Династия

      По тщательно выстроенному, не раз рассмотренному со всех сторон и одобренному Малым Советом плану Дорн должен был уже пасть и стать полноправной частью Семи Королевств, а Алиандра Мартелл валяться в ногах и умолять сохранить ей жизнь. Главным шагом на пути к победе была атака с моря, к которой их враг не был готов. Удар сухопутных войск должен был деморализовать дорнийскую армию и вынудить её рассредоточить войска. А решающий урон Эймонд собирался нанести с воздуха, спалив родовое гнездо Мартеллов дотла.       И что в итоге? Спустя практически сутки, как Эймонд должен был одержать сокрушительную победу, что прославит его в веках, ему приходится давиться сухим, раздражающим горло воздухом и собственной гордостью. Чувствовать себя оставленным в дураках оказалось делом непривычным и малоприятным. Но и отрицать очевидное смысла не было.       Его конница и пехота уже выдвинулись с Красных Гор, в то время как Дощачатый и Солнечное Копьё всё ещё оставались невредимыми. Стало быть, атаки с моря не произошло. Интересно, почему?       Неужто весь флот оказался потоплен в отсутствующем шторме? Или моряки подняли бунт, решив, что им не сдалась эта война, и предались разврату и пьянству в ближайшем порту? А может, командующей флотилией перешёл на сторону противника? Неужто Мартеллы сумели подкупить Адмирала Норво, пообещав ему золото в обмен на вечную славу гнусного предателя?       Как бы то ни было, но присутствие самого Эймонда в Дорне не осталось без внимания. Облетая местность на Вхагар, пусть и под покровом темноты, он не мог остаться незамеченным. Сколько времени понадобится Алиандре Мартелл чтобы понять, для чего в её краях оказался самый крупный в мире дракон? Как скоро она нанесёт ответный удар? И насколько она оказалась подготовленной к противостоянию с ним?       На губах Эймонда появляется горькая усмешка. Вот и всё. Его первое громкое поражение. А как известно, за первой проигранной битвой неизменно следует вторая и третья.       Мерзкий предатель не просто осмелился плюнуть Эймонду в спину, а воткнул нож в воспалённое, будто гнойная рана, тщеславие и как следует прокрутил клинок, уничтожая веру в собственную непобедимость. От этого желание жечь и крушить всё вокруг становится пуще прежнего. Ярость начинает застилать взор единственного глаза, напоминая Эймонду о том, насколько дурная кровь течёт в его венах. Он дракон. А драконы предательства не прощают. И не отступают даже в самые суровые часы.       Да и дадут ли ему теперь отступить? Мартеллы не стали бы просто так ждать, когда он окажется загнанным в ловушку. Наверняка, его войско скоро окружат и будут резать, как парных поросят. А ты лети, ваше величество, лети в свою Королевскую Гавань в объятия красавицы-жены. Пусть она утешит твоё раздавленное дорнийскими сапогами себялюбие. Пусть сделает вид, что ты не разочаровал её, превратившись из Неведомого в простого смертного.       — Ваша милость, — к нему подходит один из разведчиков, которых он отправил сегодня выведать обстановку, — армия Дорна наступает. У нас несколько часов до того, как они нападут.       Надо же. Эймонд рассчитывал на быструю победоносную войну. Взять Солнечное Копьё за несколько дней. Верно говорят: бойся собственных желаний. Они имеют привычку сбываться, правда не совсем так, как жаждет твоё сердце. Всего несколько часов, и его война будет окончена. Поражением. Даже если он уцелеет и вернётся в Королевскую Гавань, второго шанса уже не будет.       Эймонд достаёт кожаный бурдюк и делает глоток воды. Морщится, внезапно поняв, что сейчас ему нужно смочить не горло, а свой рассудок. Хотя зарекался брать в рот хоть каплю хмельных напитков перед битвой. Кажется, настало время менять привычки.       — У тебя есть вино? — обращается к разведчику.       — Ваше величество, вы запретили пить что-либо, туманящее рассудок, до победы. Под страхом казни.       Эймонд поднимает ставшую внезапно тяжёлой голову и окидывает стоящего перед ним солдата задумчивым взглядом. Не молод, но и не старик. С непримечательным и незапоминающимся лицом. Явно неоднократно битый судьбой и противником, судя по веренице мелких шрамов на руках. Одежда выдаёт в нём жителя Простора. Не рыцарь и не лорд. Так, простой вояка. Значит, можно отбросить придворный этикет, вспомнив простую речь походных лагерей из далёкой юности.       — Я тебя не об этом спросил. Вино есть?       