Река, что обточила камень

— Ведаете ли Вы, какие речи ведёте, император? — вопрошает Первый советник едва слышно, скрываясь в дымке влажного тепла меж ними.       Он не кричит и не шепчет. О нет, Чжун Ли никогда бы не посмел своему голосу дрогнуть ни падая, ни возвышаясь. Он покоен, словно сложенный из гор, нагретых солнцем. Первый советник не требует и не корит. Он лишь ожидает, терпеливо и верно, осторожно ступая на неизведанный ему ещё тонкий лёд сердца императора.              Юноша вздрагивает и отступает на короткий полускрытый вздох. Его глаза, лишённые света и жизни, распахиваются беспокойным, заточённым непонятным океаном, а губы движутся неслышно и почти незримо, заметные лишь острому взгляду влюблённого.       Чжун Ли не отпускает горящих юных щёк, но и не наступает ближе. Аякс волен вырваться, волен бежать, если он того пожелает. Моракс не посмеет ни секунды останавливать это беспокойное невинное дитя. Однако император не бежит. Он застывает без движения, словно юная прекрасная статуя, и Архонт лишь раз позволяет себе взглянуть на пылающие гневом губы иначе, так, словно мог бы их коснуться, утешая бушующий в груди правителя огонь. — Ах, конечно же, Вам не понять подобного! — восклицает юноша, вскидывая гневно руки, и ярость движения его одежд касается советника почти мягко, не сбивая и не направляя. — Вы ведь не имеете изъянов! Вы всегда были и будете умны и уверены, господин Чжун Ли! Вы никогда не бываете тронуты ничем дурным! Вы всегда прекрасны!              Чжун Ли опускает взор, не желая возражать открыто, но и не признавая верности суждений юного правителя. Аякс далёк от истины, о, как же он далёк! Все эти слова, все волнения, всё это скрыто точно так же глубоко и в сердце Первого советника. Однако осмеливается ли он даже помыслить о раскрытии подобной истины? Имеет ли он право следовать неверному гласу сердца, а не разума, в столь неясном, опасном положении?       Император всегда жесток к тем, кто его слабее. Сколь же он готов забыть гнев и к собственным своим слабостям? Узнай он только, что его советник столь же к нему склонен, столь же податлив греху, разве не пожелал бы он избавиться от подобного змея?       Архонт вовсе не полагает, что единой даже мыслью может быть виновен в соблазнении юноши. Селестия свидетельница его благоразумия. Он никогда бы не позволил себе разрушить страдающий рассудок, столь верно им остерегаемый. Не будь юноша склонен к нему сам, не стремись он всем сердцем к наслаждению порочной, по людской молве, дурной, неправильной любви, он бы не пал перед своим советником. Архонт бы не позволил. Чжун Ли не допускает ни секунды помысла одурманить разум юного правителя и играться непокорными, разрушительными чувствами, пускай это и стоило бы ему спасения Ли Юэ. Мятежный и вольнолюбивый царевич заслуживает куда большей чести, нежели роль куклы, отданной Селестией на растерзание двум враждующим своим Богам.       Однако мальчик страдает от заточенья собственной души. Это невинное дитя, не познавшее ещё ни любви, ни себя самоё, обречено на несчастья, покуда не познает истины и не обретёт покоя. Чжун Ли должно утешить его, должно наконец подарить ему своё сердце. Иначе не должно быть. Юный правитель идёт неверным путём сожалений и боли, глухой к гласу голоса, однако же чуткий к своей растерзанной уже душе.       Чжун Ли не в силах молчаливо наблюдать за бедами Аякса. Раз он мудрее, вмешательство — его священный долг. Своею верной опытной рукой он должен управить дрожащим юношей. Однако имеет ли Первый советник право вступаться не в одни лишь народные дела? Располагает ли он разрешением смущать сердце своего правителя? Он принёс клятву защищать честь Тартальи, а не покрывать его имя позором неверной любви, и Чжун Ли должно незыблемо отвергнуть любую мысль императора о возможной их близости. Она не станет ни проклятием их, ни возвышением. Архонт обязан оставаться твердью Гео, дарованной ему божественным родителем, и отказать юноше, не дрожа даже в затаённых глубинах своей души. — Вы полагаете, будто я говорю глупости? — более восклицает, чем вопрошает юноша, избавляясь от рук советника одним резким дрожащим движением и отскакивая наконец назад. — Вы полагаете, что можете смеяться? О, несомненно! Я же не замечу, что Вы молчите лишь потому, что желаете рассмеяться, глядя мне в лицо! Мне! Я Ваш правитель, господин Чжун Ли! Я не мальчишка Вам! Убирайтесь прочь!       