стене из воспитанности и мудрости пасть. Несомненно, император оступится ещё множество раз, но Чжун Ли уже не желает и не может быть холоден. Аякс страдал довольно, и Первый советник не найдёт в себе силы осуждать его вновь. — Да, но только потому, что Вы здесь, господин Чжун Ли, — вздыхая, сознаётся молодой правитель. — Следует признать, сам я ещё не умею бороться против этих упёртых остолопов, которых Вы так любите и цените. Вы правда думаете, что им хватит моих драгоценностей?       Архонт едва заметно улыбается и отводит взгляд. Он рад, что юноша становится более серьёзным и возвращается к делам. Быть может, он уже встаёт на истинный путь? Восстание должно было многому его научить, а император — достойный и умелый ученик, если сталкивается с грубой силой.       Чжун Ли жаль, что пока ещё лишь подобное отношение способно раскрывать юноше глаза. Моракс не имеет сил вести себя с императором так, как требуется для получения жизненных уроков, но надеется, что уже скоро Тарталья найдёт иной способ обучения. Он способный и умный человек, Чжун Ли уверен. Когда-нибудь, как только его сердце станет мягче, а разум — восприимчивее, император перестанет брести во тьме, не видя мудрости и ожидая лишь удара. — Я надеюсь, что будет так, — отвечает советник, делая ударение на втором слове. — И уверен, что Вы поступите верно, независимо от того, сколь благодарно и радостно воспримет Ваши действия народ. Вам ещё следует извиняться, а не получать похвалу, император.       Тарталья мог бы рассердиться, о, он множество раз так и делал, однако молчит. Несомненно, юноша недоволен подобным наставлением. Чжун Ли читает это в его сошедшихся бровях и исчезнувшей улыбке.       И всё же император не спорит и не обижается. Нет, он предпочитает вернуться к драгоценностям и семьям, которые должны их получить. Он был бы рад отдать всю эту ерунду на попечение господина Чжун Ли, как сам и говорит, но даже так должен будет найти и передать всё необходимое.       Первый советник несколько огорчён, что правитель столь легкомысленно отзывается о таком деле, но не желает ничего иного. Каждому человеку необходимо время, чтобы избавиться от дурных черт, и этому юноше Чжун Ли готов пожертвовать гораздо больше, чем всем остальным. О, он способен ждать столько, сколько потребуется, и не станет роптать. Уже попавшийся в случайно раскинутые Аяксом сети, Моракс не может и не желает выбираться. *** — Что ж, всё не так дурно, как я ожидал, — признаёт юноша, без стука врываясь в комнату советников и пугая Чжун Ли. — Люди не собираются меня благодарить, Вы были правы, однако… Полагаю, они больше не будут желать засадить мне в спину нож. К тому же, теперь моя совесть чиста, разве нет? Ещё два дня, и я буду иметь полное право начать войну с Сумеру. Конечно, моры не хватает, но я надеюсь, что матушка не станет на меня особенно сердиться, раз я одолел все беды без её помощи.       Первый советник сжимает губы, сожалея, что император до сих пор стоит на своём, но не возражает. Не ото всех ошибок он ещё способен уберечь юношу, и ему остаётся лишь не допускать бóльших безумств. — Если Вам так угодно, император, — отзывается Чжун Ли уважительно, но позволяя себе едва заметно выразить неодобрение. — Однако далеко Вы не сможете зайти. Солдат необходимо будет не только кормить, но и лечить, что увеличит траты. — А ещё они прекрасно ломают своё оружие, — добавляет юноша, качая головой. — Я знаю, господин Чжун Ли, я знаю. Однако это не столь значимо. Пускай преодолеют Разлом, на что уйдёт, я надеюсь, не меньше хотя бы одной недели, и я дам им больше денег. К тому времени письмо матушки уже должно будет дойти, и я хотя бы буду знать её намерения, будь она хоть сотню раз ко мне неблагосклонна. — Боюсь, они уже не выберутся из Разлома, — напоминает Чжун Ли упорно. — Если Вы не призовёте больше сил и не сконцентрируетесь на этой территории.       Первый советник видит, как юноша поджимает губы и встряхивает головой, желая поспорить. Рыжие волосы блестят в лучах солнца, и Чжун Ли едва принуждает себя оторвать от них глаза. Он не должен отвлекаться на подобные глупости, какими бы притягательными они ни были. — Им необязательно делать это, господин Чжун Ли, — отзывается император, улыбаясь. — Пускай их часть погибнет там, я не возражаю. Мне нужно лишь, чтобы они потащили за собой на границу тех самых тварей, которых так боятся Ваши Миллелиты.       