Династия

      Рыцарский турнир 142 года от З.Э. запомнился как Турнир Оттепели. В стране царила весна, прохладная, но завораживающе-прекрасная. Лорды поднимали кубки в честь принца Рейгаля и принцессы Гейль. Две ветви Дома Дракона объединились и подарили наследника Железного Трона.       Простолюдины выкрикивали имя принца Рейгаля на улицах Королевской Гавани, пророча ему судьбу величайшего из правителей Вестероса. Знатные лорды вместе с жёнами и детьми приехали на Турнир Оттепели, чтобы поздравить короля и королеву с рождением наследника. А рыцари пытались превзойти друг друга, продемонстрировав своё умение владеть оружием, хвастаясь богатыми доспехами и породистыми скакунами.       В этом турнире приняли участие не меньше сотни рыцарей, по некоторым данным около трёх сотен. И это не считая пажей и оруженосцев.       Затаив дыхание, придворные, челядь и простой люд ждали, что король Эймонд выступит в одном из соревнований. Однако государь воздержался от участия в турнире, хоть и считался превосходным воином, способным без труда сломать копьё противника.       Поползли слухи, не был ли причиной отказа от участия в Турнире Оттепели разлад меж ним и королевой, ведь какой муж откажется от возможности поразить свою супругу. Впрочем, подобные домыслы вскоре были опровергнуты королевской четой.       В день начала турнира Эймонд Неведомый и Эйра Таргариен трижды облетели столицу на своих драконах. Их полёт напоминал лебединую песнь, настолько великолепно это было. Рёв Вхагар и великолепное сияние чешуи Среброкрылой оповестили жителей и гостей Королевской Гавани о крепости Дома Дракона.       На Турнир Оттепели прибыли представители домов Амберов, Мормонтов, Гловеров, Ройсов, Харлоу, Нетли, Уэйнов, Фреев, Греев, Пэги, Розермонтов, Браксов, Лорхов, Викари, Малери, Тартов, Пенрозов, Лонмаутов, Бисбери, Эшвордов, Осгреев, Фоссовеев.       Джоффри Аррен принял участие в командных соревнованиях и был сражён Киллианом Конклином. У Лорда Долины оказалась сломана рука, которая, по слухам, беспокоила его до конца жизни.       Лореон Ланнистер доблестно проявил себя на турнире и являлся одним из главных претендентов на победу. Однако был выбит из седла лордом Кермитом Талли. Два великих лорда бились так, словно находились на поле боя, а не на турнире.       Позже, во время пира, меж ними едва не завязалась драка, однако Бенджикот Блэквуд сумел примирить соперников. Всех троих обнаружили под утро в конюшне мертвецки пьяными.       В тот день никто и подумать не мог, что спустя всего три месяца на Вестерос обрушатся события, которые войдут в историю, как Чёрное Наследие.       — Папочка, почему все говорят, что я стану женой лорда Тирелла?       Эймонд недоумённо смотрит на Хелейну. И когда это она научилась слушать дворцовые сплетни? Он переводит взгляд на жену, но та даже не обратила внимания на вопрос падчерицы, увлечённо наблюдая за турниром. Что ж, неудивительно. Эйра никогда не была склонна распространять слухи. Значит, ветер дует со стороны фрейлин, не иначе.       Точнее, со стороны Мастера над Шептунами. Ци рассудил, что, чем больше сплетен о помолвке Хелейны с Лионелем Тиреллом будет гулять по коридорам Красного Замка, тем лучше. Войска Простора скоро стянутся к Столице, чтобы выступить на войну. Переговоры о браке станут отличным поводом для отвода глаз противника.       — Потому что лорд Тирелл мечтает жениться на такой очаровательной принцессе, как ты, — Эймонд осторожно гладит золотые волосы дочери, боясь испортить причёску, над которой служанки трудились не один час в попытке укротить буйные кудри. — Но я пока не давал ему своего согласия. Сказал лишь, что, если он и правда серьёзно настроен, то пусть проявит себя доблестным лордом. И тогда, может быть, моя милая дочь и согласится стать однажды его супругой.       — А если не захочу? — Хелейна само очарование в своей детской непосредственности. Он сам в эти годы был угрюмым мальчишкой, нелюдимым и озлобленным. Хорошо, что дочь пошла не в него.       — Тогда выберешь себе другого мужа, — он произносит это без каких-либо эмоций, будто ему всё равно.       