Река, что обточила камень

      Чжун Ли одним лишь усилием воли принуждает себя остановиться, не закончив движение. Он видит, как отступает император, и не желает надвигаться ещё более. Довольно того, что юноша потерян в пересудах слуг. Неужели же он ничего не знает?       Моракс всегда предполагал, что император Ли Юэ, человек, для которого защита традиций региона должна быть священной, не ведает ни об одной из легенд, лежащих в их основе. Тарталья глух ко всему, что создал угнетённый народ, и не желает изменяться. Однако как он может не знать хотя бы того, что считают оскорблениями?       Чжун Ли не желает рассказывать императору о подобном. О нет, такие разговоры не должны вестись между императором и его советником. Однако как Моракс может допустить, чтобы юноша не знал и далее? Он вынужден говорить, если не желает, чтобы император остался столь же невежественен. — Это выражение уже давно присутствует в речи, — начинает Чжун Ли так мягко, как только может. — И не имеет ни малейшего отношения к Снежной или чужестранцам.       Архонт вздыхает и принуждает тело расслабиться. Напряжённая поза, в которой он застыл, не соответствует его тону, а Моракс не желает путать собеседника. Правда, думает ли юноша о соответствии устной речи и телесной? Чжун Ли сомневается, что он заходит столь далеко в желании понять окружающих его людей.       Юноша приподнимает брови. Моракс может прочесть на его лице, как яростно император размышляет. Быть может, он что-нибудь вспоминает, надеется Первый советник. Чайльд слеп и глух, но подозрительного рода вещи его порой интересуют. Моракс множество раз замечал подобное настроение. — Что ж, тогда я либо нищ, либо глуп, — заявляет император так, словно уверен в своём трактовании и иного быть не может. — Итак, в чём же меня обвиняют?       Приподнятые в вежливой улыбке губы Архонта медленно опускаются. Он не знает, что следует ответить. Нет ничего странного или неправильного в невежестве чужестранца, однако император должен быть более более осведомлён. — Ну, господин Чжун Ли. Вы что же, и сами забыли? — торопит юноша. — Какова эта легенда? По их мнению, мне не хватило ткани на рукав или же меня обсчитал купец? — Боюсь, ни одна из Ваших догадок не верна, император, — возражает Архонт, качая головой.       Моракс может понять, отчего Тарталья думает подобным образом. Что ж, он умён и изобретателен, однако юноша всё же ошибается, каким бы ни был ход его мыслей. — Быть может, Вас и считают глупым, — продолжает советник, поднимая свои золотые глаза и встречаясь острым взглядом с императором. — Однако это выражение означает, что любой женщине Вы предпочли бы мужчину, император.       Моракс не знает, можно ли дать намёк ещё более тонкий, но ясный. Сознание императора порой оказывается невероятно острым, а порой — столь запутанным, что даже великий Архонт не имеет представления, как ему ступить на эту зыбкую почву. — Ах, всего лишь такой пустяк? — спрашивает Тарталья столь беззаботно, что Чжун Ли одной лишь силой воли принуждает себя не показать удивления. — Право, господин Чжун Ли, я полагал, Вы говорите мне о чём-то серьёзном. Разве не очевидно, что женщине я предпочту мужчину? Что может быть дурного в подобном выборе?       Моракс хмурится. Он не ведает, отчего император столь просто признаётся в том, что в Ли Юэ считается настолько постыдным. Чжун Ли не осведомлён о порядках Снежной, но отчего-то всегда думал, что они не особенно отличаются от традиций его региона.       