***
Федя никогда ничего не боялся, (ну почти) ведь всему всегда можно найти научное или логическое объяснение.
Если ночью с кухни раздался непонятный перезвон, то это упала вилка, которую брюнет оставил на краю стола.
Если в три часа ночи с улицы доносятся громкие крики, стоны и какой-то сумбур из звуков — это несносные люди, пьяницы
или солевые, живущие в одном дворе с Федором, на Чайковской.
Когда Достоевский просыпается в холодной, заледенелой спальне, а шторы, словно паруса на лодке, раздувает сквозняк, это либо оплошность самого парня, либо шалость Питерского ветра, который с лёгкостью мог открыть старые скрипучие окна.
Но если на часах 4:58, кто-то громко долбится в твою дверь, а твое местожительство неизвестно никому, кроме отца с матерью, ну и, одного «клоуна» с косой, наверное… стоит занервничать?
«Впрочем, что попросту переживать, если можно пойти и проверить?» — пронеслось в голове брюнета, прежде чем он нехотя спустил босые ноги с постели и встал на холодный пол. Как всегда, переждав несколько секунд, пока темные пятнышки перестанут плясать перед глазами, Федор направился в коридор.
Стук повторился ещё раз. Кажется, за дверью стоял кто-то очень настойчивый, и сейчас Достоевский точно отложил вариант того, что это какой-нибудь вор или же похититель.
Худощавая рука несколько раз прокрутила замок и медленно потянула серебристую дверную ручку вниз. В подъезд высунулось бледное лицо с привычным «покерфейсом», на которое смотрела румяная и довольная моська, моська «клоуна» с косой.
— Николай… — с тяжёлым вздохом произнес худощавый юноша.
Он из-за всех сил сейчас боролся с желанием закрыть дверь прямо перед лицом блондина и пойти досыпать свои полтора часа.
— Е-е-е! Я наконец-то нашел твою квартиру и этаж!!! — подняв длинные руки вверх, радостно воскликнул Гоголь.
Федор все также стоял между подъездом и своей квартирой, его сонное лицо сейчас выражало абсолютное ничего.
Аметистовые глаза пробежались по «шуту», замечая на нем школьную форму и портфель за плечами.
— Федь, а чего ты молчишь-то? — белобрысый парень щёлкнул пальцами перед «бесом» несколько раз, невинно улыбаясь.
Федя никогда ничего не боялся, (ну почти) ведь всему всегда можно найти научное или логическое объяснение.
Наоборот, все (ну почти) боялись Федю, ведь логическое и научное объяснение его сдержанности и совершенного ума, ещё никто не нашел.
— Да вот, думаю, что мне с тобой делать? — переводя взгляд на дверной косяк, монотонно сказал Федор.
На языке уже больше недели крутился вопрос: как можно с таким ангельски-невинным лицом, творить такую дичь?
— Может, поведаешь мне, как тебя осенила такая «чудесная» идея, искать мою квартиру в пятом часу утра?
Николай уже с готовностью широко раскрыл рот. Болтать он, ну страх как любил. Вот только, его бесстыдно перебили.
— А хотя, знаешь, мне даже думать не хочется, каким методом ты вычислял мое местожительство. — брюнет подавил зевок, а негодование и злость быстро сменились на прежнюю сонливость.
Достоевский мог прямо сейчас легко и беспристрастно отправить голубоглазого негодяя домой, ведь если так подумать, не очень-то далеко ему топать, но ещё раз посмотрев на полностью собранного и довольного парня, темноглазый передумал. Пожалел.
— Заходи, раз пришел. — чуть усмехнувшись, худощавый одиннадцатиклассник отошёл от двери, пропуская Гоголя в небольшую и узкую прихожую, с серыми, местами затертыми обоями.
И Гоголь припеваючи, буквально залетел в квартиру, сбрасывая портфель на пол возле измученного жизнью обувного ковра.
— Раздевайся ло-ожись, раз пришёл!