Эймонд пока не хочет говорить о своём решении выдать Хелейну за Рейгаля. Незачем тревожить ребёнка такими вопросами. Подрастёт, сама придёт к мысли, что брак с младшим братом проложит ей дорогу к трону. Какая девочка не хочет быть королевой?       — А если я вообще не захочу замуж? — к такому Эймонда жизнь не готовила. — Если я захочу стать рыцарем?       Вот она, расплата за его гордыню. Его семья отняла право наследия у Рейниры, потому что та была женщиной. Его самого воспитывали с мыслью, что править может лишь мужчина. А судьба женщин заключается в подчинении их воле. И в деторождении, разумеется. С перерывами на молитвы и вышивку.       Если рассуждать в таком ключе, Эймонд должен сказать Хелейне, что не ей решать, хочет она замуж или нет. Её долг покориться и стать достойной супругой тому, кого выберет отец. Но глядя на свою златовласую принцессу, которая с сияющими глазами наблюдала, как сир Болтон выбивает из седла Кермита Талли, у короля язык не поворачивался ответить подобное. А тому, кто осмелился бы произнести столь жестокие слова, он лично зашил бы рот ржавой иголкой.       — Тогда я велю изготовить для тебя самые красивые доспехи.       — Доспехам без надобности быть красивыми, лишь удобными, — и то верно, — лучше подари мне один из мечей нашего дома.       Брови Эймонда ползут вверх. Он планировал передать Чёрное Пламя Рейгалю, как своему наследнику. А Тёмную Сестру взять с собой в Дорн. Однако после возвращения…       Конечно, Эйра может подарить ему и других сыновей. И было бы правильным передать клинок одному из них. Правильно, вот только ни хрена не справедливо. В конце концов, этот меч когда-то принадлежал женщине.       — Если к своим шестнадцати годам ты овладеешь искусством фехтования должным образом, так тому и быть.       Сперва Хелейна молчит, не веря своим ушам. Лишь продолжает глядеть на него огромными синими глазами, слегка приоткрыв рот. А спустя мгновение радостно обхватывает его шею руками в крепких объятиях и взбирается на колени, совершенно забыв про правила приличия, не дозволяющие принцессам проявлять свои чувства на людях.       Эймонд прижимает дочь к себе, в очередной раз поражаясь тому, насколько же она у него светлая, добросердечная девочка. Лишённая его жестокости и расчётливости Кассандры. Такая искренняя и непосредственная. Король возносит молитву, чтобы его дочь оставалась такой и впредь.       Руфус Болтон приближается к трибунам и поднимает забрало своего шлема. Лицо его покрыто лёгкой испариной, щёки раскраснелись, а на губах такая довольная улыбка, будто он только что выпил бочонок эля. Или сорвал поцелуй прекрасной девы. Ну, в его случае, скорее юноши.       — Моя королева Эйра! — чуть из седла не выпрыгивает в предвкушении. — Прошу вас одарить меня знаком вашего королевского вели… ой, внимания!       Речь его простецкая, будто и не лорд вовсе, а так, межевой рыцарь. Вот только противников из седла он выбивает с такой ювелирной точностью, что аж завидно.       Эймонд порой тренируется с сиром Болтоном, и не перестаёт поражаться его ловкости. Сражается северянин грязно, постоянно пытаясь то подставить подножку, то бросить в лицо пригоршню песка. За что король ему искренне благодарен. В бою никто не станет считаться с титулом и отсутствием глаза.       Эйра очаровательно улыбается, поднимаясь со своего места. Горностаевая накидка кажется непомерно тяжёлой на тонких плечах королевы. Подарок Эймонда. Придерживая юбки своего платья, расшитого серебряными нитями и жемчугом, Эйра подходит к своему верному рыцарю и передаёт ему венок из тёмно-красных роз с вплетёнными чёрными лентами из шёлка. Цвета Таргариенов.       Руфус принимает знак отличия королевы, водружая его на своё копьё. Отъезжая от королевских трибун, он успевает почтительно склонить голову перед королём. Эймонд лишь фыркает на это. Фигляр. Даже если победа в турнире останется за Болтоном, толку то. Ну объявит тот Эйру королевой любви и красоты. Эймонд её, вообще-то, королевой Вестероса сделал!       