Ладони Моракса так и остаются в воздухе, безжизненные и лишённые более намерения. Первый советник лишь молчаливо наблюдает за каждым быстрым, полным страсти без раздумья движением своего правителя, застывший посреди комнаты словно каменное изваяние древнего божества, забытое и заброшенное высоко в горах. Быть может, юноша полагает, будто оскорбляется и близостью, и бездействием своего советника, однако Чжун Ли не имеет сил проронить ни единого слова.       Как может он насмехаться над этим очаровательным, невинным мальчиком? Как может желать зла? Неужели же его отстранённость, доблестное подчинение порядкам дарованного ему сана, лишь два раза давшее трещину, для       императора столь жестоко?       Первый советник же вынужден думать о репутации, как собственной, так и брошенного ему и немедля забытого собственной матушкой мятежного правителя. Он лишь желает исполнять долг незыблемого верного советника, священно следуя заветам предков и ограждая императора от бед. — Я не желаю смеяться, император, — отзывается Чжун Ли, почти бессильно отступая на один лишь шаг. — И не желаю оскорбить Вас. Однако таков мой долг — напомнить Вам об опасности Ваших речей, император. У стен всегда есть уши, во дворце же особенно. Я… никогда не посмел бы осудить своего государя ни в чём, кроме неосторожности.       Советник видит, как дрожат рыжие ресницы, опускаясь, однако юноша так и не закрывает глаз. Он лишь яростно ищет нечто на полу, словно хватаясь за собственную жизнь, и качает окружённой оранжевыми искрами головой. Он       недоволен и взволнован, и то вина Первого советника.       Чжун Ли не исполняет свою единственную, признанную им самим же и обещанную быть сдержанной своей совести, обязанность. Он более не дарует свет и порядок мятежной, тёмной душе. Он лишь сильнее её путает, не позволяя обнаружить истины, что так отчаянно пытается найти несчастный мальчик. — Ах, и Вы смеете обвинять меня в неосторожности! — восклицает юноша, словно ослеплённый гневом. — Вы смеете обвинять меня! Вы причина сей неосторожности! Вы, господин Чжун Ли, и никто иной!                    Советник верно склоняется перед императором, не смея возразить ему столь искренне и открыто. Суждения правителя хоть и далеки от истины, однако они отчаянны своим возмущением, своею пылкостью и гневной, неверной справедливостью. Юноша бьётся в сети, сплетённой им самим же, и яростно пытается обвинить в этом того, ради кого он плёл сии нити.       Правитель ошибается, пусть так, и пусть Чжун Ли это сулит страдания, однако подобное событие не столь уж и редко в великом дворце Ли Юэ. Первый советник нередко оказывается обвинён в бедах своего императора, слепого к истине и чуткого ко гневу.       Моракс отступает на один лишь шаг, на одно лишь острое, закаменевшее мгновение. Он защищается от огня правителя ледяным щитом покоя и рассудка, как делал всегда. Однако сейчас он не играет и не добивается желанных перемен в Ли Юэ, используя государев гнев себе во благо. О нет, Первый советник не имеет сил удержать праведную твердь камня.       Он, должный всегда подмечать малейшие детали, должный стоять, словно великие горы Ли Юэ, должный оборонять свой народ и оберегать своего императора, впервые бессилен. Он видел юношу в сомненьях раньше. Он не имел ни сил, ни знания, познать затаённые уголки его души, и лишь пытался помочь хотя бы внешне, как возможно, и ранее. Он даже видел, как громкий, яростный гнев выплёскивается из этих мёртвых, мёртвых глаз сверкающими бесценными алмазами слёз.       Однако сейчас? Чжун Ли бессилен. Он то, чем не был никогда — жалкий человек, такой же слабый, как этот разгневанный мальчик перед, разорвавший грудь, чтобы показать пылающее сердце и не ведающий теперь, что же с этим делать. Он лишь продрогший, столь же бессильный мужчина, не ведающий, как ему сделать верный выбор. Да и существует ли сей выбор?       