Хозяин дома никак не отреагировал на вкинутый гостем отрывок песни, в рифму собственной фразе, проходя на кухню.
Длинноногая бестия со своей фирменной улыбкой мотала головой туда-сюда, рассматривая небольшие «хоромы» друга.
«Небольшие… зато свои…» — немного позавидовав, подумал светловолосый.
— Чай будешь? — глянув в потёмки коридора, спросил гений, отвлекая Николая от мечтаний.
Услышав предложение, «клоун» подсознательно почувствовал горьковатое послевкусие в горле и на языке, сморщившись.
— Терпеть не могу чай… — Коля шлепнулся на деревянный стул, смотря на одноклассника.
— А какао у тебя нет?
Федор развернулся к Гоголю, опираясь на столешницу поясницей, скрестив руки на груди.
Большая мешковатая белая футболка буквально висела на худом теле. На ногах были такие же большие, точнее сказать, широкие светло-серые пижамные штаны.
Пальцы босых ног уже посинели и неприятно покалывали от долгого соприкосновения с холодным полом.
— Я не пью какао, но у меня есть кофе, будешь?
Николай высунул язык, снова морщась и издавая характерный звук, «бе».
— Что тебе не нравится в чае? — вздохнув, поинтересовался брюнет.
Он снова развернулся к плите, заливая кипяток в небольшой заварник с чёрным чаем и бергамотом.
За небольшим окном, находящимся между столом и кухонным гарнитуром, начали появляться первые отблески осеннего солнца.
Шуршащая листва, что раскачивал игривый, прохладный ветер, заблестела.
Где-то меж соседних домов слышны «песни» дворовых кошек, хоть и не март.
А в обычно пустой квартире Достоевского, теперь кроме настенных часов по всему дому разносится звонкий голос белобрысого парня.
Федя ставит заварник на стол, задаваясь вопросом, почему вообще в полшестого утра он болтает с голубоглазым шутником? — Потому что сам позволил ему войти?
— Не знаю как ты пьешь этот чай… Да как его вообще пьют ВСЕ?! Он ведь до жути горький, и вкус такой… такой какой-то… — блондин задумчиво глянул в потолок, качнувшись на стуле.
— Жёсткий? — предположил темноволосый, заканчивая фразу.
— Во-о-от! Да! Горький и жёсткий вкус. А у какао наоборот, сладкий и мягкий. — очень грустный вздох
— Жалко, что у тебя нет какао…
Федор поднял тёмные брови вверх, усмехнувшись.
— Позволь мне дать тебе попробовать кое-что. Даю слово, ты удивишься, узнав что чаи тоже могут иметь мягкое послевкусие.
Светловолосый юноша с недоверием уставился на серебристый металлический заварник. Нет, Феде Николай конечно верил, но чтобы чай, да ещё и черный, мог стать вкусным?
— Федь, а давай поспорим!
Достоевский тяжело вздохнул, потирая переносицу.
— На что?
Хитрая улыбка, словно зубастый оскал монстра, расцвела на розовых губах «шута».
— На желание! — он громко стукнул по столу.
— Спорим, что мне черный чай не вкатит?
«Бес» лишь пожал плечами, разливая горячий напиток по белым кружкам.
— Что ж. Спорим.
Коля сидел, по забавному хмуря брови. Ну, прям сама серьезность!
Перед ним стояла кружка, до верху наполненная черным чаем.
Гоголь почесал затылок, его выражение лица сделалось озадаченным.
Напиток хоть и пах черным чаем, но почему-то был бежевым.
Парень поднял голову, глянув на брюнета.
— Фе-едь…
Достоевский безжизненно пялился в окно на подсвеченные солнцем, крыши домов.
— Да, Коля? — зевая и прикрывая рот рукой, ответил темноволосый, даже не смотря в сторону одноклассника.
— А что ты туда добавил? — осторожно интересуется блондин.
Ей-богу, как ребенок, который нашел варёный лук в супе.
— Водку. — также серьезно сказал Федор, кидая замученный взгляд на ошарашенного Николая.