Пока он мысленно пикируется с рыцарем, его жену уже облепили с обеих сторон Тиланд Ланнистер и Ци. Последнему вход на королевскую трибуну был официально закрыт, но государственные дела допускали попустительство этикетом. Правда, едва ли и-тиец явился сюда по важному поводу, если судить по тому, с каким заговорщицким видом он предлагал королеве свой кубок с вином.       В последнее время Эйра всё больше погружалась в общение с лордами-советниками. Даже с Манканом пыталась наладить общение. Не то, чтобы они меньше перебрасывались колкостями на заседаниях Малого Совета, но их взаимные пикировки стали носить чуть менее оскорбительный характер.       Эймонда такой расклад и радует, и огорчает. Ему не хочется делить Эйру с другими людьми, не хочется видеть её погружённой в дела государства. Всё, чего желает Эймонд — это её любви и объятий. Только с ним, только для него. Чтобы весь её мир начинался и заканчивался на нём.       И вместе с тем, ему сложно не восхищаться, как ловко ей удаётся осваиваться в игре престолов. Эйра знает, кто у кого служит, кто с кем враждует и кто с кем спит. Она много слушает, мало говорит, всегда осторожно подходит к принятию решений, но, если и предлагает что-то, то как правило толковое. Она хладнокровно мыслит и не обладает и каплей жалости, что делает её опасной для окружающих и притягательной для него самого.       — Ваша милость, — Тиланд поворачивает голову в его сторону, но всё же не может правильно определить местонахождение короля, — Вы не жалеете, что отказались принять участие в турнире? Это могло бы вдохновить ваших подданых.       Складывается ощущение, что вопрос задан не с целью услышать ответ, а ради дежурной вежливости. На Тиланда не похоже. Присмотревшись, Эймонд понимает, что Десница бессовестным образом отвлекает его, пока Ци переливает содержимое из своего кубка в чашу Эйры. Выглядит и-тиец совершенно трезвым, а вот от Ланнистера уже слегка разит перегаром. Значит, два друга решили сперва сами напиться, а потом ещё приобщить к этому королеву.       Так и быть, сегодня он спустит им этот балаган с рук.       — Не жалею. Никогда не питал слабости к турнирам, милорд, — сухо отвечает Эймонд.       На самом деле он просто не хочет рисковать здоровьем. Через несколько месяцев предстоит выступить в Дорн. Если он неудачно упадёт с лошади во время турнира и сломает себе ребро или запястье, то не сможет сражаться в битвах. Выбирая между игрушечным боем и реальным, Эймонд всегда отдавал предпочтение второму.       Хлебнув войны в годы юности, он никак не мог забыть её. Молодые рыцари наслаждаются турнирами в стремлении впитать хоть каплю того, что делает мужчину мужчиной. Опасность, азарт, чёткое понимание того, кто является твоим противником. Здесь нет места придворному обману, неоднозначности и приторной лести. Всё просто. Есть ты и твой противник. Сражайся. Побеждай или проигрывай.       На войне всё ещё проще. Есть ты и твой противник. Побеждай или умрёшь. Убивай или будешь убитым.       Эймонд любит войну. И если ему предоставят выбрать свою участь — это смерть от вражеского клинка. И плевать, будет ли то простой солдат или хоть дорнийский принц. Плевать, будет ли меж ними дальнее кровное родство или возможность заключить выгодный союз. Всё это неважно. На войне знамёна и имена перестают иметь значения. Единственное место, где можно быть самим собой, это поле битвы.       Даже в любви нет той же честности. Эймонд женился на женщине, в чьих жилах текла кровь Древней Валирии, а в глазах полыхало родственное безумие. Он бы не смог выбрать себе в супруги деревенскую девицу и быть с ней счастливым. Пекло, он ведь даже с Алис не смог быть счастлив, стоило короне Завоевателя опуститься на его чело!       Только поэты и дураки считают, что в любви нет правил. Есть. И ещё какие. Только не всем хватает храбрости это признать.       Эймонд уверен, что у его племянницы нет заблуждений на этот счёт. Она даже не смотрела в сторону других мужчин. Всегда выбирала его. С самых младых лет Эйра не сводила с него тяжёлого взгляда тёмно-фиолетовых глаз, вырывая его сердце из груди, присваивая его себе. Хотя вокруг было немало лордов, куда более юных, полных сил и желания любить её. Таких, из которых Эйра могла бы верёвки вить вместо участи оказаться связанной Эймондом.       