Растоптать честь императора, уничтожить его имя, выжечь душу этой грязной, неведомой даже несчастному мальчику любовью? Разодрать его сердце собственными руками, раздавить рассудок и унизить, тысячу раз унизить, отвергнув? Ни то, ни другое Моракс сделать не посмеет. Ему впервые нужна помощь, хоть одна подсказка существа слабее него, бессильного, нелепого дитя, столь неправильно вживающегося в твердь истории и законов Ли Юэ. — Император, — говорит Чжун Ли ясным, твёрдым голосом, не позволяя ни единому мускулу своего лица дрогнуть. — Я признаю свою ошибку. Однако и Вам не следует забывать своих. Неосторожность способна привести к последствиям куда худшим, чем неверное решение, потому как она — истина.              Моракс склоняет голову и складывает руки за спиной неторопливо, внутренне содрогаясь всем телом. Он ощущает острые когти, раздирающие изящные перчатки, но не смеет поднять взора. Расплавленное, сверкающее золото — зрелище не для глаз императора и не его рассудка. — Ах, истина! — восклицает юноша гневно, едва не топая ногой, словно задетый стрелою скакун. — Истина, говорите! Не должно быть истины подобной этой, ясно Вам, господин Чжун Ли! Не должно, слышите Вы, безгрешный господин?       Первый советник не отступает и не дрожит. Твердь духа — последнее его прибежище. Он был воспитан выстоять перед пожаром гнева, и исполняет этот долг без права на упрёк. Архонт лишь едва заметно поднимает голову, принуждая дракона отступить, и смотрит на правителя спокойно и открыто. — Это известно и мне, император, — тихо отзывается Чжун Ли, проклиная самоё себя в душе. — Страсть, сокрытие, покаяние… Я знаю это, император. Однако я же держу уста сомкнутыми.       Учитесь и Вы.       Юноша отступает, сбитый с толку подобным неожиданным признанием. Во всём лице его, во всех малейших жестах Моракс читает, сколь мало он был понят. Правитель поражён скорее твёрдостью голоса, чем скрытым, ужасающим смыслом прозвучавших слов.       Первый советник делает один лишь шаг, однако ковёр под его ногою рассыпается громкими, кричащими осколками стекла, которые уже никак не склеить. Он разрушает всё, чего держался при дворе, всё, что сохраняло репутацию безупречного чиновника, занятого лишь мыслями о собственном народе. Благородный, безгрешный советник падает здесь и сейчас, перед дрожащим мальчишкой, чёрным, отвратительным чудовищем, даром Бездны и карой Селестии.       Однако сомневается ли Чжун Ли? О нет, ни единого мгновения сомнение не замирает в его сердце. Он ступает на опасный, тонкий лёд, но и отступать уже не решает. Коли должно Первому советнику сгинуть, испепелиться во взоре голубых бесстрастных глаз, так тому и быть. Такова цена хотя секунды покоя израненного, пропитанного чёрной Бездной и грехом сердца, и Первый советник готов её заплатить. — Мне известны Ваши чувства, император, — продолжает он, незримо, но и неумолимо наступая. — Ваши страдания. Не потому, что я понимаю Ваши сердце и мысли. А потому, император, что я такой же, как и Вы. Потому, император, что я думал так же, как думаете Вы.       Теперь юноша уже не отступает. Он замирает весь на месте, словно оледеневшая статуя, и смотрит, смотрит, смотрит. Чистые, спокойные слова его советника, столь безразличное признание в грехе, громкость не дрогнувшего голоса — всё это кружит императору голову. Чжун Ли видит, сколь медленны и поддельны все мелкие движения юного правителя, однако не останавливается.       Первый советник медленно подходит, замирая всего в трёх шагах от своего императора. Он не кланяется и не пытается унизить правителя. Моракс лишь стоит, прямой и резкий в своей честности, не прячущийся после собственного признания и не пытающийся скрыть тяжести своего греха. Он открыто признаётся, не таясь и не бахвалясь, и замирает перед императором, ожидая не суда, а ответа.       Господин Чжун Ли, жалкий чиновник, едва ли дворянин даже, поставленный по правую руку от Тартальи лишь для успокоения народа Ли Юэ, возвышается сейчас над великими императором на много, много голов выше. Пусть он немного и ниже императора, однако царственно поднятая голова на прямых, полных благородства и скрытой силы плечах, подавляет трепещущую, загнанную в угол и напуганную душу юноши. — Именно потому я говорю Вам, император, — отчётливо и спокойно, позволяя себе даже едва заметную строгость, продолжает Первый советник. — Молчание возможно. Тайна возможна. Это не более, чем вопрос осторожности. А потому заклинаю Вас: будьте осторожны, император. Этого греха народ Вам уже простить не сможет.       