— Серьезно что-ли? — «шут» подскакивает, опираясь ладонями о стол.
— Федь, но водка нихрена не смягчит! — на полном серьёзе стал рассуждать Гоголь.
— Ты хоть раз ее пробовал?
«Непробиваемого» Достоевского чуть рассмешила реакция юноши на его явно несерьёзные слова.
Он отпил бергамотовый чай, полностью поворачиваясь к гостю.
— Раз пробовал. И я пошутил, Коль. Я молоко в чай добавил. Ни разу не слышал о таком?
Гоголь уже было раскрыл рот, чтобы продолжить дискуссировать, но когда до его головы дошли слова худощавого, он спокойно сел, вновь широко улыбаясь.
— А…
Блондина скорее удивил тот факт, что его вечно серьёзный одноклассник пошутил. Водке в чае, он явно был удивлен в разы меньше.
Ещё никто и ни разу не видел настолько сосредоточенного и серьезного Колю Гоголя, как сейчас, перед кружкой горячего чая с молоком.
Он наконец подносит белоснежную чашку к губам, жгучий пар небольшими потоками идет вверх, опаляя рот и кончик островатого носа. Вот он — момент истины. Сможет ли Николай дать горячему напитку второй шанс?
Брюнет внимательно следит за эмоциями на лице «дегустатора», высматривая положительные признаки.
Длинноволосый парень сначала, словно находясь в прострации, глядит в одну точку, похоже пытаясь распробовать то, что залил в себя, а потом неожиданно распахивает свои итак большие глаза, переводя уже осознанный взгляд на хозяина квартиры.
— Ммм! — Коля довольно замычал, делая еще один глоток.
— Подумать только, а ведь и правда вкусно!
На обкусанных губах Достоевского расцвела довольная улыбка, мол, вот видишь? А я был прав!
А Гоголя и вовсе не заботило то, что спор он проиграл, или может быть, он и просто-напросто забыл о нем. Не столь важно.
«Шут» покачивался на стуле, теперь уже с большим удовольствием потягивая самый «горький-и как его вообще-блин-пьют-чай».
Такие вот чудеса произошли сегодня в пять утра на улице Чайковского, в квартире одного так и не выспавшегося, гения.
С постепенно поднимающимся небесным светилом, просыпался и город.
Теперь уже можно услышать гудение автомобилей, бешеный рев мотоциклов. Под окнами, на скамейке у самого подъезда, на раннюю прогулку выбрались старушки. Если хорошенько прислушаться к их беседам, можно узнать информацию о каждом жители двора. Да что уж там двора? — Всего Питера! Даже в новостях не услышишь то, что каждый день можешь узнавать из сплетен пожилых дам.
Чайные кружки быстро опустели и уже вымытые, стояли на шершавой деревянной поверхности столешницы, высыхая.
Федор вытер влажные от воды руки кухонным полотенцем, в красную полоску, зашагав к выходу из маленькой кухоньки.
Время близилось к шести, пора было бы начать выполнять утреннюю рутину.
Гоголь все ещё сидел на стуле, раскачиваясь туда-сюда.
Темноглазый уже сотню раз в мыслях пожелал ему грохнуться вместе с этим стулом, и как можно больнее. Ибо
нехуй портить и так в край убитую, старую мебель.
Белобрысая бестия кажется, глубоко над чем-то задумалась, и только Бог знает над чем.
Хотя, в эти тернистые дебри мозга Коли, даже сам Боженька лезть не пожелает.
А вот «демону» Достоевскому, идея забраться в голову голубоглазого создания, очень даже нравилась.
Понять склад ума и образ мышления «клоуна» с косой — недавно появившаяся цель Федора.
Пару секунд, и Гоголь уже идет позади темноглазого, что-то насвистывая себе под нос.
— Не свисти — денег не будет. — отозвался брюнет, толкнув светлую дверь спальни бедром и проходя дальше.
Коля усмехнулся, облокотившись о дверной пошарпанный косяк, смотря Достоевскому в спину.