Он смотрит на её профиль, не переставая любоваться этой холодной красотой. Ровный нос, тонкие губы, острый подбородок, высокие скулы. Тронешь — обожжёшь пальцы холодом. Эймонд хочет обжечься. Хочет порезаться. Он всегда любил бросаться в самое Пекло.       — Победа достаётся сиру Руфусу из дома Болтонов!       Победа в Турнире Оттепели досталась сиру Руфусу Болтону, Главнокомандующему Королевской Гвардией. Он буквально вырвал её зубами, поскольку соперником ему стал Бенджикот Блэквуд по прозвищу Кровавый Бен. Ни один из рыцарей не желал уступать первенства. В последнем заезде, лорд Блэквуд издал настолько грозный клич, что пара дам, сидящих на трибунах, свалились в обморок.       Однако ни ярость, ни ловкость не смогли обеспечить Кровавому Бену победы в этот раз. Сир Болтон взял его хладнокровием и точностью. Нужно отдать должное лорду Блэквуду, он не таил обиды на соперника. Напротив, воздавал ему должное на пиру, говоря, что проигрыш северянину оказался приятнее победы над сотней «слащавых, приторных рыцарей».       Сир Руфус Болтон возложил венок королевы любви и красоты на среброволосую голову Эйры Таргариен. Среди гостей прошёлся шёпот, не было ли то признанием в чувствах, не дозволенных Королевскому Гвардейцу. Когда король поднялся с места, все ожидали худшего.       Однако Эймонд Неведомый не выразил недовольства. Напротив, он сердечно поздравил сира Руфуса с победой, а после сказал, что также хотел бы порадовать королеву Эйру подарком.       Он вручил ей кинжал Эйгона Завоевателя. Оружие, передающееся в Династии Таргариенов от отца к сыну, от короля к королю. Тогда подобный жест вызвал лишь недоумение среди присутствующих. Почему знак отличия государя был дарован дочери Рейниры Таргариен?       Спустя совсем немного времени мейстеры увидят в этом знак, говорящий о пророческом даре короля Эймонда Неведомого.       — Это невероятно ценный подарок, дядя. Благодарю тебя, — он может лишь радоваться умению племянницы принимать его щедрость, не пытаясь отказаться или же начать причитать, будто она недостойна подобного. — Отчего ты принял такое решение? Это ведь не просто кинжал. Он принадлежал самому Эйгону Завоевателю.       Эймонд мог бы солгать, сказав, что хочет почтить таким образом память её матери, которой почти удалось вырвать Железный Трон у него. Но ложь не в его характере. Ему плевать на память Рейниры. Всё, чего он желает, так это порадовать свою маленькую, хорошенькую жену.       — Из нас двоих именно ты питаешь слабость к кинжалам, — Эймонд оставляет поцелуй на бледной руке. — Надеюсь, сир Руфус научит тебя с ним обращаться. В конце концов, я оставляю Столицу тебе в своё отсутствие, моя королева.

***

      — Ты у меня плохая девочка, да, Эйра? — он прижимает её к стене, украдкой, тайком, будто не законный муж перед богами и людьми, а пылкий любовник, посягающий на чужое под покровом мрака.       Сейчас должен состояться пир в честь завершения королевского турнира. Эймонд как раз направлялся туда, когда увидел свою драгоценную супругу. Не воспользоваться случаем было бы преступлением, настолько Эйра была хороша и соблазнительна.       Она успела переодеться, и теперь взор короля наслаждался излюбленным станом, затянутым в чёрно-красную ткань. Разорвать бы её на ней, да не время…       — О чём вы толкуете, дядя? — глядит так невинно, аж кровь закипает.       Эймонд наклоняется и мурчит ей на ушко:       — О твоей маленькой выходке, — короткий укус за мочку, срывающий стон. — Решила напиться с моими лордами-советниками и думала, что я не узнаю? Маленькая дрянная девчонка. Придётся наказать тебя.       Его руки блуждают вдоль тонкой спины, опускаются ниже, бесстыже обхватывают ягодицы и притягивают племянницу ещё ближе. Губы Эймонда оставляют поцелуи на белоснежной шее. Приходится сдерживаться, чтобы не поставить пылающие клеймящие бесстыдством метки. Им ещё предстоит посетить пир, будет неправильно, коль королева предстанет там наглядным полотном его драконьей страсти.       