Разведчик проницательно изучает сидящего перед ним короля Вестероса. Интересно, какова картина? Среброволосый и величественный государь, которому можно вверить жизнь? Или же отчаявшийся и пропитанный собственным цинизмом мужчина, подсчитывающий мизерные шансы на победу, что подобно песку ускользает сквозь пальцы?       На лице солдата появляется короткая, понимающая ухмылка. Он подходит к Эймонду и протягивает тому бурдюк с, предполагаемо, водой. Однако, если судить по хитрому прищуру глаз, там кое-что поинтереснее. Эх, раньше (например, этим утром) за такое и правда казнил бы на месте. А теперь, отбросив маломальскую осторожность, делает несколько крупных глотков.       Да уж, не арборское. Но и Пекло с ним. Главное, что на душе стало хоть немного не так паршиво. Благодарно кивнув, Эймонд возвращает солдату бурдюк. Тот, не растрачивая времени впустую, также к нему прикладывается. Причём с таким видом, что у незнающего человека даже сомнения не возникнет, что там исключительно вода.       Интересно, сколько солдат вот так же пьянствуют, наплевав на королевский указ и всевидящее око?       — Мы сегодня умрём?       Эймонд удивлён не только прямолинейностью вопроса, но и тем, насколько спокойно он задан. Будто разведчик погодой поинтересовался. Впрочем, едва ли жизнь простого солдата была наполнена счастьем и праздностью. Быть может, он верит, что после смерти его ждёт что-то лучшее.       А ведь самому Эймонду умирать сегодня необязательно. Он может сесть на Вхагар и улететь. И ведь никто не осудит. Эймонд Таргариен король, его жизнь куда ценнее всех этих воинов вместе взятых.       Эйгон на его месте так бы и сделал. Эйгон всегда был умнее.       «Признайся, братец, ты просто боишься забвения сильнее смерти», в моменты отчаянии старший брат приходит на помощь внутренним голосом, «Дело тут не в уме или благородстве. Просто в глубине души ты знаешь, что должен был погибнуть ещё тогда, над Божьим Оком. Помнишь тот бой? О, вот это было настоящее сражение! Такое точно увековечат в летописях. Представляешь, что было бы, погибни вы с дядей оба в тот день? Сколько песен бы сложили об Одноглазом Драконе, ушедшем в самом расцвете молодости и славы?».       «Погибни мы оба в тот день, братец, и я бы не продлил наш род. Слишком высокая цена победы».       «Велика потеря. Подумаешь, на Железный Трон взошёл бы выродок Рейниры. Я тебе напомню, что твой сын приходится ей племянником. Так что толку переливать из пустого в порожнее. Чёрные, зелёные… Всем было плевать, что у Рейниры между ног. Просто нам, как и нашей матери, хотелось власти».       «Пусть так. Но погибни я в тот день, не познал бы, каково это».       «Каково что? Протирать задницей Железный Трон?».       «Каково это любить её».       Эймонд возвращается из мысленной беседы с братцем прямиком в суровую реальность у подножья гор. Впереди пустыня и смерть. Позади слава, любовь и могущество. А подле него безымянный разведчик, чьего имени точно никто не запомнит. Жизни простых солдат не стоят чернил мейстеров. Они идут на смерть во имя тщеславия своего короля.       Он ведь обещал преподнести завоёванный слезами и кровью Дорн в подарок Гейль. И отправил тысячу людей сражаться за кусок земли и моря, от которого им не станет жить сытнее и проще. Ну, расскажут за кружкой дешёвого пойла о том, как бились бок о бок со своим королём и видели собственными глазами Вхагар. Потратят немногочисленные заработанные гроши на недорогую шлюху. И вернутся вновь вспахивать землю господ и таскать камни. Если выживут, разумеется.       Так какое право имеет он, их государь, сидеть здесь и со всей серьёзностью обдумывать оставить их подыхать в одиночестве, на чужой земле, куда притащил их в угоду собственной гордыне? Ведь дорнийцы ни за что не позволят этим людям отступить. Предадут клинку, и будут правы, отстаивая свои земли и свою свободу.       — Рановато ты сдался, солдат, — Эймонд возвращает себе хладнокровие, поднимаясь во весь рост и кладя руку на гарду меча. — Подобные речи можно счесть государственной изменой. Так что советую вспомнить, что у тебя в штанах находятся яйца, и готовиться к битве. Сегодня нам предстоит убить много дорнийских выродков.       Быть может, это чистое безумие. Но как там говорится? Когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету? Эймонд предпочтёт прослыть скорее безумцем, нежели трусом, сбежавшим с поля боя, поджав хвост, при виде песчаных змей.