— Не думал, что такой человек, как ты, может оказаться суеверным.
Худощавый юноша обернулся, вопросительно подняв темную бровь. Было интересно послушать, что же имел ввиду Николай, говоря, «такой человек, как ты»?
— А какой я человек?
Блондин, уже вовсю увлеченный рассматриванием «хором» гения, поднес длинные пальцы к подбородку, щуря светлые глаза, будто бы сканируя человека напротив.
Федя лишь усмехнулся, продолжая глядеть на гостя, ожидая ответ на свой вопрос.
— Так… ну, ты, Федя, человек интересный! — наконец начал светлоглазый.
— Начитанный, как я понял. Самостоятельный! Ух! Молоде-ец какой. — протягивая последние слова похвалы, «шут» потрепал Федора по голове, на что последний тяжело вздохнул, отходя к шкафу в другой конец комнаты.
— Ну, я про то, что ты один живешь. Умный, красивый еще, между прочим! Та-а-ак… — Белобрысый нашел бы еще тысячу и одно прилагательное, для описания одноклассника, если бы его вежливо не попросили заткнуться.
— Я понял, Коля. Спасибо. — Достоевский открыл дверцы шкафа, вытаскивая уже готовую, повешенную на вешалку, школьную форму.
— Только я не совсем это имел ввиду. — опережая встречный вопрос Гоголя, темноволосый продолжил.
— В прочем, неважно. Я не верю в приметы…
— Но похоже, ты веришь в Бога. — Николай перебил Федора, усевшись на край письменного стола, вертя в руках Священное Писание.
Брюнет испустил очередной тяжкий вздох, оглядываясь за спину, недовольно зыркнув на непутевого гостя.
— Слезь со стола, пожалуйста. — тонкие страницы Библии жалобно зашелестели.
— И ради Бога, не насилуй книгу! — парень воздержался от измученного стона.
Коля виновато улыбнулся, поправляя замятый уголок листка, спрыгивая на линолеум дымчатого цвета.
Минуту тишины заполнили детские возгласы со двора. Кажется, кто-то гонял футбольный мяч под окнами. И ведь встали же, в такую-то рань!
— Я пойду, осмотрю твою квартиру. Можно? — как будто бы блондину нужно было разрешение. И будто бы он уже не облапал тут все, что только можно и нельзя.
Хотя, похоже в этой комнате еще находилось кое-что, сумевшее приковать к себе заинтересованный взгляд «шута».
Что-то не очень понятное по очертаниям было накрыто белым полотном, напоминающим простынь. Гоголь никак не мог определить укрытый от глаз предмет.
— О, Федь, а что ты там прячешь? — присев на корточки, чуть поддевая светлую ткань снизу, спросил Николай.
Кусочек чего-то деревянного, закругленного снизу, открылся любопытным глазам.
Достоевский стоял спиной к белобрысому, натягивая на худое тело белую рубашку, неспешно, начиная снизу, он застёгивает желтоватые пуговицы, поправляя
смешно поднявшийся вверх воротник.
— Я не прячу. Накрыл, чтобы не пылилась. — он пожал плечами, наконец поворачиваясь к гостю.
— Там виолончель.
Блондин удивленно распахнул глаза. На румяном лице изобразился неподдельный интерес.
— Подожди, реально что ли? Ты умеешь играть? — вопросы, огромным потоком, тут же посыпались на Федора.
— А можно мне посмотреть?!
Темноглазый кивнул со спокойной улыбкой на лице, надевая строгие черные брюки.
Ему казалось забавным и даже милым то, что Гоголя можно было удивить и заинтересовать с такой легкостью.
Еле дождавшись разрешения, Коля подскочил, нетерпеливо срывая полотно вниз и откидывая его куда-то назад.
Довольно массивный на вид инструмент предстал перед взором гостя.
Виолончель была сделана из темного дерева, а сверху покрыта лаком.
Стояла она благодаря тонкому шпилю, опираясь о стену.