Однако, на её теле достаточно мест, скрытых одеждой.       Эймонд опускается на колени, с дерзкой усмешкой на губах. Он видит, насколько широко распахнуты глаза Эйры, когда она осознаёт всю двусмысленность их положения. Его руки нетерпеливо задирают юбки…       — Пожалуйста, не здесь! — тонкие пальцы зарываются в его волосы, то ли в желании оттолкнуть, то ли притянуть ближе к себе. — Эймонд, пожалуйста…       — Да ты совсем испорченная девчонка, Эйра, — он переходит на валирийский, — решила, что я собираюсь отлизать тебе?       О, он бы с радостью! Зарылся бы лицом у неё между ног и пил её соки, заставляя нетерпеливо тереться о его язык. Мучил бы, доведя до двух высших точек наслаждения подряд, старался, как покорный раб, а не король.       Эймонд успеет. Позже. Сперва как следует изведёт её.       Его руки задирают юбки ещё выше. А потом ему открывается зрелище, достойное того, чтобы быть воспетым поэтами. Или историками. Или чтобы умереть счастливым человеком. На её упругом, стройном бедре красуется кинжал Эйгона Завоевателя, закреплённый простым ремешком.       — Весьма… предусмотрительно, — тяжело сглатывая, роняет Эймонд. Кажется, его впервые в жизни подвёл высокий валирийский. Такого скверного произношения ранее за собой король не замечал.       — Это на всякий случай. Нож, подаренный сиром Руфусом я прячу на руке.       Он вообще-то имел в виду ремешок. Таким можно с лёгкостью перевязать её тонкие запястья за спиной. Или зафиксировать их в изголовье кровати, заставив Эйру беспомощно взирать на него потемневшими от возбуждения глазами. Или хорошенько пройтись им по её такой идеальной заднице. Хотя последнее, пожалуй, будет слишком жестоким. Эймонд предпочёл бы увидеть её ягодицы покрасневшими от его ладоней, нежели испещрёнными синяками.       Хмыкнув, он возвращается к своему занятию и оставляет нежный, едва ощутимый поцелуй на её бедре. Чтобы в следующий миг как следует вцепиться зубами в кожу.       Её вскрик заставляет член дёрнуться. У Эймонда и так стоит как каменный от одного вида племянницы, а когда она так беспомощна, ему хочется большего, тёмного, запретного. Хотя разве может быть что-то запретное меж двух драконов? Им даже близкое родство не мешает любить друг друга.       — Будь тише, — строго наказывает Эймонд, — ты же не хочешь, чтобы сюда сбежались стражники и служанки. Представляешь, какие слухи поползут о нас по Красному Замку? Король наслаждается восхитительными бёдрами своей молоденькой жены. А ещё тем, что у неё между ними.       Он оставляет ещё один укус, немного выше. А затем ещё один. Чтобы в следующий миг потереться щекой о нежную кожу бёдер.       — Раздвинь ноги шире, — он не дожидается, помогает ей руками, не забывая скользить пальцами по внутренней поверхности ног. — Восхитительно.       Эймонд выцеловывает другое бедро, втягивает кожу, оставляя багровые следы любви. Он хочет, чтобы ноги его королевы окрасились в багряно-фиолетовый цвет сегодня. Чтобы Эйра вздрагивала от лёгкой боли каждый раз, когда он будет вколачиваться в её тело.       Его губы скользят по внутренней части бедра, дразня лаской. Эйра мягко касается пальцами его волос, но получает на это недовольное рычание. Не сейчас. Сейчас время для её наказания, а не игр.       Зубы смыкаются. Кожа в этом месте особенно чувствительная, так что ей должно быть больно. И сладко одновременно, потому что Эймонд без стеснения рисует узоры языком на бёдрах.       Горячий рот скользит выше, чтобы оставить ещё один синяк. А потом переходит на другое бедро, всасывая тонкую кожу. Эйра старается сдерживаться, но ей не удаётся справиться с шипением, что вырывается меж губ. Эймонд глухо стонет вместе с ней, прижимаясь губами ещё ближе. Каждый последующий поцелуй или же укус, будь он оставлен на правом или левом бедре, всё выше. Король стремится туда, где сосредоточено удовольствие его маленькой, развратной любви.       