Император поднимает к нему свои глаза, однако не осмеливается удержать взора. Он подавлен господином Чжун Ли, растоптан его смелостью и покорён искренностью. Моракс ожидает, не торопя ответа, однако и не позволяя сочащемуся, словно золотистый песок, сердцу юноши ускользнуть из своих рук. — Вы выжили из ума, — едва ли не шепчет правитель. — Вы выжили из ума, господин Чжун Ли.       Он желает отступить, Чжун Ли читает это в напряжении плеч и ног, однако так и не делает шага назад. Юноша лишь стоит, не двигаясь, раздавленный услышанным, не способный ускользнуть от замершего непозволительно близко Первого советника. — Однако, — Император слегка откашливается, и Моракс едва сдерживает желание покрыть его руки поцелуями за всё же пробудившуюся смелость заговорить. — Однако это объяснило бы некоторые… запутанные части Вашей истории. И запутало до конца другие.       Правитель приходит в движение, и нежное шуршание его одежд сухо ласкает слух застывшего советника, словно сама ткань шепчет ему так и не озарившие дворец слова. Тишина звенит, словно весенний родник, столь же острая и холодная, однако Первый советник не вздрагивает и не размыкает губ. Обвинение не было ещё озвучено. Оно хранится где-то в сердце юного правителя, там же, где безмолвно ранит его презрение к собственной слабости. Будет ли означен роковой приговор? Станет ли рука императора тверда, словно сталь его острого клинка, когда она поразит своего греховного советника? Дрогнет ли пылающий, манящий огонь ярости и страсти, этого неправильного, неспособного сосуществовать дуэта его духа? Каково станет великое правосудие?       Моракс не оправдывается. О нет, великий Архонт не посмеет пресмыкаться. Он не падок к гласу собственной гордости, однако всё же он не преклонит колен. Он не станет извиняться за подобный грех. Он выстоит любые обвинения с открытой, честной грудью, словно броня и не нужна ему вовсе, сколь отвратительны бы ни были слова его императора. Этот мальчик заслуживает видеть, что даже сей грех можно и должно нести с высоко поднятой головой и прямым взглядом. Даже сей грех не способен отнять у человека ни гордости, ни подлинного сокрытого в душе достоинства.       Император останавливается. Пущенная господином Чжун Ли трещина неверного льда меж душ их разрастается всё более под неуверенными, неправильными шагами юноши. Первый советник замирает следом, вечное изваяние чести и достоинству лучших родов Ли Юэ. — Что Вы, господин Чжун Ли? — неожиданно тихо, словно и не желая вовсе быть услышанным, вдруг вопрошает юноша, не полнимая головы. — Что Вы есть? Зачем Вы здесь? Я не поверю, будто нет у Вас ни одного стремления помимо защиты своего народа. Я желаю знать иные.       Чжун Ли молчит. Он знает, что лишь утомляет своего правителя, однако не осмеливается давать столь важный ответ скоро, не успев его обдумать. Он не желает лгать, о нет. Ложь никогда не служила ему ни обителью, ни временным укрытием. То не путь великого и безупречного Первого советника. Ежели он и беседует с императором, то лишь честно, не скрываясь и не путая юного правителя в паутине лжи.       Однако рука господина Чжун Ли слишком давно уж нашла оружие вернее меча или копья, поражающее Тарталью ежели и не скоро, то верно. Каждый малейший шаг, сделанный императором в сторону собственного народа, каждый взгляд, лишённый мертвенной ненависти, каждое дыхание, направленное не разрушить Ли Юэ, а восстановить, были завоёваны Первым советником не путём лжи или силы. Моракс познал искусство путать истиной, оплетая юношу в сети куда более опасные, чем тёмные цепи сокрытия, потому как сия паутина прозрачна и сверкает праведными каплями.       Правда суха и строга, однако речи господина Чжун Ли способны вдохнуть в неё жизнь, заставить её кружиться и сиять именно так, как пожелает то он сам. Так что же сказать Аяксу, этому потерянному, страдающему мальчику? Как понять, чего истинно желает его затерянное сердце? Ни забота влюблённого, ни внимательность зоркого верного советника не способны помочь Чжун Ли. — Я преданный служитель Ваш, император, — медленно, взвешивая каждое слово, отзывается Моракс, сжимая руки за спиной до боли, лишь бы не позволить своему голосу дрогнуть. — Я посчитал бы великой честью именоваться Вашим товарищем.       