Река, что обточила камень

      Аякс позволяет себе один лишь быстрый, словно молния, взгляд, разящий скорее его самого же, чем Первого советника. Он желает заломить руки, лишь бы избавиться от душащего его волнения, но не смеет. Юноша надеется, что говорит глупости. Иначе быть не может. Господин Чжун Ли, эта незыблемая скала, не знающая ни отдыха, ни позора, не могла бы желать зла ему, своему императору. Первый советник столь сильно опекает свой народ, столь сильно его любит, что, пожалуй, единственный из всех дворцовых хитрецов понимает, что избавляться от правителя нельзя.       Он тоже не чист душою, Аякс знает. И господин Чжун Ли оценивал когда-то, в самом начале правления юноши, его жизнь, и он присматривался, и он не соглашался. Однако он сделал выбор в пользу нового императора, а не против него. Он доказал свою верность не тысячей прелестных, но пустых слов, а делом. Он никогда не боялся раскрывать глаза своему императору, даже зная, что за его смелость последует наказание, а не награда.       Так как же Первый советник может предавать его? Как он может желать опорочить императора? И в чём же обвинить? Не в глупости, не в неопытности, не в ужасной, отвратительной невоспитанности, о нет. Он заносит над юношей меч куда острее, куда вернее. Обвинить его, великого императора Ли Юэ, блистательного воеводу Снежной и вернейшего слугу Богини Любви в порочной, не имеющей права существовать страсти к собственному советнику куда более жестоко, чем предать суду за тиранию и вероломство.       Аяксу должно смеяться. Однако он не может. В его груди клокочет не насмешка, даже не гнев. О нет. Его одолевает ужас, настоящий, вырвавшийся на свободу зверь страха. Раз подумав о подобном положении дел, юноша уже не способен избавиться от тяготящих его мыслей. Первый советник может оказаться прав, вот что самое ужасное. Он может случайно, слепо указать на истину, столь долго зреющую где-то в глубине отравленного Бездной сознания императора. Он может раскрыть порок, столь долго мучающий юношу, и столь же долго им отвергаемый.       Однако господин Чжун Ли не тихо указывает на него одному лишь правителю, как делал всегда, о нет. Он раскрывает его всей толпе, бесстыдно проникая в грудную клетку и вырывая сердце на её потеху.       Пускай же Первый советник возразит, столь же строго, как и обычно, пускай же не дрогнет. Юноша был бы рад даже оказаться пристыженным в своём неведении, своей глупости и мнительности. Он поверит. Он всегда верит господину Чжун Ли, как бы сильно ни желал быть от него дальше. Слова Первого советника задушат и сомнения, и порок. Лишь они успокоят императора. — Подобного обычая в Ли Юэ действительно нет, император, — отзывается господин Чжун Ли почтительно, но твёрдо. — Я выражал своё… почтение и восхищение. Прошу Вашего прощения за столь необдуманные действия, император. Полагаю, я заслужил наказания, однако умоляю Вас не отсылать меня, а… — Восхищение? — повторяет юноша с таким возмущением, такой страстью, что Первый советник вынужден умолкнуть. — Восхищение, господин Чжун Ли? Вы лжёте мне! Да, лжёте! Чем, чем Вы можете восхищаться? Тем, что я гублю Ваш народ? Тем, что не прислушиваюсь к Вам? Чем?       Аякс вскидывает руки к небу, будто желая призвать в свидетели саму Селестию, и резко разворачивается к своему советнику. Он пылает гневом и не желает того скрывать. Отчего господин Чжун Ли защищается, а не нападает? Отчего он не отрицает мыслей императора?       Как Первый советник может быть столь жесток? Он должен, обязан отринуть всякий намёк на нечто ужасное, что роятся в болезненно взбудораженном сознании юноши сотнями.       