Почему юноша открыто признаёт то, что он, Моракс, прячет уже столько лет? Почему ему нет никакого дела до порядков региона, в котором он правит? — Я не знаю обычаев Снежной, император, — медленно произносит Архонт, тщательно подбирая слова. — Однако в Ли Юэ не принято… столь открыто говорить о подобном. — Не принято? — переспрашивает юноша, хмурясь. — Отчего же? Несомненно, госпожа Нин Гуан смогла добиться своего места, однако… На значительных должностях при дворе не столько женщин, господин Чжун Ли, чтобы я не имел права говорить о превосходстве мужчин.       Первый советник неторопливо складывает руки за спиной и делает несколько шагов по направлению к юноше. Он наблюдает за тем, как император приподнимает брови, удивлённый, но всё такой же спокойный. — Я не стану спорить с Вами о подобном, император, — говорит Первый советник, покорно склоняя голову. — Однако говоря о предпочтении я имел в виду Ваше сердце, а не разум.       Чжун Ли готов поклоняться замешательству, завладевшему лицом юноши. Моракс вынужден признать, что запутавшийся и ищущий ответа император выглядит едва ли не прекраснее, чем мечущий молнии. Маленькие сверкающие мягким красноватым светом серёжки едва заметно позвякивают, когда юноша крутит головой, словно ища ответа на полу или стенах, и лишь одно это мерцание помогает Чжун Ли отвлечься от дурных, недостойных мыслей. Он должен быть собран и исполнителен, как и всегда, каким бы прекрасным ни был его император. — Сердце? — переспрашивает юноша, хмуря брови. — Вы, верно, говорите, что я глуп. Однако… Однако всегда ли Вы, господин Чжун Ли, полагаетесь на один лишь рассудок, когда выбираете, кому доверять? Право же, я не убиваю женщин и не унижаю их. Отчего должно быть дурно то, что… — Любовь и Ваше доверие гражданам не одно и то же, император, — возражает Моракс, позволяя себе перебить юношу лишь из-за того, что желает рассеять туман недосказанности и недоразумения. — Обрезанный рукав — тот, кто любит мужчин. Ваши… взгляды на различие подданных не имеют значения. — И что же тогда? — вопрошает император, уже более раздражённый. — Вы желаете сказать, что меня назвали женщиной?       Чжун Ли сжимает челюсти, не желая демонстрировать свои чувства повелителю. Право же, этот мальчишка либо невероятно глуп, либо полагает, будто в его жизни мало потехи, раз произносит подобные речи!       Однако Первый советник не говорит того, что думает. Он лишь вздыхает, не позволяя себе даже покачать головой, дабы выразить неодобрение. — Прошу прощения, император, — говорит советник, едва осознавая затруднение правителя. — Пускай в речи слова «та» и «тот» не имеют различия, я, несомненно, говорил о двух мужчинах, а не мужчине и женщине.       Юноша сводит брови, и Чжун Ли желает склониться вновь, если это прогонит тучу недовльства и замешательства с лица его императора. Право, он уже не знает, как точнее можно выразить то, о чём говорит. В Ли Юэ подобное всегда оставалось тайной, сокрытым за тёмной вуалью намёком, известным всем, кто желал узнать, но никогда не произносимым достаточно ясно. Быть может, в Снежной иная культура. Регион Любви должен отличаться от региона Контрактов, Моракс прекрасно понимает. Вероятно, Тарталья не привык к тому, что подобные отношения обходят стороной, и потому столь удивлён.       Царица не милосердна, о нет. Она не умеет проявить доброту, сколь известно Первому советнику, ни к своему народу, ни, как говорят злые языки, даже своему супругу. Чжун Ли не желает слушать сплетен. Он не желает знать то, чего не способен подтвердить фактами, а потому делает вид, что не слышит грязи.       Однако его нежелание прислушиваться не меняет положения Царицы. Она дерзка и холодна, что не должно быть свойственно Архонту Любви. И всё же Первый советник полагает, что Снежная гораздо менее строга к желаниям своего народа, чем Ли Юэ. Всё же основой этого ледяного региона является любовь, а потому именно она должна вести его жителей. — Вы желаете сказать, что служанки считают меня чушью? — интересуется юноша, раздражённо ведя плечом и хмурясь лишь сильнее прежнего. — Вы говорите ерунду, господин Чжун Ли. Что за любовь между двумя мужчинами?       