***

      Ветер треплет выбившиеся пряди волос, которые так и не получилось собрать кожаным ремешком. Торон нервно убирает их с лица, чтобы не мешали обзору, и щурится, оглядывая десятки кораблей вокруг. Они стоят в море уже целую седмицу, а приказа наступать на Дощатый до сих пор не было.       Лорду Жнецу Железных Островов хорошо известно, что король уже прибыл в Дорн и находится в военном лагере у подножья Красных Гор. Стало быть, пора наступать. Ударить с моря по Дорну, сжечь порт и предать вражеских солдат клинку, чтобы король Эймонд смог нанести сокрушительный удар на Вхагар с воздуха.       Сердце юного кракена рвётся в бой, доказать, что он способен получить желаемое не сея урожай и не оставляя своего золота в чужих кошельках, заплатив железом. Как было заведено на его родине с самого начала и как будет и впредь.       Торону хорошо известно, что ему не заполучить славы своего отца. Его судьба навеки оставаться бледной тенью Красного Кракена. Однако сегодня Утонувший Бог улыбнулся ему. Дал возможность не только принять участие в легендарной войне, которая объединит все Семь Королевств, но и смыть со своего дома пятно позора. Которое они получили, собственно говоря, благодаря его легендарнейшему отцу.       Эх, повезло Дальтону сдохнуть до того, как клинок Эймонда Неведомого пронзил бы его. Может, та спятившая наложница тут и вовсе не причём? Может быть, отец просто вовремя покончил с собой, дабы не испытывать на себе гнева драконьего короля? Едва ли Эймонд даровал бы ему быструю смерть.       Как бы то ни было, Торону хочется поскорее закончить с этим вынужденным бездействием и перейти в наступление. Даже если впереди смерть. Его жена успела понести, так что повода для волнения нет. Мейстеры говорят, будет мальчик. А ежели Ланнистерша разродится девчонкой, так это уже будет не проблема Торона. Пусть родичи сами решают, кому править Железными Островами: его дочери или одному из многочисленных дядюшек и кузенов. Да пусть хоть сожгут Пайк к чертям собачьим, ежели Торон свой долг выполнит и вернёт дому Грейджоев былую славу!       — Милорд, — моряк, отправленный им к Норво с целью разузнать о планах, возвращается явно удручённым, — я поговорил с Адмиралом, как вы и велели.       — И смеешь отнимать моё время, отчитавшись, что выполнил мой приказ? Словно у тебя был иной выбор! Докладывай, как обстоят дела, не то вырву тебе язык и скормлю рыбам.       Торон вовсе не злится, нет. Просто жители Железных Островов понимают лишь один язык, язык силы. Дашь слабину, и тут же отправишься в лучшем случае на дно морское. А в худшем уткнут смазливым лицом в палубу и отымеют всей командой. Это, кстати, было первым, что пообещали ещё совсем юному Торону Грейджою, когда он получил в пользование свой первый корабль!       Матрос, услышав явное предупреждение о своей дальнейшей участи, тут же собирается и начинает изъясняться коротко и по делу:       — Адмирал Норво велел нам отступить в сторону пролива Редвинов.       Торону хочется надеяться, что это шутка такая. Какого Пекла они сперва шли сюда, а после стояли столько дней в ожидании битвы? Чтобы развернуть корабли обратно неведомо зачем?!       — А чего не прямиком на Железные Острова? Около Дорнийской Пустыни от наших кораблей не будет никакого проку. Чем нам там заниматься, сражаться с песком и крабами?       — Простите, милорд, — безымянный матрос, имени которого Торон даже спрашивать не собирается, не то, что запоминать, виновато опускает голову, — но Адмирал Норво отдал приказ минуть Дорнийскую Пустыню и следовать прямиком до острова Тарт.       Ему остаётся лишь хмурится в недоумении. Тарт?! Тут только два вопроса. На хрена и, самое главное, зачем. Дорога туда займёт двое суток, да и то при благоприятной погоде. Когда их корабли понадобятся здесь, подле Дощатого, они не успеют прийти обратно. Нет, здесь явно что-то нечисто. Либо новая стратегия, либо…       — Что с остальным флотом?       — Я не могу знать, ми…       Договорить безымянный матрос не успевает, потому что челюсть его встречается с пусть и не особо тяжёлым, но зато вооружённым кастетом, кулаком Торона Грейджоя. Одним ударом лорд Пайка отправляет нерадивого подчинённого лежать у своих ног, где этому выблядку и место.       — Чтобы я больше этого девичьего лепета не слышал! Знать он не может! Не можешь знать, так потрудись хотя бы подумать. Неужто ты ослеп и не заметил, как часть кораблей уже покинула флотилию?       — Вы совершенно правы, милорд. Адмирал Норво дал команду отступать не только вам, но другим судам. Но кто я такой, чтобы требовать отчёт у Адмирала?       — Ты служишь мне, а не Адмиралу Норво! Прикажу, не только требовать отчёт будешь, а вспорешь ему брюхо ложкой. Ты успел рассмотреть, чьи именно суда покинули залив?       — Да, мой лорд, — надо же, аж соображать начал! — То были суда леди Рейны.       Знакомое имя отзывается музыкой в сердце и теплотой в чреслах. Торон хорошо помнит эту женщину. Красивую, будто сон, и искусительную, как лучшая из шлюх. Ночами он представлял её в своей постели, беря свою жену снова и снова. А днём мог лишь позволить себе тёплую улыбку тайком от чужих взглядов.       Будь Торон поэтом, он бы сложил самые красивые стихи, воспевающие красоту пурпурных глаз леди Рейны и золотисто-серебряное полотно её волос. Но он оставался сыном Железных Островов, которому чужда поэзия, зато хорошо знакома сталь. Если и уж признаваться такой женщине в любви, то преподнося сердце поверженных врагов на золотом блюде.       В голове всплывают сказанные когда-то ей слова: «Просто помните, что я ваш друг. Особенно в час, когда от вас будет зависеть будущее вашего народа. Не сомневайтесь, Рейна Таргариен всегда придёт вам на помощь».       Ну что ж, этот час настал.       Корабли леди Рейны были высланы прочь адмиралом Норво. Неужто он решил бросить тень на кузину короля? Или же Леди Дрифтмарка оказалась в беде, и ей понадобился её флот? И как теперь поступить самому Торон в час, когда будущее железнорождённых зависит от его решения?       Странно, что приказ отступать был дан тихо, без огласки. Как будто бы без ведома короля Эймонда. Мог ли Лорд Адмирал предать своего правителя? Вполне. Иначе зачем же ещё отдавать такой странный приказ, уводить корабли как можно дальше от места предполагаемых боевых действий?       Если Торон послушает, никто не обвинит его в предательстве. Кроме собственного отражения в зеркале. А если решится пойти наперекор Адмиралу Норво, то, вероятнее всего, погибнет. На лице мелькает ухмылка. Выбор и правда жалкий.       Пережив в душе бурю, способную потопить весь королевский флот, Торон сохранил внешнее самообладание и хладнокровие. Он велит собрать свою команду на палубе и приказывает всем капитанам явиться к нему, чтобы выслушать его решение.       Окидывая взглядом людей, вверивших ему свои судьбы, Торон не испытывает ни страха, волнения, ни пьянящего чувства собственной избранности. Он просто выполняет свой долг. Даже если это означает повести команду на верную гибель. В конце концов, то, что мертво, умереть не может.       После сокрушения Железных Островов от жаркого пламени Вхагар десять лет назад им оставалось лишь медленно умирать, теряя былое величие. Чтобы выжить, пришлось ловить втрое больше рыбы и взять в руки плуг. Постепенно из суровых, закалённых войной моряков, они превращались в безликих, слабых людей, чей долг служить королю и пытаться при этом не сдохнуть от голода.       Железные Острова порождали сильных людей. Потому что ничего другого в этих местах издавна не водилось. Ни золотых шахт, ни богатого урожая, ни густых лесов, в которых водится дичь, ни виноградников для производства собственного вина. Приходилось строить суда и выходить в море, добывая там добро и платя за него железную цену. А когда их лишили права строить корабли, то обрекли на медленную гибель и забвение.       