In a Dark House

Всё началось с рождения. Даже раньше. Отец не любил мать, или любил, но слишком сильно. Он бил ее поначалу. Затем просто кричал. А потом начал молчать. Сурово, угрожающе. Он начал молчать, а мать начала ругать и кричать. Их схема воспитания была долгой и продуманной, как они считали. Они думали, что воспитают послушного гения. Но получилось чуть по-другому. Я родился почти без эмоций. Но родителей, так я их называл, хоть и не хотел, это не беспокоило. Наоборот, без чувств и эмоций у ребёнка легче слепить то, что нужно. Я не был против. Не был сильно против. Меня это никак не волновало и не беспокоило. Мне было всё равно. Сначала. С самого начала всё сразу пошло по самому неприятному месту. Было тяжело быть идеальным в глазах кого-то. На тебя возлагается слишком много ожиданий и ответственности за эти ожидания. «Не плачь», «Тебе не может быть больно», «Ты не достоин этого», «Ты никто, если ты слаб», «Слабак!», «У тебя нет голоса в этом доме, пока не слушаешься!», — всё это они говорили раз за разом, день за днём, и год за годом. Я всегда был спокойным и терпеливым ребёнком. Но всегда может появиться хрень, которая взорвет всё то, что копилось. Ненависть, злость. Я рано познакомился со Смертью. Она пришла в дом незаметно, но ожидаемо. Хоть и не для маленького ребёнка, который верил в лучшее до последнего. Когда мне было пять, отец купил крысу. Она была темно-серая, а глаза её чёрными, как пуговицы. Она забавно водила своим крошечным носиком и изредка пищала. Крыса была не как все остальные ей подобные. Она не бегала по колесу и не маялась дурью, отлеживая бока из жира и семечек. Она была всё время вместе со мной, когда я читал книги, слишком сложные и мудрёные для моего возраста. В её маленьких глазках-бусинках отражались чёрные буквы на белой бумаге. Я нашёл в ней себя. Она была дорога мне, а я был необходим ей. Эта крыса была дороже чем мои родители в живом виде. Она была умнее их. Я нередко на неё отвлекался, когда не играл на скрипке. Но, когда это стало влиять на мою успеваемость, в глазах отца, крысы не стало, она просто упала от приступа, вызванного страхом. Отец кинул крысу прямо на решётку клетки. Мне было не страшно, как обычно. Меня наполнила ненависть. «Я убью их», — посетило желание детскую голову. Но в детской голове был разум взрослого умного человека, который был в разы умнее родительского. В детском доме вряд ли намного лучше, чем здесь. Тут хотя бы покупают струны и новую канифоль, а в детдоме и скрипки не оставят: слишком дорогая. Физически я не превосходил отца и мать, поэтому мысль об убийстве отложилась вместе с выводом дальнейшей смерти от руки отца. После смерти крысы, которой так и не дали имя, осталась только скрипка и ненависть. Но я таил эту ненависть. Учился прекрасно, и вопросов не возникало. Я не хотел, чтобы вопросы возникали. После них, в основном, оставались боль, синяки, ссадины и раны на коленях. Никому не нравится боль. Она только уничтожает нервные окончания. Скрипка мне нравилась. Она единственная в этой квартире меня понимала. Но были моменты, когда скрипка вызнавала противоречия в голове. Вроде как, скрипка — единственная отдушина, но при этом из-за неё родители сильнее убеждались в необходимости слепить идеального человека. Опустим то, что у них с самого начала плохо получалось, но «попытка не пытка», походу, их девиз по жизни. Лето. Теплота, солнечный свет и колени в соли. Всем детям хочется быть на улице. Но «Достоевские выше этого!», как кричал отец по вечерам, когда выпьет, то есть всегда. Стояние на коленях каждое лето становится родным. Соль плавится от тепла кожи и въедается… Один раз, чтобы отвлечься от неприятных ощущений в столь важном процессе, я играл на скрипке. Ничего определенного, просто, что попадалось в голову. Одним летом, я остался дома совершенно один, после того, как отец предупредил о появившейся «работе», а мать уехала за продуктами на дальний рынок. Есть хочется всем. Я