Архонт застывает, словно статуя. Он мечется между уверенностью, что император шутит над ним, и подозрением, что юноша никогда не сталкивался с подобным проявлением любви. Чжун Ли желает верить, что надобно склониться к последнему, потому как не смеет думать об императоре в дурном свете. Он обязан уважать своего правителя, независимо от того, каков он, раз является его советником.       Моракс лишь разводит руками, не имея представления, насколько яснее он может выразиться. Он не знает, на каком языке ему следует говорить, чтобы император его понял. Культура Снежной мало известна Чжун Ли, всю жизнь воспитывавшемуся в традициях Ли Юэ, а потому он бессилен преодолеть возникший между ним и юношей барьер, если не получит должной помощи. — Это абсурд, — продолжает Тарталья, не ожидая ответа сверх того времени, какое ему определяет терпение. — Это какое-то высказывание, связанное с ерундой? Они хотят сказать, что мои решения глупы? — Они не желают унизить правителя, — говорит Первый советник, подавляя вздох усталости в самой своей груди. — Их цель — задеть человека. — Задеть? — переспрашивает император, складывая руки на груди и склоняя голову набок. — Вы уже столько времени пытаетесь втолковать мне какую-то глупость, что сами задеваете во мне человека, господин Чжун Ли. — Я приношу глубочайшие извинения, император, — отзывается Архонт, почтительно склоняясь. — Я и думать не смею о том, чтобы задеть или обмануть Вас. Поверите ли Вы мне, если я продемонстрирую Вам легенду?       Юноша приподнимает брови, позволяя Чжун Ли прочесть недоверие на своём по-снежански бледном лице. Он скорее раздражён, чем сердит, но Моракс не желает видеть ни того, ни другого. — Даже если Вы её принесёте, господин Чжун Ли, она не станет истиной, — говорит он, негромко презрительно фыркая. — Право же, не знаю, сколь сильно должен человек сойти с ума, чтобы сочинить такую небылицу.       Первый советник складывает руки за спиной, не жалея времени на подобный жест, и медленно качает головой. Его глаза столь сосредоточено прикованы к узору на ковре, не изменявшемуся, кажется, с самого рождения Архонта, словно он узрел нечто новое. — Говорят, эта история произошла и в действительности, император, — говорит Чжун Ли, быстрым движением поднимая голову и возвращая свой взгляд на лицо юноши. — Я не могу ручаться, что подобное действительно имело место, однако… Однако довольно того, что это могло произойти, чтобы не считать того, кто сохранил легенду, сошедшим с ума, разве нет?       Тарталья морщится, выражая раздражение, и Первый советник почтительно склоняет перед ним свою голову. Он не желает отказываться от собственных слов или извиняться за то, что спорит. Правда на его стороне, Чжун Ли знает, а потому выражает одно лишь подчинение, но отнюдь не согласие с эмоциями юноши. — Не мне судить, чего достаточно, а чего — нет, — возражает император, быстро встряхивая головой. — Пускай жители Ли Юэ устанавливают этот порядок сами. Мне нет дела до подобных глупостей. Я знаю лишь, что один мужчина не может полюбить другого. Быть может, для вас любовью является и близкая дружба? Почём мне знать традиции этого проклятого региона? Если это так, что ж, я не понимаю, отчего Вы столь сильно удивились, будто обо мне сказали нечто дурное.       Архонт сжимает губы, пытаясь не выдать своих эмоций и молчит, не зная, как подобрать нужные слова. Ему не нравится то неуважение, что император проявляет к своему народу, беречь который — его первейший долг. Ещё менее Чжун Ли готов мириться с тем, сколь открыто юноша говорит о подобном отношении.       