Так что же хуже: умереть, пропитавшись кровью врагов и морской солью, или же волочить жалкое существование, которое и жизнью то назвать нельзя? Торон свой выбор сделал. Теперь он сделает его и за остальных. Не потому, что верит в собственную правоту, а потому что может.       — Адмирал Норво велел нам отступать. Вот только я подчиняюсь не ему. А королю Эймонду Таргариену. А вы, в свою очередь, подчиняетесь мне, — он не тратит бесчисленные слова, говорит лишь те из них, которые действительно имеют значение, — так что, если вы действительно мужчины, а не ссыкливые бабы, приготовьтесь атаковать город Дощатый. И не смейте умирать, не прихватив жизни по меньшей мере трёх смуглолицых ублюдков.       Торон Грейджой погиб летом 142 года от З.Э. в возрасте пятнадцати лет в битве за город Дощатый, близ Солнечного Копья.       Когда молодой лорд приказал железнорождённым сражаться против дорнийцев, они сперва опешили. Ведь приказа короля наступать не было. Однако юный Лорд Жнец проявил несгибаемую силу воли и жёсткость, достойную своего отца. Первому, кто усомнился в его решении, он лично вскрыл горло. Больше неповиновения в рядах железнорождённых не было.       Молодой лорд сражался в авангарде и по слухам унёс немало жизней. Пусть Торон и близко не приблизился к славе своего легендарного отца, Дальтона Грейджоя по прозвищу Красный Кракен, он сумел вернуть своим людям утерянную честь и доказать, что слово Грейджоя крепко.       Практически все его воины погибли в тот день, незадолго до того, как тень Вхагар накрыла Дощатый, оповещая всех, что Эймонд Таргариен прибыл на помощь своим верноподданным.       Увы, в тот день король опоздал.       Именно время, которое понадобилось бы воронам для перелёта и доставки вестей из Королевской Гавани, стало решающим фактором в военной кампании Визериса Таргариена. Именно время спасло армию Дорна в тот день от поражения. Именно оно стоило тысячи жизней славным мужам Вестероса. В число которых вошёл и Торон Грейджой.       Несмотря на юный возраст, Лорд Пайка успел оставить наследника. Его жена Тишара из дома Ланнистеров была беременна на момент битвы. Спустя несколько месяцев она разродилась, явив на свет …       Торон всю жизнь оставался в тени своего отца. А умирая, завидовал его участи. Дальтон Греджой покинул этот мир быстро, разомлев после сладостной ночи в объятиях прекрасной женщины, во сне. А вот Торона ожидала агония.       Его живот был истыкан вражескими клинками вдоль и поперёк. Кажется внутренности нарезаны так мелко, что сгодились бы в качестве угощения Утонувшему Богу. То, что мертво, умереть не может. Но отчего тогда так тяжко даются последние глотки воздуха? Отчего ему сейчас так больно и холодно, здесь, на остывающем песке, пропитанном кровью, вдали от своего дома?       Торон Греджой умирал достойно. Он прожил мало лет, познал мало дев, вкусил мало вин и унёс за собой позорно мало врагов. Однако он оставался храбр до последнего. И пусть язык отсохнет у того, кто рискнёт назвать его мальчиком или трусом.       Он успевает рассмотреть Вхагар, что закрыла собой темнеющее небо. Значит, всё это было не зря. Жаль только, Торон не успеет увидеть победы короля Эймонда и сказать ему, что исполнил свой долг. Он был бы не прочь разделить триумф со своим государем. Возможно, тот бы вновь одобрительно взглянул на него или хлопнул по плечу. «Ты молодчина, Грейджой».       Но всего этого не произойдёт. Он просто умрёт, сгорая от невыносимых мучений, на холодном и мокром песке.       Перед своей смертью лорд Торон Грейджой видит прекрасные глаза Рейны Таргариен и покидает этот мир счастливейшим из мужей.