Господин Чжун Ли остаётся недвижим. Ему и дела нет до ярости императора. Верно, он уже давно привык к тому, сколь глуп и неуёмен его нелепый правитель. Первый советник всегда спокоен и незыблем, и этим юноша всегда восхищался. Однако сейчас, в порыве полного страха гнева, Аякс не имеет сил наблюдать за ледяным покоем своего советника. — Вы действуете необдуманно, Вы правы, — отзывается господин Чжун Ли так, словно не наносит императору оскорбления, способного многих других лишить права сказать ещё хоть что-нибудь. — Вы вытоптали и выжгли мой народ. Вы не желаете слушаться наших традиций. Всё верно, император. Однако Вы, человек, захватили трон, по праву принадлежащий Богу, и держитесь за него достаточно крепко, чтобы мы все были вынуждены склонить перед Вами головы. Я осуждаю Вас, император, и никогда этого не скрывал. Однако Вы стоите восхищения. Признаться честно, я не помню ни одного человека, столь смело и… бесцеремонно, если Вы позволите мне высказаться подобным образом, занявшего место Архонта. Да, я восхищаюсь Вами, император. Вы можете быть сильным правителем, если научитесь дальновидности.       Юноша хмурит брови, не спеша разразиться обвинениями. Его убеждает умолкнуть вовсе не спокойствие господина Чжун Ли, не его уверенность в том, что он имеет право выразить свои мысли, о нет. Аякс не желает больше слышать ни одного не порочащего его слова. Первый советник должен или унизить его, или сомкнуть уста навек.       Первый советник легонько склоняется в поклоне, и терпеливо ожидает вердикт императора. Он не торопится и не боится. Несомненно, к чему ему вся эта ерунда, если он правит собой рассудком, а не сердцем. Господину Чжун Ли нечего бояться обвинений, потому как он тут же сможет их опровергнуть нерушимыми доводами разума.       Он заставил ослабеть и подчиниться себе самого императора, заставил считаться с собою и своим мнением, заставил слушать свои опасные речи. Так отчего же этот всемогущий человек один лишь раз не может уступить юноше и солгать ему, а не объясняться? Отчего он не может обвинить императора в глупости, как всегда намекает, стоит только ему повернуть правление Ли Юэ не в ту сторону, которой желает господин Чжун Ли? — Вы выжили из ума, господин Чжун Ли, — бормочет юноша, медленно бродя в нескольких шагах перед советником.             Аякс видит, что Первый советник позволяет себе приподнять брови, но не более того, и проследить за юношей всего лишь раз. Золото его глаз остаётся столь же твёрдым, сколь и было, и Аяксу хочется закричать.       Верно, он когда-нибудь сойдёт с ума, если уже не болен, по вине Первого советника. Сейчас, когда обвинение куда хуже, чем вопрос о жалком поцелуе, он и не думает объясняться. Первый советник выше нелепых мыслей императора, ничем не подтверждённых, выше любого его подозрения. — Я не смею судить о подобном, император, — почтительно, но столь же уверенно отзывается господин Чжун Ли. — Вы должны лучше знать моё состояние. Что же Вы намерены делать?       Юноша замирает и едва сдерживает желание топнуть ногой, словно он малое дитя. Какая неслыханная дерзость отвечать самому императору подобным образом! Сколь бы почтительны ни были слова, они вовсе не скрывают всей безрассудной наглости затаённого в них предложения. Господин Чжун Ли не боится своего правителя, о нет, и смело об этом заявляет.       Аякс не спешит отвечать. Он не может позволить себе ошибку. Первый советник всегда их прощает, но никогда их не забывает. Его насмешек, сокрытых за сотнями поклонов и сладких речей, юноша более не имеет сил терпеть.       