Он ведь отнюдь не глуп, советник прекрасно это знает. Он даже умеет быть хитёр, если его направить. Так отчего же он не молчит о своей ненависти к жителям? Неужели желание бросить вызов, оскорбить тех, кто никогда его не примет, для юноши весит более рассудка? Неужели он желает своими же руками сбросить себя с трона, и без того столь ненадёжного, что Моракс не способен был бы дать за него ни одного гроша, не будь у юноши хоть сколько-нибудь верных и опытных советников? Чжун Ли боится, что никогда не сможет понять императора до самого конца.       Первый советник не из тех, кого страшат загадки. О нет, он способен их решать и вовсе не избегает трудностей, иначе не смог бы провести столько времени подле Чайльда. Однако он не желает сталкиваться с незримыми стенами в душе тех, кто ему дорог. Как он сможет вернее всего исполнить волю Аякса, если не может быть уверен в своих догадках до конца? Откуда ему знать, какими соображениями руководствуется юноша? Где пролегает граница между волей императора Ли Юэ и владычицы Снежной? Чжун Ли не знает. Более того, он не уверен, что даже юноша способен провести эту самую грань. — Именно потому позвольте мне показать Вам легенду, император, — просит советник, принуждая себя скрыть усталость. — Могу ли я ещё чем-нибудь быть Вам полезен?       Чжун Ли наблюдает за тем, как правитель оглядывает всю комнату, словно именно в ней одной может найти ответ на заданный вопрос, а затем вздыхает и отпускает его с миром. Первый советник покидает императора, находясь в смущённых чувствах. Он желал бы найти тех служанок, что пустили подобный слух, способный запятнать и без того отнюдь не безупречную репутацию императора.       Несомненно, Тарталья уже довольно раз грешил, чтобы казаться народу исчадием Бездны, поднятым Селестией из самых её глубин, чтобы покарать Ли Юэ. Если же они поверят ещё и в новую небылицу, юноша станет для них воплощением греха, не иначе. Народ, ослеплённый своей ненавистью, не желает видеть ничего хорошего, что делает император, однако каждая его дурная черта оказывается вырезана в памяти людей, словно в камне. Нет, Архонт не может спорить с тем, что ошибок в правлении юноши гораздо больше, чем верных решений, но он не понимает, как можно не замечать скрытые в нём силу и волю к жизни столь полную, что она становится уже разрушительной. Он не ведает, как нельзя прочесть в глазах императора нечто гораздо более глубокое, чем пустота, нечто, сокрытое в самом его сердце, обнажённом в своей наивности, отваге и благородстве.       Быть может, Моракс окружён слепцами? Или, может быть, он единственный желает видеть больше, познать суть юноши? Неужели же никто более не хочет хотя бы завоевать себе союзника в лице Тартальи?       Первый советник полагает, что именно так и есть. У него одного хватает сил не крушить образ юноши, поддаваясь ярости и ненависти, а пытается познать его. А ведь он потерял больше, гораздо больше, чем все другие жители Ли Юэ. Они утеряли своего Архонта да императрицу, но не веру. Чжун Ли же видит истину. Ему более не во что верить. Он должен сам стать этой самой верой, но не способен бороться против столь прекрасного варвара, бесцеремонно занявшего трон.       Что ж, сохранить покой возможно лишь не поддавшись чувствам. Моракс готов бороться сам с собой, подавлять и ненависть, и любовь, поскольку он не знает иного способа защитить и народ, и юношу. Быть может, этого никто не увидит и лишь осудит. Что ж, пусть так. Зато Чжун Ли будет уверен, что не позволил нанести оскорбление или, более того, вред, его прекрасному императору.