старался избегать этого желания, но понял, что всё ещё являюсь человеком. Мама всегда готовила есть суп, кашу или омлет. Из недр кухонного шкафчика она доставала коробок со спичками, зажигала одну и включала газ. Пламя отражалось в её синих глазах. И в моих чёрных. Огонь красивый. Всегда. Он практически вечен и нужен. Меня завораживал огонь. Пламя быстро сжирало спичку и нередко обжигало пальцы матери. В тот день, когда я был один, я встал на шаткую табуретку с круглыми ножками и, балансируя на ней, достал из шкафчика спички. Однако табуретка оказалась слишком неустойчивой. Ногам было больно. Не так, как в углу на горсти соли. Но, несмотря на то, что я упал, в руках лежал спичечный коробок. Он грел руки и чуть щекотал наждачной бумагой. Пришлось пролежать на полу некоторое время, пока не утихла боль. Ноги согнулись, и я оперся ладонями о пол, чтобы подняться. Лицо почти не скривились: только нос чуть сморщился от неприязни. На пятках и коленях сияли яркие синяки. Ящичек выдвинулся из коробка и предоставил горстку спичек с бордовыми головками. Пальцы сами потянулись вытащить спичку. В гулкой тишине квартиры раздалось резкое шорканье. Спичка зажглась. Маленькое пламя поглотило маленькую деревяшку. Рыжие огоньки отражались в чёрных глазах. Огонь уничтожает. Вот что так влекло меня. Все боятся огня, а я нет. С каждым разом спичек в помойке под раковиной становилось всё больше. Порой в голову приходила мысль сжечь квартиру, но посторонние не виноваты в идиотизме родителей. Мне было семь тем августом, когда я почувствовал власть. Меня бурила ненависть. Она меня пропитала насквозь, как посудомоечную губку. И в этот момент мне на глаза попался стол. Обычный кухонный стол. Он был дорог. Но не в материальном плане. За ним утром и вечером отец пил пиво и читал газеты; а мать выстирала до блеска белую скатерть, на которую ставила тарелки с едой. Спичка оказалась в моих руках, как обычно, и упала на белую скатерть случайно. Но за ней пошла вторая, третья, четвёртая… Пожар, вспыхнувший посреди кухни, наполнил мои глаза. Я был счастлив. Мне было хорошо. Самое сердце дома сгорало на глазах. Белая скатерть покрывалась копытью а дерево поддавало жару. Капелька пота от излишнего тепла побежала по лицу вниз. Следы впитавшейся в кожу коленей соли нагревались и сильнее щипали. Но я этого не замечал. Лишь, как завороженный, стоял и любовался ярким рыжим пламенем. Он одолевал стол, черты которого сильно почернели. Из-за приступа всесилия и всевластия в моей не совсем детской голове я не заметил, как дверь в квартиру хлопнула и родители забежали на кухню на запах гари. Я увидел то, чего никогда не мог представить. Даже вообразить это было трудно. Их глаза были наполнены испугом. Их лицо покрылось холодным потом. Их кожа отражала свет огня. Чёрные глаза отца смотрели на меня. В них был страх. Я понял, что сильнее его их пугаю я. В этот момент осознания я понял, зачем маньяки мучают своих жертв. Это оказалось невероятным удовольствием — просто наблюдать за тем, как человек, которого ты ненавидишь, напуган и готов встать на колени, чтобы выжить. Они не вызвали пожарных. Они не хотели «опорочить» имя Достоевских. Отец с матерью тушили огонь водой из чайника, стоящего на плите. Они бегали по кухне до тех пор, пока не погас последний огонёк. Мать посмотрела на скатерть, порванную и прогнившую от огня, затем она посмотрела на меня глазами, в которых пылал ужас и страх. Она со слезами на глазах упала на колени передо мной и заревела: — Ты чудовище! Ты Дьявол в воплощении ребёнка! — она рыдала и через пелену слез в глазах пыталась взглянуть вглубь моих глаз. Безразличных, как обычно. Она, не увидя «души» моей, с испугом и отвращением прошипела, — Ты Иуда грешный! — мать надеялась на мой испуг, но его не появлялось. Ее руки покрылись мурашками, и она распахнув свои синие глаза, из которых лились слёзы и страх, — Какое же ты чудовище… Вот так я и попал в Дом. Спустя пять лет он стал