Господин Чжун Ли куда лучше в битве слов, куда упорнее и благороднее. Подобного противника гневному и страстному юноше никак не одолеть. Он способен запугать слуг и призвать к порядку солдат. Однако принудить подчиниться своей воле жалкого советника, стоящего на своём посту лишь в угоду испуганным и жаждущим мести жителям Ли Юэ, император никогда не сможет. Господин Чжун Ли сам принимает решения и верно им следует, и не думая считаться с волей Чайльда. Он выше игр Царицы.       И теперь советник сам решает, когда ему подчиниться воле императора, а когда — встретить ярость насмешкой, а не покорностью или гневом. — Право, Вы меня когда-нибудь убьёте, господин Чжун Ли, — сетует юноша, отметая бурлящие в беспорядке мысли. — Вы сводите меня с ума. Какое наказание следует за такой грех?       Советник медлит. Он опускает голову, позволяя себе поразмыслить, и лишь затем отвечает императору. — Полагаю, ссылка, — отзывается господин Чжун Ли столь же спокойным тоном, сколь обычно, словно выбирает наказание вовсе не для себя. — Если человек опасен Вашему рассудку, он не должен находиться вблизи Вас.       Юноша сжимает зубы, не желая позволить себе потерять покой. Он раздражается лишь более, стоит спокойному голосу Первого советника заполнить комнату, и всё менее понимает, отчего он так быстро сдался в самом начале. Отчего он не стал отрицать нелепость своего поведения? Отчего не сказал, что поступал верно? — Однако я попросил бы Вас заменить столь тяжёлое наказание на более милостивое, император, — продолжает господин Чжун Ли, пользуясь молчанием взбешённого собеседника. — Я прошу вспомнить о моей верности Вам и народу и о службе, которую я несу. Лишать Ли Юэ поддержки в моём лице сейчас означает верную погибель, император. Несомненно, я не смею настаивать, но как Ваш советник, главный из них, я имею право поделиться с Вами своим мнением. — И что Вы предлагаете мне с Вами сделать, господин Чжун Ли? — осведомляется юноша, нервным движением быстрой руки хватая едва не упавшую на пол от мановения его рукава печать. — Повесить? Или, быть может, простить Вам всё?       Советник наблюдает за правителем, не отрывая от него взгляда, и юноша желает вскрикнуть от его полных спокойствия и желания быть хорошим слугой глаз. Отчего, отчего он имеет такую власть? На что она ему? Этот человек ещё ни разу не предпринял попыток лишить юношу трона. А ведь именно он мог бы это сделать. Именно его нож оказался бы достаточно острым, чтобы проткнуть доспехи властителя Ли Юэ, именно его яд был бы смертелен. Так отчего он лишь мучает юношу своей мудростью и гордостью, раз не желает уничтожить его по-настоящему? — Я полагал повешение куда более жестоким наказанием, чем ссылку, император, — говорит господин Чжун Ли, не дрогнув. — Лишение свободы можно пережить, а лишение жизни же является концом. Я… мог бы принести Вам официальные извинения и объясниться, однако… Боюсь, подобное лишь раззадорит тех, кто пускает о Вас пагубные слухи, император. Прилюдное извинение может быть расценено притворством, а то, что я скажу Вам лично, без свидетелей, значения иметь не может.       Юноша принуждает себя не прерывать речи советника. Он покорно внимает его словам, лишь сильнее стискивая печать в руке, и яростно встряхивает головой, позволяя себе выразить мнение хотя бы столь мелочно и нелепо.       Господин Чжун Ли, вероятно, и не желает сделаться ему понятным. Ему довольно того, что он сам себя понимает. Что же считает император, этот дикарь и дурак, верно, его уже не касается. — И что же Вы предлагаете мне с Вами сделать, господин Чжун Ли? — вопрошает Аякс, не тая кривой усмешки. — Вы склонны просить о прощении?       