***

      Вхагар сумела склонить чашу весов в его пользу во время Битвы у Красных Гор. Пусть и с огромными потерями. Увы, Эймонд так и не смог спасти большую часть своих воинов, лишь жалкую горстку людей, которые сейчас направляются домой через горный хребет. Дорнийцы сражались на своей земле, где у них было преимущество.       Когда вражеская армия подступила, он был готов. Вхагар жгла противников неистовым пламенем. Только Эймонд не учёл, что часть войска Мартеллов скрывались в горах, и в решающий миг накинулась на его солдат со всех сторон, будто оползень. Что ж, ещё один урок, который ему стоило усвоить: дорнийцы не ведут открытых сражений.       Потеря большей части пехоты и конницы стала не единственным серьёзным уроном. Эймонд привык полагаться на мощь Вхагар. Как же, самый крупный из ныне живущих драконов! Вот только он упустил из виду одну простую истину. Чем больше цель, тем легче в неё попасть.       Это во время Танца Драконов его зверь обеспечил зелёным преимущество. Теперь пришлось сражаться против оружия, что некогда сокрушило саму Мераксес. И когда одна из выпущенных стрел пронзила ногу Вхагар, драконица обезумела от боли. На какой-то миг Эймонд утратил контроль над ней. И тогда уже второй выстрел из скорпиона сумел пусть и вскользь, но ранить Вхагар в правое крыло.       Он и сам не понял, как заставил её и себя продолжить сражение. Не скрылся в горах, а направил свою боль и ярость на копошащихся внизу противников. Опустился так низко, что лишил дорнийцев возможности навести прицел, и жёг их, наслаждаясь музыкой предсмертной агонии.       Жаль только, во время такого сражения не было возможности использовать силу драконов и не задеть своих же людей.       К вечеру, когда начало смеркаться, воздух пах кровью, гарью и палёной плотью. И Эймонд вдыхал этот запах, стоя посреди горного хребта, положа длань на чешуйчатую морду Вхагар и шепча ей самые нежные слова, которые только можно сказать столь великому и грозному зверю: «Ты справилась. Ты вновь совершила для меня невозможное. Спасибо тебе».       В ответ она лишь могла жалостливо хрипеть от боли и усталости. И Эймонд неожиданно понял, что Вхагар умирает. Не от полученных ран, а от прожитых лет и усталости. В этой битве она отдала ему всю себя. Сражалась, несмотря на боль от полученных ран и потерянной крови. Не жалела себя.       Во имя чего сражаются драконы?       Неужто во имя завоеваний? На что они им? Драконы рождены, чтобы летать в небе, а не править мелкими людишками на земле. Так во имя чего, Семеро, Вхагар столько раз отдавала себя?!       Легендарная драконица королевы Висеньи. Неужто она расправляла крылья ради завоевания Семи Королевств? Неужто ей было плохо на Драконьем камне?       А когда Эймонд направлял её против её же сородичей, во имя чего она рвала их на части, вонзая когти и клыки в чужую плоть? Почему позволила какому-то человеку подчинить себя и обратила божественную силу против себе подобных? Получала рваные раны, наносила их сама, убивала и была готова погибнуть… Ради человека?! Ради тщеславия среброволосых наследников давным–давно сгинувшей Валирии?       «А ради чего сражаешься ты, Эймонд? Что заставило тебя покинуть Красный Замок, в котором каждый склонял пред тобой голову, оставить свою прекрасную жену, что так покорно раздвигала для тебя ноги, и полететь завоёвывать чужие земли? Неужто так нужен был песок под ногами? Или мысль, что кто-то отказался склонить пред тобою колени, не даёт спокойно спать по ночам?».       Губы трогает нежная улыбка. Такую он берёг для Хелейны. А ещё — для Эйры. Но почему-то никогда не дарил её Вхагар. А ведь она сделала для него больше всех остальных женщин. Именно ей он обязан своей короной и славой. Кем бы он оставался без неё? Принцем, слишком далеко стоящим в очереди на Железный Трон, никому ненужным и неинтересным, нелюбимым отцом и презираемым племянниками.       Он стал Эймондом Неведомым именно в ту ночь, когда вопреки судьбе покорил самого крупного в мире дракона. Точно не ради того, чтобы умереть в своей постели в глубокой старости, зачахнув от съедающих тело болячек. Он сам это выбрал. И не осмелится сейчас пойти на попятную.       