Архонту кажется, будто он видит оттенок хитрости в лице юноши, но он ничего не говорит об этом. О нет, он не станет ни смеяться, ни устно подмечать то, что может разобрать. Он имеет право знать всё, что способен обнаружить, однако должен думать, прежде чем рассказывать об этом. — Полагать, что столь… рискованный план может оказаться действенным, не совсем верно, император, — замечает советник мягко. — Вы должны полностью полагаться на того, кто ведёт Фатуи в бой, чтобы осмеливаться на подобное. — Я полагаюсь, господин Чжун Ли, не сомневайтесь, — говорит Аякс, фыркая и отворачиваясь к окну. — Несомненно, было бы лучше, направься я туда вместо этого дурака, но я не могу. Боюсь, я слишком необходим здесь, чтобы отправляться в Разлом. Это так, господин Чжун Ли?       Моракс только кланяется, ничего не отвечая. Он не смеет думать о том, отчего не желает отпускать юношу из дворца, но уверен, что в этом вопросе его разум не спорит с чувствами. Ещё ни один из нападавших не пойман и не предан суду. Налоги не снижены, и Чжун Ли пока не готов просить о такой милости.       Более того, советник не уверен, что моры хватит хотя бы на один месяц. Он мог бы убедить императора снизить траты на обеспечение развлечений, тем более, что юноша уже был вынужден отказаться от многих из-за того, что занялся делами и предпочёл не рисковать своей жизнью в обществе знати. Так же Архонт уговорил бы юношу пожертвовать часть императорских запасов, чтобы жители Ли Юэ пережили зиму хоть и не спокойно, но хотя бы не голодно. В таком случае моры бы хватило. Однако сейчас, когда столько средств тратится на поддержание армии, Чжун Ли не имеет сил требовать все это. Даже так денег бы не было достаточно. — Поверьте, господин Чжун Ли, он недурно справляется с моими войсками, — убеждает император, принимаясь мерить комнату шагами. — Вам следовало бы знать это, потому как он вёл Фатуи вместе со мной.       Первый советник провожает юношу глазами и кланяется вновь. Он наблюдает за тем, как колышутся лёгкие одежды, перемещаясь и шурша при малейшем движении передвигающегося широкими шагами юного правителя. Быть может, кафтан снежан до сих пор кажется ему удобнее, но Чжун Ли рад видеть юношу облачённым в традиционные для Ли Юэ наряды. Впрочем, даже столь грубо нарушающий все правила региона император не смел бы отказаться от этого последнего. — Я не лучшим образом знаком с Фатуи, император, — отвечает Архонт, принуждая себя подавить улыбку. — И не знаю заслуг каждого члена армии Снежной. Никогда нельзя быть уверенным, насколько от Вас зависела победа в той или иной битве, император, тем более столь далёкому от изучения военной части захвата человеку, как я. Осмелюсь предположить, что наибольший вклад в победу вносит тот, кто управляет всеми.       Юноша фыркает и улыбается. Чжун Ли видит, что он рад, но не желает показываться чрезмерно довольным. — А, так Вы мне льстить удумали, господин Чжун Ли, — журит император насмешливо, грозя пальцем. — Нет, не получится. Я уж смогу отличить правду ото лжи после того времени, что мы знакомы.       Он не зол, Чжун Ли прекрасно видит. О нет, пожалуй, он даже более доволен, чем Архонт смел надеяться. Несомненно, подобная похвала, ничем не вызванная, выглядит странно после того, как Первый советник стойко придерживался умеренности и сухости. Однако эта перемена того стоит, определённо стоит.       Юноша не внемлет ни рассудительности, ни похвале. Так не всё ли равно, к чему прибегать в беседах с ним? Люди более склонны доверять тем, кто словесно выражает им своё восхищение, а потому Чжун Ли мало что потеряет. Его образ, несомненно, позволявший ему управлять некоторыми решениями императора, должен быть забыт. В погоне за счастьем для народа Моракс едва не погубил и счастье того, о ком пообещал себе заботиться.       Нет, народу не станет хуже лишь потому, что Первый советник сменил кнут на пряник. Зато императору станет лучше. Он стоит всех сокровищ Тейвата, и кто такой Чжун Ли, чтобы не подарить ему свою терпимость? Никто и никогда не станет лишь обвинять ребёнка, не предлагая затем взамен награду. Это глупо. Так почему бы не смотреть на заплутавшего императора как на то же, что дитя? Разве нет необходимости вывести его из плена заблуждений, как делают с детьми?       