«Шут» около минуты не отрываясь, внимательно рассматривал каждую деталь струнного инструмента, потом подошел ближе, проведя пальцами по всем четырем струнам.
Приглушенный звук прошелся по каждому углу комнаты. Довольно звучно. Белобрысый юноша с восторгом подумал о том, как же сочно должна звучать виолончель в умелых руках.
Он сжал гриф, кидая взгляд на брюнета, стоящего позади него.
— Слушай, пока есть время… Может, сыграешь мне что-нибудь?
Пару секунд ушло на обдумывание запроса Николая. Федор любил играть. Данное занятие никак не напрягало его, и даже, можно сказать, очень легко давалось. Правда, после окончания музыкальной школы, а с того момента прошел уже такой немалый промежуток времени, парень никому более ничего не играл. Но раз представилась такая возможность, почему бы и нет?
Посмотрев на свое отражение в зеркале, поправив все, по его мнению, неправильные складки на одежде, Достоевский положительно качнул головой.
Блондин широко улыбнулся и сразу же оживился. Ну не терпелось ему услышать виолончель вживую.
Он самостоятельно подвинул стул к брюнету, и даже собирался подать инструмент, но под неодобрительный взгляд аметистовых глаз передумал.
— Федь, а как давно ты играешь? — Гоголь плюхнулся на постель темноглазого, та оказалась довольно твердой, что наводило на вопрос, а как Федор вообще спит на ней?
Кровать светлоглазого, всегда встречала своими мягкими и теплыми объятиями. Наверное, собственная кровать — одно из самых комфортных мест в доме для Коли.
— Меня отдали в музыкальную школу ближе к восьми годам. — Виолончель аккуратно уместилась меж ног старшеклассника. Брюнет заправил мешающие пряди волос за ухо, после чего, поднес смычок к сильно натянутым струнам.
— О-ого! Около десяти лет получается? — Николай пробежался взглядом по тонкому профилю лица. «Бес» сидел полу-боком к длинноволосому «шуту». Яркий утренний свет красиво ложился на бледное лицо юноши и бликами отражался на угольных свисающих прядях. Ко всей этой неописуемой красоте, никак по другому одиннадцатиклассник не мог описать сию картину перед ним, атмосферы и загадочности добавлял струнный инструмент.
Виолончель шла Достоевскому, очень. Светловолосый парень мог поспорить, брюнет родился с ней в руках. Она шла к нему комплектом.
Федор не ответил, лишь кратко кивнул, сосредотачивая все свое внимание на инструменте. Несколько минут заняла настройка. Аметистовоглазый подкручивал колки, водя смычком по каждой струне. Все вокруг затихло. Казалось, даже машины перестали разъезжать по ближним дорогам.
— Что бы ты хотел услышать? — хозяин квартиры повернул голову к гостю, встречаясь взглядом с любопытными и большими глазами Коли.
— А… — Гоголь отмер.
— Не то чтобы я разбирался в классике… — Он задумчиво глянул в потолок, потом на смычок в руке брюнета.
— Сыграй то, что хочешь сам. — очаровательная улыбка расцвела на розовых губах Николая, когда он по забавному наклонил голову набок, опираясь руками в кровать и болтая длинными ногами туда-сюда.
Достоевский просто не смог не улыбнуться в ответ.
— Хорошо. — глаза отливающие фиолетовым, задержали взгляд на пейзаже за оконной рамой. Старшеклассник тихо вздохнул, прежде чем зажать тонкими пальцами левой руки несколько струн. Смычок плавно скользнул по шершавым струнным поверхностям. Музыка быстро разлилась по комнате. Глубокое, певучие звучание постепенно заполнило всю небольшую квартиру.
Достаточно было только взглянуть на выражение лица блондина, чтобы понять — ему нравится, он восхищен.
Светлые глаза бегали от спокойного лика до изящных рук Федора. Гоголь, казалось, даже не моргал, пристально следя за игрой.