***

      Юноша не желает дожидаться Архонта, покинув комнату советников ради своих покоев с присущими ему нетерпением и непосредственностью. Чжун Ли не удивляется и, тем более, не сердится, когда служанка уведомляет его о перемене, кланяясь так глубоко, будто исчезновение императора — ее вина и ничья иная. Девушка пытается изучить скрученные бумаги, плотно сжатые в руках советника, но Архонт уклоняется от её любопытства, спеша уйти. Он не желает даже думать о том, что может произойти, увидь хоть кто-нибудь, что именно он несёт императору. Более того опасно позволять узреть подобное одной из тех девиц, что всегда окружают своего повелителя и быстрыми маленькими пальчиками ломают любую преграду, поставленную между ними и любопытством.       Что ж, Моракс скрывает бумаги уже не впервые. За всё время, проведённое при императоре, он получил и отправил уже множество писем, которые никто и никогда не должен лицезреть. Лишь Вторая советница смогла приоткрыть завесу тайны, однако тут же опустила занавес обратно, а потому Чжун Ли полагает, что потерял несравненно меньше, чем приобрёл, когда это произошло. — Я полагал, Вы умерли, — бесцеремонно заявляет император, стоит только Первому советнику войти.       Архонт желает улыбнуться, но подавляет подобное чувство на корню, кланяясь чуть долее положенного. Император всё равно не способен понять нарушение этикета, потому как не знает его, а потому Чжун Ли позволяет себе один лишь раз совершить подобную ошибку. — Я не могу умереть, император, — мягко возражает он, выпрямляясь и приближаясь к полулежащему на полу среди подушек юноше. — Я ещё не столь стар. Я могу лишь погибнуть.       Правитель некоторое время молча изучает советника, и Чжун Ли не только взгляд его, но и всё лицо кажется мёртвым, и лишь затем разражается негромким, скорее сотрясающим тело, чем выражающимся в звуке, смехом. Юноша ленивым, но грациозным жестом отмахивается от Архонта и откидывается назад, опираясь на локти. — Убирайтесь в Бездну, господин Чжун Ли, — беззлобно приказывает он, улыбаясь. — Вы что же, решили спорить с каждым моим словом? — Я не посмел бы спорить с Вами, — уверяет Архонт, кланяясь вновь. — Я лишь желал исправить некоторую неточность фразы.       Юноша фыркает и качает головой, но Чжун Ли видит, что он вовсе не сердит. — Право же, в Ли Юэ живут ужаснейшие люди, — говорит молодой человек, быстрым движением отворачиваясь от Первого советника и устремляя свой взор далеко в ковёр. — Отчего для вас имеет такое значения жалкая фраза? Отчего я должен думать о том, как выражаюсь? Нигде ещё я не встречал подобного. — Слово способно сразить гораздо лучше меча, император, — замечает Чжун Ли, замирая со сложенными перед собой руками, не выпуская листов. — Именно потому необходимо быть с ним осторожным. — Таков Ваш путь, — непреклонно возражает юноша, но Архонт способен прочесть в его тоне веселье. — Что ж, господин Чжун Ли, я не стану жаловаться, покуда это способно приносить пользу.       Советник наблюдает за тем, как император ведёт плечом, отвергая любые сомнения, и протягивает руку, чтобы бесцеремонно выхватить бумаги. Жест чрезмерно быстр и жесток, однако Чжун Ли не позволяет себе проявить ни тени недовольства. Он лишь молча наблюдает за юношей, так и не изменив позиции. Что ж, в подобной бесцеремонности для Моракса и есть прелесть Аякса. Что ещё, если не это, способно кричать о том, сколь полон он жизни и отваги? Что ещё обнажит его решительность и благородство в отчаянной ситуации?       Юноша читает поразительно быстро, так, словно с рождения говорит на языке Ли Юэ, но Чжун Ли не смеет делать ему замечаний. Если император желает пропустить то, что кажется ему ненужным, что ж, советник не станет возражать. Важна одна лишь суть, предмет их спора, а с оставшейся частью правитель всегда сможет ознакомиться, если пожелает поискать легенду в императорской библиотеке, полученной им вместе с регионом, но посещённой едва ли десяток раз.       