Прижавшись лбом к морде Вхагар, Эймонд понимает, что, даже осилив обратную дорогу, его драконица обречена умереть. Чувствует это как никогда отчётливо. Ощущает в полной мере ту связь меж драконом и всадником, о которой слышал много лет назад от Рейниры. И не может взять в толк, как его племянница сумела справиться с потерей своего зверя в столь юном возрасте.       «Как же, должно быть, разрывалось твоё сердце в тот день, моя девочка. Тогда я не понимал этого. Прости меня. За всё прости. Мне следовало любить тебя втрое сильнее».       А потом он вновь обращается к Вхагар:       — Я знаю, что ты устала. Обещаю, это в последний раз.       Она вторит ему утробным рычанием, что подобно грому. Однако Эймонд слышит в этом звуке лишь безграничную преданность. И готовность навеки остаться здесь, посреди дорнийских гор и песка, вместе с ним.       — Давай сделаем это вместе. Ты и я, — он чувствует, как слёзы катятся по лицу, и ему не стыдно за это. Плакать, оказывается, так просто. — Я знаю, ты бы не хотела, чтобы это случилось где-нибудь в Драконьем Логове. Только не с тобой, моя Вхагар. Только не так.       Он в последний раз взбирается на неё. И направляет в сторону Дощатого. Даже если его предали, Эймонд не станет отступать. Покажет им, какого это, сражаться до самого конца. Пусть это станет его последним полётом на Вхагар, оно того стоит. Прожить такую жизнь, как у него, одержать столько побед и лишь одно поражение, и встретить смерть, как драконий всадник, вместе со своим зверем. До самого конца, вместе.       «Прости меня, Эйра», он знает, она поймёт.       Какого же его удивление, когда он находит порт близ Дощатого залитым кровью и усыпанным телами. Слишком высоко, чтобы понять, кто же всё-таки решился биться за него. Эймонд не питает иллюзий, что его опасения оказались напрасными. Нет, флот во главе с Норво предал его. Но нашлись и те, кто последовал его воле до конца.       «Жаль, мне не посчастливиться узнать, кем был тот смельчак, что повёл людей сражаться. Но он точно был человеком отважным и благородным. Ну или просто сумасшедшим кретином, прямо как я».       В Дощатом ему делать нечего, и Эймонд направляет Вхагар прямиком в змеиную пасть. В Солнечное Копьё.       Разгневанный предательством король Эймонд Неведомый направил своего дракона в Солнечное Копьё. Уповал ли он на удачу или думал, что дорнийцы ослаблены предыдущими сражениями, до сих пор неясно. Ничто не мешало Эймонду вернуться в Королевскую Гавань и остановить Чёрное Наследие. Но он сделал иной выбор.       Быть может, к тому моменту, когда Вхагар обрушила пламя на Солнечное Копьё, разум короля был уже утрачен. Ведь всем известно, что безумие свойственно Таргариенам не меньше, чем величие. Эймонд Неведомый обладал в полной мере и тем, и другим.       Ту битву назвали Дорнийской Агонией. Никогда ещё пламя Вхагар не пылало так ярко. Была глубокая ночь, но из-за пожаров, охвативших Столицу Дорна, стало светло, будто в предрассветный час. Мартеллы понесли огромные потери. Пусть им и удалось отстоять в очередной раз свою независимость, их сухопутные войска поредели более, чем на треть. И это в условиях безоговорочного поражения короля Эймонда! Какая судьба была бы уготована Дорну, если бы государю удалось совершить задуманное?       Верхом на Вхагар Эймонд Таргариен практически сравнял Солнечное Копьё с землёй. В какой-то миг чаша весов едва не склонилась в его пользу, но очередная стрела, попавшая во Вхагар, переломила ход Дорнийской Агонии.       Раненая, но всё ещё живая и полная ярости драконица приземлилась, продолжая поливать наступающих на неё воинов огнём…       Сидеть верхом на Вхагар, пока на неё со всех сторон неслись вооружённые солдаты и летели стрелы, было бы ничем иным, как трусостью. Эймонду ухмыльнулся и положил ладонь на Чёрное Пламя. Взял всё–таки с собой, не удержался. Думал продержаться большую часть времени в воздухе, где клинок без надобности. А вон оно как повернулось.       Что ж, если это его последний бой, то грех не воспользоваться случаем покрасоваться. Эйра бы точно оценила.       Эймонд выбирается из седла и спускается вниз, в самое Пекло, по верёвочной лестнице. Воздух вокруг него горячий из-за пламени Вхагар, дышать тяжело настолько, что кажется будто его лёгкие обжигает. Плевать, он дракон, от крови Древней Валирии, у него нет права на слабость.       