Первый советник едва заметно качает головой, но даже столь незначительный жест не укрывается от внимательного взора юноши. Аякс, верно, мог бы разглядеть даже дрожание пальцев господина Чжун Ли, не прячь он руки за спину, или движение его лица, всегда спокойного и благородного. — Я вовсе не желаю прощения, император, — отвечает он с таким достоинством, словно позволяет наградить себя, а не наказать. — Я лишь прошу сделать наказание менее заметным. Ссылка может быть как дальней, так и близкой. Если мы отдалимся друг от друга, пищи для слухов станет куда меньше. Несомненно, я не посмею ручаться Вам, что все разговоры тут же стихнут. Вовсе нет. Подобные… пересуды длятся долгое время. Но, по крайней мере, они станут тише, и слуги во дворце уже не посмеют судачить о подобном. Остальной народ… Что ж, император, его разговоры никогда не были в Вашей власти.       Юноша склоняет голову набок, позволяя советнику закончить речь, и лишь после этого медленно опускает вещицу на стол. Быть может, в словах господина Чжун Ли есть зерно истины. Несомненно, столь мудрый человек не ошибается в подобных мелких вопросах.       Однако Аякс не желает отдаления. Он боится лишиться Первого советника и его снисхождения, боится случайно уничтожить между ними всякую связь. Пожалуй, его следовало бы казнить, этого гордого и непокорного господина Чжун Ли, но вместе с ним погибнет всякая надежда укрепить власть Снежной в Ли Юэ. Более того, с ним падёт и сердце юноши, жалкое и слабое, но всё никак не желающее покинуть его измученную грудь.       Быть может, матушка и обвинила бы его в трусости и слабости, но юноша отчего-то уверен, что, сохраняя Первому советнику жизнь и свободу, он поступает правильно. Это чувство отнюдь не сильно и не упрямо, но оно почти незаметно, тихо уничтожает все знания и убеждения, полученные ещё в Снежной, далеко-далеко в прошлой жизни. — И куда же я могу сослать Вас, господин Чжун Ли? — спрашивает юноша почти спокойным тоном. — Вы нужны мне здесь, особенно если выразили желание продолжать наступление на Сумеру.       Советник позволяет лёгкой улыбке скользнуть по губам, касаясь ею самого сердца своего правителя. Он склоняет голову, ничем более не выражая покорности, и сверкает золотом внимательных глаз. — Однако я мог бы отправиться в Гавань, император, — напоминает он так, словно беседует с малым ребёнком. — Помнится, именно так Вы поступили со Второй советницей, когда перестали её переносить. Народу необходим покой, ежели Вы столь яростно отказываетесь от порядка, и подобное решение принесло бы менее всего горя. Несомненно, Вас осудят за то, что Вы отдаляетесь от собственных советников. Однако Вы будете подвергнуты критике за любое Ваше решение. Такова тяжесть множества неверных, губящих народ шагов, император. Полагаю, сейчас куда важнее сохранить личную репутацию и восстановить хотя бы малую справедливость.       Аякс быстрым движением поднимает брови и покачивает головой. Так вот чего желает этот невероятно мудрый, но от того ни сколь не менее хитрый мужчина. Приблизиться ко Второй советнице, однако не навлечь на себя и на неё позор. О нет, господин Чжун Ли не столь глуп, чтобы позволить себе назваться порочным. Он лишь будет рядом с госпожой Нин Гуан, невидимый и неслышимый императором, не лишаясь ни своего достоинства, ни долга.       Первый советник ни на секунду не забудет о народе, юноша не сомневается. Он всегда следует за вверенными его правителю людьми, всегда к ним прислушивается и всегда борется. Он благородный мужчина и честный чиновник. Уж в низости обвинить его никак нельзя.       Однако Аяксу мало всего благородства советника. Он желает ощущать поддержку друга и верность союзника, а не блеск исполнительности Первого советника. И именно этого он не смеет требовать открыто. — Вы желаете отправиться в Гавань? — повторяет юноша, встряхивая головой и сжимая подрагивающие ослабшие от бессильного осознания губы. — Зачем же, господин Чжун Ли? Уж не ожидаете ли Вы народной поддержки? Ах нет, Вы же верный советник. Вы желаете поддержки не народа, а лишь одного человека — госпожи Нин Гуан! Уж она-то не посрамит Вас слухами о мужеложестве! А заодно нашепчет Вам, сколь дурна политика Снежной и посаженный ею на трон Ли Юэ наместник. Хороша ссылка, ничего не скажешь!       