Его губы находятся так близко к её складкам. Он чувствует, насколько она уже влажная. Боги, как мало ей нужно, чтобы возбудиться!       — Ты не просто плохая девочка, Эйра, — он шепчет это в опасной близости от её лона, прекрасно понимая, насколько его дыхание распаляет её сейчас, — ты просто маленькая дядина развратница. Течёшь, даже когда наказываю.       Эймонд оставляет что-то среднее между быстрым поцелуем и укусом прямо на её складках. Вынуждая её прогнуться в спине, стремясь прижаться к его губам. С подразнивающим смешком он слегка отстраняется и начинает шептать, едва скользя губами по её влажности:       — Проси. Проси меня, девочка. Умоляй меня.       Она зажимает рот ладонью, сдерживая стоны, и это смешит его, распаляя продолжить. Эймонд не сомневается, кто-то из стражников давно заметил их и сейчас мнётся неподалёку, терзаемый неловкостью. Плевать, сейчас так плевать. Пусть только посмеют помешать, лично кишки выпустит.       Его губы скользят вокруг, не давая прямого контакта, заставляя Эйру буквально извиваться на нём. Он делает пару широких мазков языком, но не спешит доставить ей наслаждение. Если она хочет сегодня кончить, придётся использовать свой рот.       — Попроси меня, моя сладкая. Ну же, порадуй дядю, — Эймонд и сам не заметил, как начал едва ли не скулить от желания наконец-то обрушить на неё свой рот.       — Пожалуйста, — так тихо, кажется, что она плачет, — пожалуйста, дядя…       — «Пожалуйста» что, девочка? — он вдыхает её запах, так жадно, будто делая глоток самого восхитительного в мире вина. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       Он надеется, что она попросит приласкать её. Поцеловать между ног. Вылизать, в конце концов. Но сорвавшиеся с губ Эйры слова заставляют его сперва замереть, а после, с животной изголодавшейся улыбкой, броситься в самое Пекло.       — Трахни меня.       Пиздец. Ещё и на высоком валирийском.       Эймонд поднимает потемневший взгляд на племянницу. Смотрит выразительно, надеясь, что полумрак коридора позволит ей оценить степень предстоящей бури. На пир они сегодня точно опоздают.       — Помни, ты сама меня об этом попросила, — его голос пропитан мрачным торжеством. — Я обязательно трахну тебя. Прямо сейчас этим займусь. И сперва я трахну тебя своим языком.       Он сдерживает обещание. Накрывая лоно ртом, он тут же погружает язык внутрь, начиная действительно трахать её. Такая ласка распаляет до предела, но для полного удовольствия Эйре необходимо обласкать маленькую розовую жемчужину, скрытую чувствительной плотью. Чем Эймонд и планирует заняться в ближайшее время.       Больше не дразнит, сразу стремясь бросить Эйру в поток сладостной дрожи. Он обхватывает её губами, посасывает, слегка надавливая языком. Она тихонько скулит и начинает снова молить его:       — Не так сильно. Пожалуйста. Эймонд, это слишком.       О, да. Он знает. В этом-то и суть наказания. Сделать слишком. Сперва слишком больно. Потом слишком приятно. Потом больно и приятно одновременно. Эймонд не станет отказывать себе в удовольствии, он и так сдерживался слишком долго. Сперва, когда берёг девственную щель и приучал к себе; потом, когда она носила в себе его детей. Наконец-то можно просто взять то, что хочется.       Его язык начинает терзать её с удвоенным рвением. Пальцы оглаживают сочащийся от возбуждения вход и нетерпеливо толкаются. От ощущения туго обхвативших мышц Эймонду кажется, что бриджи сейчас порвутся от напряжения. Сука, она всё ещё узкая.       Пальцы толкаются внутрь и начинают медленно оглаживать её стеночки, пока подушечки не упираются в слегка ребристую поверхность. Будто нёба коснулся. Эймонд надавливает, и сладкие стоны становятся ему наградой. Больше не медля, он принимается трахать Эйру пальцами, продолжая ласкать снаружи губами и языком.       Её бёдра подрагивают. Свободной рукой Эймонд придерживает её, не позволяя соскользнуть вниз. Она совершенно не может сдерживаться, скулит и вся трясётся, будто не зная, куда себя деть. Эйра то пытается отстраниться, то чуть ли не трётся о его лицо. Эймонд довольно стонет, поощряя её несдержанность.       