Брюнет действительно хорошо играл, да что там хорошо? Идеально. И да, белобрысый парень не был экспертом, но Боже мой… тут никто бы не смог сказать плохого слова. Выразительное звучание, плавно переливающаяся музыка в сочетании с абсолютно умиротворённым лицом Достоевского — божественное зрелище.
Николай готов был слушать и любоваться вечно, забывая о времени и всех своих заботах.
Игра продолжалась еще какое-то время, ровно без единой запинки. Пьеса также размеренно достигла своего финала. Хвост последней ноты тянулся еще несколько секунд, прежде чем в доме повисла непривычная тишина…
— Охренеть… — Наконец, прервал безмолвие голубоглазый, спустя несколько секунд.
Федор медленно перевел полный спокойствия взгляд на Николая. Положительные эмоции буквально переливались за края гоголевского разума, так что, спрашивать, понравилось ему, или же нет? Смысла не было. Но он спросил.
— Ожидания оправданны? — по обкусанным губам скользнула ухмылка.
— Ты еще спрашиваешь?! — Коля возбужденно взмахнул руками.
— Я готов прямо сейчас сесть читать самые скучные в мире книги, чтобы пополнить свой словарный запас всеми возможными прилагательными! Да тебе хоть прямо сейчас ехать гастролировать!
— Мне нравится музыкальное творчество, но это скорее просто хобби… — брюнет поднялся со стула, возвращая виолончель на прежнее место.
Коля понимающе кивнул, откидываясь назад, сминая под себя бордовый плед.
— Ну да, с твоими то мозгами… куда угодно можно податься.
— Так говоришь, будто сам глупый. — белое полотно снова накрыло деревянный инструмент. Достоевский аккуратно присел на край кровати возле блондина.
— А разве нет?
— Придуриваешься ты. — темноглазый парень пожал плечами.
— Если бы на уроках балду не гонял, вполне мог бы догнать меня по оценкам. У тебя двоек и троек больше всего за невыполненное домашнее задание. Лень-матушка, да? — Федя чуть потрепал Гоголя по блондинистой макушке, вставая с постели.
«Мягкие… и приятные» — про себя отметил гений, когда коснулся пушистых локонов.
Длинная коса юноши еще в самый первый день их знакомства, привлекла внимание «беса». Была бы возможность, он и свои растил, да только все не выходило. Концы секлись, волосы ломались. Видимо, не хватало каких-то витамин.
Николай довольно зажмурился в ответ на мимолетную ласку со стороны худощавого парня.
— А с твоими умелыми руками, можно было бы вообще на массажиста идти!
Брюнет усмехнулся.
— Ладно, Коля, вставай. Нужно в школу идти. — Федор пошарил рукой в выдвижном ящике письменного стола, вынимая от туда связку серебристых потертых ключей.
«Шут» измученно и протяжно застонал, переворачиваясь на живот, тем самым сминая некогда идеально застеленную постель еще больше.
— Давай ты меня тут оставишь? Так хорошо лежу… — блондин по хозяйски разбросал длинные конечности на чужой кровати.
Федор вздохнул, недовольно закатывая глаза.
— Николай, вставай давай. Мне нужно закрыть квартиру. — то, что на его слова не следовало абсолютно никакой реакции, мягко говоря, стало раздражать. А вот Гоголь, спрятав лицо в складках покрывала, довольно лыбился, испытывая терпение гения.
— Ты случайно не забыл о проигранном споре? — Достоевский решил пойти с козырей.
Голубоглазый, наконец, соизволил повернуться лицом к однокласснику.
— Неужели ты потратишь свое единственное желание на то, чтобы выгнать меня из дома? — он хитро сощурил глаза, вопросительно подняв светлые брови.
Аметистовоглазый отрицательно покачал головой, умиротворенно улыбнувшись.
— Нет, что ты? Я всего лишь напомнил. И тратить свое драгоценное время на то, чтобы выгонять тебя из собственного помещения, тоже не буду.
На лице Коли изобразилось удивление.
— То есть, я могу остаться тут?
Федя кивнул, разводя руками.