Первый советник молчит. Его губы плотно сжаты, а глаза столь же покойны и тверды, как и всегда. Он лишь слушает, едва заметно склонив голову на бок, и наблюдает за императором словно змея за отчаянно, но тщетно бьющимся птенцом.       Расшитые одежды следуют за господином Чжун Ли, стоит тому сделать один лишь шаг, и этот шорох отрезвляет юношу. Он глуп. Несомненно, он глуп, раз столь прямо выражает свои подозрения. Что ж, пускай Первый советник использует подобную наивность в своих целях и убедит императора отступить. Так было всегда, и Аякс уже не имеет сил изменять традиции.       Господину Чжун Ли угодно волновать своего правителя — он волнуется, не находя ответов ни на один немой вопрос и блуждая между ужасными догадками и мечтами, витиевато ставшими одним целым. Первый советник желает улизнуть к умной, но дурной женщине — император уступит.       Господин Чжун Ли имеет смелость и право голоса. Он может обратиться с любой просьбой и дать любой отказ, потому как он выше жалкого императора. Он не порочен и не скован страхом, что истина способна раскрыться во всей своей уродливой наготе. Он не женится, это так. Однако он любит женщину. Жестокий снежанский варвар не трогает его сердца и не имеет сил отравить мысли так, как это произошло с ним самим. — Я желал отправиться в Гавань, дабы умерить слухи, император, — отзывается советник, и его тон не изменяется ни на мгновение. — Если Вы полагаете подобное решение дурным, что ж, я подчинюсь Вам. Дайте мне время обдумать… — Дурным? — скорее восклицает, чем спрашивает Аякс. — Дурным, говорите? Я считаю дурным Ваше желание улизнуть от меня ко Второй советнице! О, несомненно, её общество более мило, с этим я не спорю! Так скажите мне об этом прямо, а не стройте нелепые козни, господин Чжун Ли! У меня же есть уши. Вас-то я выслушаю!       Первый советник стойко сносит невежественное нападение императора. Он терпеливо дожидается, когда же тот закончит, и лишь затем чинно склоняет голову, вовсе не выражая смирения. — Ваши намёки оскорбляют не только меня, император, — отзывается господин Чжун Ли почти строго. — Вы задеваете честь своей же Второй советницы. Вы сами остановили на ней выбор и приблизили её к трону. Более того, подобные домыслы не имеют ни единого основания и порочат лишь того, кто поддаётся им. Отчего Вас так волнует госпожа Нин Гуан, император? Отчего Вы не можете оставить мысли о нашем с ней браке?       Аякс не отвечает. Он не желает доверять подобные вопросы самому себе, отстраняя истину как можно дальше, и не поддастся господину Чжун Ли. Он слаб, ежели Первый советник требует открыто, не намекая, однако ещё имеет силы избежать исполнения его сокрытых прихотей.       Или, быть может, господин Чжун Ли вовсе не жаждет познать своего императора. Какое ему дело до помыслов и терзаний безрассудного тирана. Верно, госпожа Нин Гуан не прочь потолковать об этом с давним другом в уединении своих изящных комнат, защищённая далёкой и неприступной Гаванью. — Какого ответа Вы от меня ожидаете, господин Чжун Ли? — вопрошает император, склоняя голову набок и приподнимая недовольные брови. — Я не обвиняю Вас в заговоре, хотя мог бы, если бы прислушался к некоторым донесениям о речах Вашей госпожи. Я не требую от Вас действий, хоть о любви советников ходит уже столь много слухов, что мне бы не пристало допускать подобный порок у себя под носом. Я даже не приказываю Вам разорвать эту связь, пусть и уверен, что она вредоносна не только Вам, но и мне, поскольку Вторая советница чрезмерно вольнодумна. Всё, чего я прошу — не забывать о Вашем долге, господин Чжун Ли. Вы служите мне, а не этой женщине, и Вы будете находиться подле меня, а не подле неё. Отчего Вы не желаете понять столь простые истины? Отчего каждый раз, когда можете помочь ей, а не мне, Вы от меня отворачиваетесь? Право, когда-нибудь это станет невыносимо, и Вы жестоко поплатитесь, господин Первый советник. Снежная не терпит предателей, да будет Вам известно.       