Его голоса становится достаточно, чтобы она отпустила себя. Её лоно пульсирует, сокращается и истекает. Эймонд хочет ещё.       Он делает пару движений языком, отчего Эйра чуть ли не вжимается в стену, пытаясь уйти от него. Что, настолько приятно?!       Вытерев рот ладонью, Эймонд выпрямляется, чтобы тут же развернуть племянницу спиной к себе. Её ладони упираются в стену. Вид настолько же беспомощный, насколько и порочный. Пальцы Эймонда подрагивают, когда он развязывает бриджи, выпуская член.       Стоит так, что больно. Ждать больше нет ни сил, ни желания. Он уже достаточно подготовил её, можно не тянуть.       Вновь задирая её юбки, он невольно касается кинжала Завоевателя. Оружие на хрупком бедре выглядит контрастно и будоражит фантазию. Эймонд был бы не против, рискни Эйра бросить ему вызов. С удовольствием повалял бы сперва на тренировочном поле, а после в опочивальне.       Он тянет её бёдра на себя, а рукой надавливает на поясницу, вынуждая слегка прогнуться. Проводит членом по мокрым, всё ещё пульсирующим складкам. Эйра стонет и трётся об него, перевозбуждённая девочка. Эймонд оставляет ласковый, осторожный поцелуй на обнажённой благодаря косам шее и резко толкается внутрь.       В ней туго, мокро и жарко. Сдохнуть можно, как хорошо. Эймонд обожает все её дырки, но эта кажется ему сейчас особенно волнительной. Он так давно не был здесь, что кажется, будто снова девственности лишает.       Эйра стонет, пытается насадиться на него сильнее, и Эймонд шикает на неё за это:       — Нетерпеливая девчонка. Только и ждёшь, чтобы тебя отодрали.       Он скользит в неё до упора, так, что звёзды перед глазами. Хороша, как же хороша. Он делает толчок, затем ещё один, убеждаясь, что ей не больно, что она готова принимать его как следует. Потому что нежничать он сегодня не намерен.       Его рука скользит по бедру, дразняще касаясь ремня, которым закреплён кинжал. Обхватив её покрепче, Эймонд начинает двигаться. Медленно. Грубо. Жёстко.       Эйра хнычет и кладёт ладонь ему на щёку. Столь нежный жест в подобной ситуации кажется одновременно трепетным и невероятно блядским. У Эймонда от этого сочетания рвётся терпение, и он начинает вдалбливаться в тугое лоно.       — Маленькая. Красивая. Дрянь, — грубый рывок на каждое слово, — Так хнычешь. Изголодалась по дядиному члену? Так не хватало его тут, да?       — Да! Да, пожалуйста, — стеснение отступило, оставив место только желанию.       Эйра убирает руку с его щеки, чтобы накрыть ей собственную плоть. Зрелище просто невероятное, при других обстоятельствах Эймонд пришёл бы в восторг от этого, да он и сейчас был в восторге. Но он всё ещё наказывает её. Поэтому резко отнимает маленькую ладошку от столь увлекательного занятия и заставляет вновь упереться в стену.       — Думать об этом не смей. Сегодня тебя трахаю я, — он наращивает скорость, одной рукой оглаживая внутреннюю поверхность бедра, а другой вцепившись в тазобедренную косточку, — И кончать ты будешь от моего языка. Моего члена. Моих пальцев.       Его язык прочерчивает дорожку на шее, слизывая выступившие капельки пота. Эймонд хочет выпить Эйру до дна. Пальцы обхватывают кинжал Завоевателя, и разум окончательно покидает его. Он буквально натягивает Эйру на свой член и шипит ядовитые слова ей на ухо:       — Оружие у тебя под одеждой… так сладко. Это только для меня, да? — губы прихватывают мочку уха. — Чтобы я мог потрогать. Только я могу трогать тебя, правда? Другому ты вмиг… глотку вскроешь.       Рука скользит выше, чтобы накрыть её промежность. Ладонью он упирается в низ живота, чувствуя движения своего члена внутри. Пальцы скользят, правда скользят, настолько она мокрая, чтобы накрыть её плоть нежными прикосновениями.       — Знаешь, а меня заводит то, что ты убийца, — шёпот на ухо звучит как любовное признание. — Ты ради меня родной сестре горло вскрыла. У меня тогда, в то утро, прямо встал от этой мысли.       Пальцами он начинает рисовать круги, отнюдь не нежно, а грубо и нетерпеливо. Она так приятно обхватывает его, что хочется кончить. Но сперва он должен, как хороший, внимательный дядя, позаботиться о ней.       — Моя девочка. Только моя, — её запах давно под кожей, пронизывает его внутренние органы, — такая хорошая. Сладкая. Жестокая. Моя маленькая, жестокая сучка, да?       Эйра скулит, не пытаясь закрыться от него. Повернув голову, она находит губами его лицо, оставляет нервные поцелуи на его челюсти, пытается поймать его губы. О, это он обязательно, поцелует так, что у неё ноги подкосятся. Только позже. Сейчас его рот немного занят развращением племянницы.       — Я блядь свою страну на тебя оставлю, пока буду вести войну. На мою маленькую суку племянницу. На свою любимую девочку, — он давит пальцами, заставляя её напрячься, начать хватать воздух ртом, сдавливая его внутри. — На мою узенькую королеву.       Последний рывок, и она вновь сдавливает его, пульсируя и извиваясь на члене. Кусает собственный кулак, чтобы не орать на весь замок, и Эймонда смешит эта вовремя проснувшаяся стеснительность. Он продолжает врываться в неё, плевать, что она обмякла и сейчас буквально вонзается слабеющими пальцами в стену напротив, стараясь удержаться на ногах.       — Носи мой подарок с гордостью, любовь моя, — он вонзается так глубоко, что дыхание перекрывает, — А потом я вернусь и подарю Дорн нашей дочери. Преподнесу, блядь, на блюде. В зубах приволоку.       Последний рывок, и Эймонд видит усыпанное звёздами небо вместо потолка Красного Замка. Он может поклясться, так хорошо ему не было ни с кем и никогда. Удовольствие длится долго, непривычно сладко, вызывая приятную сонливость.       А ведь им ещё на пир идти.       Эймонд даёт мысленную клятву. Как только все предписанные этикетом обмены любезностями останутся исчерпаны, он отведёт Эйру в свои покои и продолжит. Разденет, поставит на колени и будет иметь так долго и нежно, что она плакать начнёт от счастья.       Она разворачивается к нему, маленькая и хрупкая, с пылающими щеками и влажными глазами. Хочется обнять, что Эймонд и делает, позволяя ей уткнуться в ложбинку между шеей и плечом. Она цепляется за него, боится отпустить. Неужели пережал?       — Сладенькая, ты как? — переходит на всеобщий.       — Всё хорошо, — врёт так поспешно, аж трогательно. — А ты действительно считаешь это правильным?       Ну вот. И кто тянул за язык? Нашёл, о чём поболтать во время ебли.       Эймонд осторожно отстраняет её и всматривается в глаза. Успокаивающе гладит щёку, пытаясь показать своё расположение. Он точно никогда не станет винить её. В конце концов, оба они убийцы родичей.       — Да, Эйра. Я нахожу безумно притягательным то обстоятельство, что ты не побоялась совершить убийство ради меня.       Аккуратные брови слегка приподнимаются, выражая удивление. Эймонд вдруг отмечает, что они у Эйры достаточно тёмные. Явно унаследованы от матери, такие изогнутые…       — Я про Гейль.       Вот теперь его очередь удивляться. Причём тут Гейль?       — Ты сказал, что собираешься подарить ей Дорн. Это правда? Или ты сказал это просто…       Эймонд сдерживает смешок. Да уж, романтические беседы после соития носят у них какой-то странный характер. С другой стороны, что ему, стихи начинать читать? Вряд ли Эйра оценит.       — Правда. Достойный подарок для моей маленькой принцессы.       Раз уж Чёрное Пламя, а потом и Железный Трон перейдут Рейгалю, а Тёмную Сестру он пообещал Хелейне… надо же и младшую дочку порадовать. Дорнийцы так гордятся тем, что ими правят мужчины и женщины наравне. Среброволосая принцесса, да ещё и с собственным драконом, придётся им по вкусу. Или спалит неугодных дотла, Эймонд возражать не станет.       — Спасибо, — тёплый поцелуй на щеке и рука, мягко обхватывающая его ладонь. — Нам пора идти?       Она смотрит на него, а Эймонд трепетно гладит нежные пальцы и понимает, что готов пойти за ней куда угодно. Хоть на пир, хоть в Седьмое Пекло. Лишь бы продолжала вот так смотреть. Лишь бы льнула к нему и позволяла любить себя. Лишь бы ждала его. Он ещё не успел отправиться в Дорн, а уже скучает по ней. По своей маленькой королеве. По своей маленькой любви.