мне родным. Для меня настоящими родителями были спокойный и безразличный Скальпель, орущий матом Ромео, сильный и иногда больно бьющий (в мерах пробуждения) Хрыщ и даже вечно улыбающийся Вредина. А Коля стал мне настоящим другом, который поможет принести старшим сигарет из магазина за калиткой. За мной пришёл Ромео, в очередной раз наорал за курение и отвёл меня к Акуле. Он никогда не говорит зачем, но за столько раз я выучил, что иду на встречу с родителями. Акула, как обычно, дымил сигару и читал что-то несомненно важное в газете. Родители, боявшиеся вида своего сына, сидели напротив Акулы. Они съежились и могли бы походить на одного человека, вместо двух. Ромео надавил на плечи и заставил меня сесть рядом с ними. Сам Ромео плюхнулся в кресло за спиной директора. Акула выдохнул плавный клуб дыма, текущий ручьём вокруг стола. Мать решилась и замямлила: — Тебе что-нибудь надо? — её голос был тихим и напуганным, — Мы тебе через неделю по почте передадим. Я смотрел на неё с безразличием. На то были уважительные причины. Как минимум, их обращение ко мне в прошлом. Как максимум, мои мысли по поводу моих же нужд. — Только струны и канифоль… новую, — я ещё призадумался и продолжил, — И сигарет, пожалуйста, пачку, — я продемонстрировал указательный палец. Возмущённый взгляд Ромео и уставший Акулы сверлили меня насквозь, — Это не мне, — конечно же, я попытался оправдаться, — правда. Просто старшим надо, а мне неохота идти, перелезать калитку… ну, понимаете, — родители послушно кивнули. Они слишком сильно боялись, чтобы не согласиться. Убеждение, что я будущий маньяк, ими овладело ещё лет пять назад. Акула закатил глаза. Бровь Ромео, казалось, должна была минут как пять назад отправиться в полёт в качестве нового искусственного спутника. Мышца над губой у него дергалась: нервы сдавали. Родители вежливо поклонились и потопали прямиком на выход. Как только дверь скрипнула, Ромео принялся отчитывать меня. Он был резко против того, чтобы дети курили. Аргументировал он убедительно: трёхэтажным матом плюс лекцией о вреде курения. После того, как меня попытался отчитать уже Акула, меня отправили обратно в комнату. В комнате меня ждал Коля. Он сидел за рабочим столом и щёлкал ручкой, чтобы было легче сосредоточиться. Но он быстро отвлёкся, как только услышал дёрнувшуюся ручку двери. Его улыбка сияла, а волосы переливались золотом на солнце. Коля начал болтать ни о чём. Как, впрочем, и всегда. Его речь была сумбурная и яркая, она всегда успокаивает. Тишина в комнате — редкость. Но это определённо неплохо. Даже хорошо. По уровню тишины в данный момент можно понять состояние Коли. Он молчит только, когда внезапно чем-то увлечётся (вороной за окном или плавающей дохлой мухой в кружке, стоящей где-то с неделю) на минут пятнадцать максимум. Когда он с интересом и полной концентрацией рассматривает голубя, сидящего на подоконнике, поневоле тоже с любопытством разглядываешь птичку. Это происходит, наверное, потому что Коля завлекает и завораживает. Он человек, изображающий понятие «душа компании». Коля выглядит, как торшер. Не знаю, откуда у меня эта ассоциация, но, возможно, он так же светится и у него косичка похожа на палку, на которой торшер стоит. А ещё ему идут ковры на стенах. Жаль, что сюда такие не привозят и не вешают, но когда-нибудь мне обязательно надо будет добежать до магазина с коврами. Коля в очередной раз перескочил без всяких преград на совершенно другую тему. Базар зашёл за родителей, и Коля выдал, что я правда похож на человека с топором и он понимает почему один из старших в Доме дал мне такую кличку. Коля никогда не замечал тот факт, что меня буквально назвали в честь человека, написавшего «Преступление и наказание» и многие другие несомненно великие произведения. Для него я просто Федя. Без всяких Достоевских. Хороший друг Федя, с которым можно разговаривать на все темы, которые придумало человечество, курить, сидя на подоконнике, и жить рука об руку.