Юноша поднимает голову, всем этим жестом не смущаясь явить царственную гордость, и окидывает господина Чжун Ли быстрым ядовитым взглядом. Он сказал достаточно, даже сверх того, что желал. Настало время умолкнуть, покуда император не унизил себя недостойной глупостью. — Я не смею ручаться ни за кого, кроме себя, император, однако позволю себе заметить, что Вторая советница никогда не выражала намерений стать для Вас угрозой, — отзывается советник, отчаянно не желая понять, что подобная защита лишь потворствует страстной ненависти Аякса. — Будь иначе, я бы первым доложил Вам об опасности. Что же касается моей… жизни за пределами дворца и роли Первого советника, я имею право не нести перед Вами за неё отчёт. Если Вы считаете меня порочным и имеете тому доказательства, я должен понести наказание. Однако если же Вы лишь прислушиваетесь к чужим домыслам, император, не Вам судить о моей праведности. Осмелюсь напомнить Вам, что слухи, злонамеренно пущенные о Вас, имеют столько же оснований, сколько и о нашей со Второй советницей близости. — Ах вот как? — Император наступает на советника, желая уничтожить его тень за одно упоминание его боли, столь безразличное и спокойное, словно она не имеет веса. — Что ж, господин Чжун Ли, если у вас в Ли Юэ не принято открывать глаза и прислушиваться к хотя бы самым громким слухам, то не моё дело. В Снежной люди умнее этих трусов. Благородства нет не при одним дворе, однако Царица отчего-то здравствует и держит в руках власть над двумя регионами, а Моракс погребён. Кто же прав: тот, кто слушает донесения, или тот, кто слепо доверяет каждому своему слуге? Я доверяю Вам, господин Чжун Ли, однако не позволю себя обмануть. Достаточно одного глупого правителя Ли Юэ. Я за ним следом не отправлюсь.       Золото вспыхивает на дне умиротворённых глаз, и юноша отступает. Тёмные ресницы, неподвижно застывшие всего несколько мгновений назад, подрагивают, когда взор Первого советника вонзается в императора, несущий сокрушающую силу и твердь самого камня. — Осторожнее, император, человеку не пристало отзываться о Боге подобным образом, — лишь предупреждает господин Чжун Ли. — Селестия не прощает таких шуток.       Юноша фыркает, желая скрыть вспыхнувший в груди огонь страха, и лишь усилием воли не позволяет себе извиниться. Он рождён самой Богиней, и не простому дворянину судить его слова. — Ваш Моракс был глуп и слаб, — отзывается Аякс, принуждая насмешке пробежать по губам. — Как и весь ваш народ. Слишком уж легко его было обмануть, господин Чжун Ли. Ну и что же, кто судит сейчас? Я или он? Я сижу на троне вашего Моракса и мне решать, что говорить о нём! Он жалок, как и весь Ли Юэ, и никто не посмеет мне возразить! — Не Вам дано судить, — отрезает господин Чжун Ли, делая один лишь шаг к юноше, но уже его покоряя. — И не Вам осуждать Бога за его ошибку. Вы безрассудны и жестоки, Вы необразованны и не способны усердно обучаться. Вы сидите на троне Моракса лишь потому, что Богиня Любви оказалась подлой и хитрой, что недостойно Архонта, а Вы забыли о своём месте. Вы император, это так, однако не забывайте, что в Вас течёт кровь снежанского генерала, человека, прославившегося лишь своей жестокостью, и более