Ступив ногами на землю, Эймонд поражается тому, как его стопы тотчас же вязнут в песке. Положение неудобное и непривычное. Биться будет непросто. Ничего, так даже интереснее, азарт присущ королю.       Взвесив Чёрное Пламя в руке, он принимает боевую позицию и готовиться встречать своего противника. Сегодня им станет не безликий дорниец или же наёмник, сегодня Эймонду предстоит сразиться с целым Дорном. Доказать, что даже один единственный Таргариен несёт смертельную угрозу тому, кто откажется склонить перед ним голову.       Стоя подле Вхагар, Эймонд чувствует опьяняющее его счастье. Кровь разгоняется по венам, закипает, заставляя голову хмелеть в предвкушении доброй битвы. Он был рождён для этого. Ни скучные заседания Малого Совета, разбавляемые препирательствами лордов, ни красота Красного Замка, ни даже столь желанный когда-то Железный Трон не смогли вытеснить из его сердца любовь к сражениям. Когда есть лишь ты и твой враг. Жизнь и смерть.       Как бы ни были сладки и желанны объятия Эйры Таргариен, даже они не смогли удержать его от жажды очередной победы. Эймонд не превратится в жалкое подобие своего отца, что встретил погибель полуразложившимся трупом и всячески избегал любого конфликта, будь то война или же семейный раздор. Визерис был жалок. Эймонд не собирается повторять его судьбу. Он покинет этот мир как должно драконьему всаднику, подле своего зверя. Пока его рука всё ещё в состоянии держать меч, а член доставить удовольствие женщине. Он умрёт мужчиной, а не дряхлым стариком, покоящимся в мягкой постели в окружении воспоминаний о днях былого величия.       Вхагар уже исчерпала свои силы, но продолжает стараться. Не в силах поддерживать мощь своего пламени, она принимается рвать нападающих зубами, бьёт их наотмашь своим гигантским хвостом. И Эймонд больше не может себе позволить выжидать, таясь за её крылом.       Он бросается вперёд, пока охвативший всё вокруг огонь отражается в гранях его сапфира. Сейчас он как никогда чувствует себя Неведомым. Этой ночью он действительно ближе к богам, чем к людям.       Дорнийцы славились своими копейщиками. И не зря. Впервые за много лет противники заставляют Эймонда серьёзно маневрировать, вспоминая давно забытые уроки Кристона Коля. Он уклоняется влево от целящегося в сердце наконечника, тут же ныряя вниз и перерубая ноги нападающего. Тот с воплем заваливается на песок, орошая его кровью.       Один противник падает на землю, но подле Эймонда уже двое. Приходится уворачиваться, кружить, стремясь зайти за спину и нанести удар. Это только на турнирах и в песнях существуют нелепые правила сражаться лицом к лицу, один на один. На войне все средства хороши.       Стоит отдать им должное: его не пытаются достать стрелой, предпочитая вступить в ближний бой. Желают заполучить славу цареубийцы? Напрасно, простому солдату не позволят щеголять подобным чином. Кто бы ни прикончил Эймонда сегодня, в летописях этот подвиг присвоят одному из знатным дорнийских воинов. А быть может, даже самому принцу Кворену.       Впрочем, нельзя отметать и более печального исхода. Алиандра Мартелл могла отдать приказ взять его живым. Быть пленником дорнийцев — участь куда более унизительная, нежели погибнуть от их ядовитых клинков.       Вхагар ревёт за его спиной, и Эймонд вторит ей, кидаясь в гущу сражения, будто смертоносный ураган. Чёрное Пламя сверкает в его руках, каждым взмахом убивая и калеча. Странно, что сам король не испытывает сейчас ни усталости, ни боли. Неужто среди искусных воинов Дорна не нашлось того, кто сумел бы зацепить его?       Сердце заходится в бешеном ритме, когда он слышит звук пролетевшей мимо стрелы. Предназначенной не для него, а для той, что сейчас за спиной. Сколько ещё боли суждено испытать Вхагар, прежде чем она покинет этот мир? Судя по её хрипу и их рвущейся связи, не так уж и много.       Эймонд боится оборачиваться. Потому что куда страшнее смерти узреть, что у тебя отняли крылья. Не так он хотел покинуть этот мир. Значит, теперь и его время на исходе. Перед тем, как вновь броситься в бесконечный водоворот смерти, утопая в крови и хрипах, он улыбается.       Последними словами, что сорвались с уст короля Эймонда Неведомого в ту ночь, были:       — Эйра, я люблю тебя.