Архонт способен понять нежелание юноши мириться с чуждой ему культурой, но не видит ни единой причины отвергать литературу Ли Юэ, если император познаёт множество книг из других регионов. Моракс посмел бы считать свой народ оскорблённым, если кто иной поступил подобным образом, но Аякс прощён ещё до вынесения приговора. Здесь кроется нечто более сложное, чем поверхностная ненависть, нечто более тёмное и живое, как и всё, что есть в душе императора Ли Юэ, и Чжун Ли не желает делать поспешных выводов. О нет, он терпелив, пытаясь по обрывкам, жалким клочкам, случайно брошенным ему юным правителем, познать каждый закоулок его души и понять, как сделать его счастливым. — Вы мне солгали, господин Чжун Ли, — сетует юноша, отрывая взгляд от бумаги и закидывая голову, чтобы увидеть советника. — Солгал Вам? — спрашивает Архонт, удивлённый подобным обвинением. — О чём же, император?       Он делает шаг вперёд, но останавливается до того, как его одежды успевают всколыхнуться. Чжун Ли напоминает себе о почтительности, а потому не смеет вторгнуться в окружённое подушками пространство вокруг юноши, наблюдая за ним с расстояния.       Император демонстрирует иллюстрацию, выворачивая руку жестом скорее капризного ребёнка, чем безжалостного военачальника и тирана Ли Юэ, и громко фыркает, выражая возмущение. Чжун Ли сжимает зубы, не смея улыбнуться, и позволяет себе лишь едва слышно вздохнуть, чтобы не обнаружить своих эмоций слишком очевидно. — Какой же это мужчина, если у него такие волосы? — скорее обвиняет, чем спрашивает, юноша. — Это женщина.       Советник покорно скользит взглядом вниз, к рисунку, следуя за пальцем императора. Он молчит, изучая уже тысячи раз виденные линии, опасаясь, что его голос дрогнет, если он заговорит. — Осмелюсь предположить, император, что в Ли Юэ большинство мужчин имеют подобные волосы, — отвечает Архонт, не позволяя ничему нарушить его терпение. — Вам довольно лишь взглянуть на меня.       Юноша фыркает и качает головой, резко садясь и откидывая бумаги куда-то на ковёр. — Да, но Вы ничем не заняты, кроме рассуждений и советов, господин Чжун Ли, — возражает он так, словно уверен, что его аргументы неопровержимы. — Сомневаюсь, что со столь длинными волосами возможно воевать. В тексте написано, что он был генералом. Право же, подобное под силу только женщине. Они одни… — Боюсь, Вы пропустили абзац, в котором было сказано, что у него была жена, император, — мягко, но непреклонно возражает Чжун Ли. — Полагаю, это должно Вас убедить, что речь идёт о мужчине.       Правитель опускает голову, о чём-то размышляя, и советник сжимает руки за спиной. Ему требуется всё его самообладание, чтобы не позволить себе увлечься этим зрелищем, прекрасным в том, сколько стараний прикладывает юный царевич. — Тогда как же… — бормочет юноша, качая головой. — Если у него была жена, которую он любил…       Император замолкает, и Чжун Ли терпеливо ждёт, чтобы он продолжил, но Аякс так и не открывает рта. — Вероятно, он не любил её, император, — замечает Архонт мягко, словно желая подтолкнуть ребёнка к верному ответу. — Не любил? — переспрашивает юноша, морщась, и поджимает губы. — У Вас ужасные легенды, господин Чжун Ли. — Несомненно, эта легенда не так чиста, как хотелось бы, — негромко соглашается Чжун Ли. — Однако сейчас важна лишь суть её, а не детали.       Император лишь качает головой и фыркает. — И этот народ рассказывает мне о нравственности, — бормочет он с презрением, чья сила Чжун Ли непонятна. — Кругом одна грязь… Впрочем, господин Чжун Ли, давайте посчитаем, что я Вам верю. Теперь… Что ж, теперь я не буду полагать, будто у этих дур служанок есть рассудок.       Советник сжимает губы, готовый уже напомнить об отношении к слугам, но юноша вскакивает на ноги и едва ли не убегает от подушек и бумаг. — Впрочем, пора заняться делом, — говорит он бодро. — Направляйтесь к госпоже Нин Гуан и вызнайте наконец про план торговли. Можете не возвращаться из Гавани до полудня, господин Чжун Ли. Поступайте так, как посчитаете нужным.       Архонт удивлённо приподнимает брови, позволяя себе показать удивление. — План торговли? — уточняет он осторожно. — Я полагал, Вы заняты войной с Сумеру.       Аякс разражается быстрым, кажущимся Чжун Ли неискренним, смехом, и качает головой. Архонт не имеет сил оторвать взгляда от сталкивающихся и расходящихся, словно волны, рыжих прядей, ещё с утра растрёпанных и так и не расчесанных. — Война с Сумеру подождёт, — отзывается юноша. — По крайней мере, на неделю больше, чем я планировал. — Имею ли я право знать, отчего? — вопрошает Чжун Ли, почти уверенный, что император не станет возражать. — Всему своё время, господин Чжун Ли, всему своё время, — отрезает правитель, фыркая. — Разве не Вы более всех придерживаетесь подобной теории?