ничем, пусть Вас и породила Крио Архонт. Не будь на то воля Вашей матери, Вам бы никогда не одолеть Гео Архонта и… — Да что Вы себе позволяете? — восклицает Аякс, слабея и отступая. — Вы… Да Вы… — Будьте любезны не перебивать, юноша, — останавливает его Первый советник, наступая вновь. — Раз уж Вы смеете насмехаться над Богами, что куда нас выше, не забывайте, что мы с Вами равны как люди. Я покоряюсь Вам, когда Вам угодно кидать вызов мне или другому человеку. Однако оскорблять весь мой народ и моего Бога я Вам не позволю. Раз Вы столь сильно ненавидите Ли Юэ, что не можете простить Моракса после подлого убийства, никакой советник не сможет помочь Вам править верно. Одумайтесь, а не то я подам в отставку.       Дрожащие жалкие губы едва не соглашаются с Первым советником. Он стоит перед юношей, всего в одном шаге, полный достоинства и праведного гнева, и едва различимым дуновением дыхания подавляет любой мятеж.       Неужто он и вправду столь жалок, что позволит себя так унижать? Неужто он не порождение великой Богини, а ничтожество? Неужто матушка права?       Подобный страх он уже испытывал, Аякс его прекрасно помнит. Помнит он и ужасную сцену, последовавшую за подобным объяснением. Помнит, как поклялся себе больше ни перед кем не преклонять колен, покуда жался по углам от пышущей яростью матушки и боялся признать свой порок.       Он наивен и необразован. Кажется, в этом обвинял его господин Чжун Ли? Что ж, это так. Он ничего не знает и уж не узнает, потому что боится переступить черту благоразумия. Он всегда глуп и быстр, однако не имеет права более ни разу опорочить честь давшей ему жизнь матушки. Если его сердце и падёт к чьим-то ногам, то лишь женским и невинно покрытым.       Он мог бы поддаться Чжун Ли, мог бы преклониться перед его силой. Более того, он этого желает. Но никогда не посмеет царевич Снежной признать господство дворянина Ли Юэ. Более того, подобное признание не сделает чести ни одному из них. Что жалкий император-мужеложец, что Первый советник, пусть случайно допустивший одну мысль быть соблазнённым чудовищем из Бездны, уже навек окажутся запятнаны. — Подавайте в отставку, — едва ли не шепчет Аякс, не имея сил отступить. — Я… Я не могу, господин Чжун Ли. Я больше не могу.       Он поднимает на господина Чжун Ли свои глаза, пустые и блестящие от влаги, и одним быстрым, но сильным движением толкает его в грудь обеими руками. Каменная твердь не поддаётся, а расплавленное горящее золото жжёт сердце юноши, словно способно вывернуть его и прозреть каждый уголок. — Чего же Вы стоите? — спрашивает император, возвращая голосу твёрдость, но всё так же дрожа всей душою. — Уходите, господин Чжун Ли, уходите! Я более не перенесу Ваших игр. Вы… Вы… Поступаете так, как Вам будет то угодно, а от меня требуете мудрости и благородства. Так ступайте же к госпоже Нин Гуан. Она и мудра, и чиста. Я же… Те слухи не… Они не лгут, слышите Вы? Не лгут! Убирайтесь прочь, проклятое создание! Я жалею, что позволил матушке избрать Вас своим советником! Если бы только не Вы, ничего подобного и не произошло бы!       Аякс бьёт Первого советника вновь и морщится, словно от боли. Он более не имеет сил выносить это унижение, этот позор и порок. Если отважный советник не пожелает сдвинуться, юноша повесит его сам, как поступила матушка с тем отвратительным мужчиной, проследит за каждой секундой умерщвления.       А не то юноша наконец поймёт, что сам не отступает, что желает прижаться ближе, желает сохранить тепло его дыхания…       Он так и не сдвигается с места, когда кожа изысканных перчаток господин Чжун Ли касается его щёк, а тёплый лоб прижимается, кажется, к самому его сознанию, ещё более путая мысли, но отчего-то умиротворяя.