Чжун Ли не может, не смеет думать о Тарталье как о ребёнке, но всё же вынужден признать подобное сравнение не таким уж и дурным. Пускай его сердце противится хоть на секунду представлять себе юношу в таком свете, но разум не протестует. Пока желания Первого советника сокрыты, он имеет право думать что угодно и скрывать это в себе. — Я лишь выражал свою точку зрения, — говорит Архонт, совершенно не собираясь спорить. — Я был солдатом и знаю, сколько должен значить генерал. — Верно, были… — задумчиво повторяет юноша, останавливаясь и, как видится Чжун Ли, обращая всё внимание на него. — Однако никогда не воевали. — Довольно того, что в Разломе необходимо удерживать безопасность, император, — замечает Архонт без единого отголоска возражения. — Я многое узнал, когда был там. Ваша преданность своим солдатам… Что ж, которая почти никогда Вам не изменяет, восхищает меня. Я уже говорил Вам это, но всё же повторю. Ваша душа способна на подобное отношение. Значит, Вы научитесь любить и свой народ, император.       Юноша морщит нос, но Чжун Ли видит, что он доволен. Нет, подобными уловками нельзя провести Первого советника, столь долго изучающего своего правителя и столь страстно ищущего намёк в каждом его малейшем движении. — Быть может, и научусь, — отзывается Аякс рассеянно. — Когда они перестанут желать убить меня.       Чжун Ли лишь вздыхает, легонько склоняя голову набок. Вероятно, юноше предстоит ещё долгий путь до уважения. Однако он ещё молод, у него есть время на многое. Кто не совершал ошибок?       Не позже, чем через двадцать лет все прегрешения забудутся, Чжун Ли уверен. Не может быть иначе. Первый советник обладает достаточным терпением, чтобы возвращать императора на путь истинный и ждать, когда он станет способен двигаться сам. До тех же пор, покуда надежды Моракса не будут оправданы, он готов днём и ночью помогать Аяксу. — Впрочем, они точно рассердятся, если я пожелаю засадить за решётку хотя бы одного из тех, кто на меня напал, — рассуждает юноша задумчиво. — Лучше ничего не делать, покуда я не разобрался с Сумеру.       Архонт успевает увидеть быстрый, словно молния, брошенный на него взгляд и качает головой. Император слишком уж часто грешит против соображений собственной безопасности, и Чжун Ли отнюдь не уверен, что когда-нибудь научит его быть осторожнее. Безрассудное отношение к народу уже множество раз завершалось дурно. Юноша успел извлечь урок. Однако глупость и пренебрежение осторожностью ещё никогда не доходили до трагедий.       Как преданный советник и влюблённый, Чжун Ли не смеет желать, чтобы император получил опыт более безопасно, потому как знает, что способ обрести подобное знание у юноши всегда один. Но разве не лучше, чтобы он пострадал теперь, ещё достаточно юный и выносливый, находясь под опекой Моракса, чем оступился позже, когда уже будет лишён по крайней мере одного из преимуществ?       Безрассудство всегда ведёт к погибели, Архонт множество раз видел это и едва сам не попался в такую ловушку. Но у него были родители, готовые вовремя остановить, были и есть верные Адепты, которые скорее позволят медленно распилить себя на кусочки, чем допустят его страдания. А кто есть у Аякса? Его семья слишком далеко, и, Чжун Ли уверен, даже до всезнающей Царицы доходят отнюдь не все сведения о сыне. Да и разве способна она остановить Чайльда, если тому взбредёт в голову броситься на верную смерть? Нет. Она попросту не успеет. Друзей же у юноши нет, зато полно врагов. Как может Чжун Ли позволить себе перестать хотя бы на секунду волноваться? — Вы вновь забываете о своей безопасности, император, — мягко напоминает Первый советник. — Да не бывать ей, покуда Фатуи не нанесли удар по Сумеру! — взволнованно восклицает юноша. — Если эта девчонка, сидящая там на троне или где ещё, нападёт первой, моя честь будет растоптана. Никто тогда не станет меня бояться.       Чжун Ли вздыхает и поджимает губы. Он недоволен подобным ходом мыслей, но не позволяется себе быть резким. — Ваша честь зависит не от страха, который испытывает Ваш же народ, император, — наставляет он. — Наоборот, чем больше он напуган, тем меньше Вам чести, император.       Юноша фыркает и улыбается. Архонту кажется, будто он видит горечь в мягком изгибе губ, но он не может быть уверен. — Тогда я самая бесчестная тварь, какая только есть в Тейвате, — заключает юноша. — Что ж, мне не привыкать. Меняется лишь регион, я сам же — нет. — Если кто-либо посмеет назвать Вас подобным образом, — начинает Чжун Ли сурово, но тут же осекается, понимая, что такая страстность может выглядеть странно. — Он совершит величайшую ошибку. Юноша смеётся, совершенно не выглядя довольным. — А кто встанет на страже моей чести? — интересуется он не только насмешливо, но и печально. — Вы? Нет уж, господин Чжун Ли, Вы видели, сколько глупостей я творю, чтобы не считать именно так, как я сказал. — Я, — твёрдо обещает Моракс, кланяясь с достоинством. — Покуда я слышу, никто и никогда не посмеет отозваться о Вас дурно, император.