— Можешь. Но не жди от меня в среду помощи на входной по химии. — сказав это, он быстрыми шагами направился в прихожую.
Брюнет принялся шнуровать лакированные туфли, считая про себя до трех.
Раз… — Что-то в комнате зашевелилось.
Два… — Гоголь начал что-то говорить, но не закончил, так как…
Три… — Из комнаты раздался грохот, а после, и все содержание матерного словаря, если такой вообще существует.
Николай медленно вышел из спальни, потирая, видимо, ушибленное бедро.
Достоевский довольно усмехнулся, небольшая махинация удалась.
— Ладно, Федь, я шутил если что! И вообще, нафига тебе такая высокая кровать? Падать с нее больно… — Блондин уселся на пол, принимаясь натягивать красные кеды. Выходило туго, так как шнурки парень никогда не развязывал и не ослаблял.
Пока белобрысая бестия корячилась над обувью, Федор преспокойно рассматривал свое отражение в небольшом зеркале, поправлял волосы и душился хвойным одеколоном.
— Тебе снова нужна помощь со шнурками? — темноглазый, наконец, посмотрел вниз, оценивая шансы друга справиться с кедами.
— Э… н-е-ет… я уже почти-и-и… — кряхтя ответил «шут».
— ДА! — радостно воскликнул старшеклассник, наконец натянув оставшийся кроссовок.
Брюнет чуть вздрогнул, когда Николай резко вскочил на ноги, оказываясь прямо перед лицом гения.
— Все, пойдем! Сам же торопил меня. — Гоголь развернулся на пятках, закидывая рюкзак за спину.
— Коля, стой. — Достоевский чуть нахмурился, кладя ладони на широкие плечи длинноволосого и разворачивая того к себе.
Блондин послушно встал, смотря на бледное и серьезное лицо одноклассника.
— Ты пока весь изъёрлзался на постели, и рубашку помял и галстук запутал.
Голубоглазый лишь невинно улыбнулся, мол, ну извини, что с меня взять?
Худощавый парень сосредоточенно посмотрел на галстук, такого-же яркого цвета, что и обувь Николая. Длинные тонкие пальцы аккуратно потянули за ленту, что была покороче, развязывая не очень плотный узел. Казалось, настолько
тихой тишины никто никогда еще не слышал. Сам не зная почему, Гоголь даже дыхнуть боялся.
Пару четких движений, и галстук выглядел как новенький. Достоевский сделал шаг назад, оценивая проделанную работу. Блондин часто моргал, улыбаясь во все тридцать два зуба.
— Отлично. — наконец, выдал свой вердикт Федор, обходя застывшего на месте Колю.
— Пойдем, а то итак задержались из-за твоих препираний.
Длинноволосый юноша, наконец ожил, быстро нагоняя брюнета. Он сам не понял почему засмущался, словно маленький мальчик, от того, что ему галстук помогли завязать.
— Слушай, а давай я к тебе так почаще буду по утрам забегать?
Брюнет несколько раз прокрутил ключ в замочной скважине, после чего бросил связку в карман черных брюк.
— Нет уж. Мне сон дороже матери. — Он не оборачиваясь, зашагал по кривым бетонным ступеням.
— Да ладно тебе! — Гоголь бодро шагал рядом.
— Признайся, здорово же время провели!
— Я и не отрицал. — взгляд фиалковых глаз чуть задумчиво смотрел прямо перед собой.
— Но больше в пять утра я тебе дверь не открою.
— О, конечно откроешь!
— Николай, если я сказал нет, это значит нет.
— Федь, ну…
По утреннему Питеру разносились детские счастливые крики и голоса, гудели автомобили, можно было услышать и последнее пение птиц, перед их долгим путешествием на юг. Прохладный сентябрьский ветер приятно обдувал лицо.
Темноволосый гений и белобрысый шутник вскоре смешались с толпой других школьников, увлеченно споря о какой-нибудь ерунде, придуманной Гоголем.
И если бы только Достоевский мог знать сейчас, что это далеко не последнее их утро, проведенное вместе.