Император отвергает подобное признание одним лишь беспокойным жестом руки и кривизною нижней губы, ради которых Чжун Ли немедля готов пасть на колени, лишь бы стереть это недовольство из памяти юноши. Однако Первый советник продолжает стоять, верный не одному лишь своему правителю, но и самому себе. Он никогда не дрожал, никогда не извинялся ранее положенного, а потому и сейчас не станет отзываться, покуда не услышит обвинения. — Это не ответ, господин Чжун Ли, — отрицает юноша, и Чжун Ли не имеет сил оторвать взор от вспыхнувших огнём непокорных волос, дрогнувших вслед за головую юноши. — Подобное может сказать мне любой человек, хоть сколько-нибудь ко мне приближённый. И принимая эти слова, я не могу даже быть уверен, не таят ли они в себе лжи. Я спрашивал у Вас вовсе не то, господин Чжун Ли.       Обвинение во лжи Архонт переносит стойко, словно оно относится вовсе не к нему. Он лишь легонько склоняется, не извиняясь и не признавая собственной вины, а лишь выражая немое уважение словам правителя. Чжун Ли должно быть оскорблённым подобной речью, должно гневно отрицать всякий дурной намёк слов императора, однако он этого не делает. Первый советник никогда не посмеет обвинить своего правителя в излишней осторожности. Он скорее позволит собственному сердцу сгореть дотла, а разуму пасть от мучений совести, что он не смог заслужить полнейшее доверие своего правителя, чем станет корить юношу. — Что я, император? — вопрошает советник, словно желая убедиться, что исполнит просьбу правителя, ежели даст ему честный и твёрдый ответ. — Я Первый советник, император. На мои плечи возложен священный долг оберегать Ли Юэ и честь моего правителя столь же преданно, сколь я сделал бы то для самого себя. Я молю Селестию исполнять эти обязанности честно. Простой смертный имеет право на ошибку. Я же — нет. Первый советник обязан обладать безупречной репутацией человека верного и стойкого, и я, надеюсь, следую этому завету. Мне не дарована свобода страсти, как не дарована она ни одному истинно преданному своему делу чиновнику. Первый советник обязан быть выше страстей и ошибок, потому как именно он отражает лицо императора в глазах народа. Достоин ли Вашего удовлетворения подобный ответ, император, или я вновь неверно понял Вашу просьбу?       Правитель медлит. Он молчит, терзая разум Моракса, однако Архонт не прерывает звона тишины. То не его долг и не его право, и Первый советник лишь ожидает, терпеливый и отважный, как ожидал множество уж раз решения ради народа.       Что есть жители и что есть он? В спорах с императором едино всё. Что воля народа, что благоденствие ожидающих людей или судьба одного лишь человека. Видит ли этот мальчик разницу хотя бы в одном своём решении? — Так кто же Вы, господин Чжун Ли? — вопрошает юноша, врезаясь мёртвыми клинками глаз глубоко под каменную кожу Моракса. — Кто Вы, а? Простой смертный или полубог, советник? Кто?       Чжун Ли не смеет отзываться сразу. Он бы желал ответить чисто, искренне, чего желает сам, однако имеет ли он подобное право? Имеет ли он хотя бы единое оправдание смущать разум правителя, рисковать собственной жизнью, уничтожать всё, что было ему дорого, за что он столь долго стоял собственной грудью? Имеет ли право единожды уже сдавшийся рисковать Архонт бросаться в битву с опасностью под руку вновь? Чжун Ли не знает. — А кем Вы желаете меня видеть, император? — тихо, едва различимо спрашивает Первый советник.       Мальчик не ответит, и Чжун Ли это знает. Советник не пожелал рисковать, и император не станет тоже. Он довольно умён, чтобы осознавать опасность осторожного вопроса. Сам Архонт избегает открытого выражения желаний, куда уж поступать так простому смертному?       Однако Аякс никогда ведь не был жалким смертным. Он всегда был честен и храбр, всегда импульсивен. Сердце его, пускай и стеснённое в груди, всё же пылает ярко, сжигая всякие преграды его разума. — Вы что же, издеваетесь? — почти что злобно вопрошает юноша. — Почему это Вы мне предлагаете выбирать?       Чжун Ли чувствует, что глубоко оскорбил его. Он может разглядеть это в единожды вспыхнувшем глубокой, жаркой обидой взоре. Довольно ли Архонту подобного ответа? Несомненно, нет. Однако довольно ли его чуткому советнику, познавшему уже секреты чтения сердца правителя, довольно ли влюблённому? Чжун Ли не отвечает ни себе, ни императору.       Он лишь шагает ближе, поглощая жар удивления Аякса, и прижимается к его сурово сомкнутым губам своими.