Перстень с рубином

      На автобус успел. Но лучше бы пропустил! Народу было мало, вечер субботы, в город уже особо никто не стремился. Могла бы и переночевать оставить. Могла бы и сама сантехника вызвать. Могла бы и до завтра подождать. С утра на работу, потом по частным вызовам, потом в давке за город, потом обратно…       Жан поежился. Пальто тонковато для мартовской погоды, да и ботинки не сказать, что подходящие. Простуда не грозит, но холод неприятен… Надо было зимнее надеть, но оно такое уродливое! Хорошо бы дубленку достать.       Автобус трясло и вело на раздолбанной зимней дороге, свет то гас, то зажигался снова, в салон заносило дизельный выхлоп. Редкие фонари подсвечивали одинокие остановки посреди полей и перелесков, а потом — бесконечные, забрызганные грязью заборы пригородных промзон.       На очередной остановке в автобус забралась компашка подвыпивших… ну, назвать их «работягами» было бы польстить. Какого черта…       Жан уныло прислушивался к их громким пьяным разговорам, переходящим в брань. Одна из пожилых пассажирок сделала им замечание, тоже, мягко говоря, не в корректной форме, те, казалось, только этого и ждали, и скандал набирал обороты.       Жан обернулся. Как там, до драки-то не дойдет? Иллюзий по поводу хрупкости и нужды в защите советской женщины он уже давно не строил, но рукоприкладство это всё-таки чересчур… Мужики… Ну, один мелкий, второй так себе, рыхловат, обычный самый, отяжелевший от выпитого, глазки соловые, а вот этот вот нехороший такой, поджарый, хищный…       Жан встал, подошел к кабине водителя. Постучал тому в стекло. Коротко переговорил с ним. Автобус сбросил скорость, а вскоре и вовсе остановился, раскрыв двери. Заборы, заборы, сугробы… — Эй, ты, шляпа! — На выход, мужики. Жан без лишних слов хватанул за грудки хищника, добавив силы, выдернул с сидения, поволок… Тот и впрямь оказался не дурак подраться, был бы человеком, не поздоровилось бы, но когда у тебя нечеловеческие сила и реакция, когда ты не слишком точным ударом ломаешь колено, когда одним движением можешь вырвать поручень… все это превращается в фарс. Глупый, кровавый, позорный фарс.       Женщины подняли крик, и орали теперь уже на него, водитель вошел через переднюю дверь…       Жан выкинул второго, тот оказался вообще пареньком лет восемнадцати, может, даже меньше. А вот третьего, рыхлого и осоловевшего, упустил, а у того была заточка, и ухитрился же, с внезапной прытью метнулся и воткнул… В почку, между прочим, попал.       Жан обернулся и зарычал, схватил его и потянул к выходу. Кто-то — кажется, водитель? Нет, одна из женщин! — вытолкнул их обоих из задней двери автобуса. Водитель споро выскочил спереди, метнулся в кабину, двери захлопнулись, автобус уехал.       Уже возясь в придорожной грязи, Жан отходил всех троих оторванным поручнем, а потом и прикусил всех по очереди, не до смерти, просто надо было подкрепиться, нож в почке это не такая уж и мелочь, между прочим! Да еще и пешком в город топать.       Пальто запороли, суки… Шляпа тоже на выброс. Дипломат! Вашу мать… в автобусе остался.       В милицию вызвали почти спустя месяц, когда Жан о случившемся безобразии вспоминал уже только из-за испорченного пальто: до конца весны пришлось ходить в зимнем. А между прочим, уже потеплело!       Ни, гм, пострадавшие, ни свидетели его толком не запомнили, на что Жан и рассчитывал, но в дипломате, помимо склянок из-под крови лежал журнал, и не абы какой, а старый номер Lancet как раз таки с обзором по комбустиологии (тот самый, на основе которого Жан еще осенью написал отличный доклад на конференцию…). И всё бы ничего, если бы водитель-жучара, прихвативший дипломат, не попытался пристроить журнальчик букинисту — иностранный же! — а тот отдал журнал знакомой библиотекарше, которая знала Жана, и решила, что тот наверняка выкупит такую полезную вещь… Библиотекаршу уже давно выслеживали, она перепечатывала книги, Жан у нее брал кое-что почитать, а время от времени они еще и спали, Жан аккурат заглянул к ней за журналом, а там уже готовились к обыску, и он забрал печатную машинку, спрятать где-нибудь, а журнал забыл… И вот журнал всплыл, девочку спросили, для кого и откуда, та указала на водителя, и все еще могло бы обойтись, потому как зависшим делом о драке вяло занималась транспортная милиция, а «старшие братья» никогда с ментами особо не делились, и если б водитель придержал язык, и сказал, что дипломат нашел на помойке, вообще бы никто и ничего…       Так этот дурак мало того, что им как на духу во всем признался, так еще и к следователю побежал, и тому рассказал.       Насчет машинки печатной, само собой, пригласили в Контору. Отбрехался, соврал, что давал свою попользоваться, и вот как раз таки зашел забрать, и предоставил на пробой. Шрифт, само собой, не совпал, машинку забрали, что было обидно, но ничего. Была еще одна, на работе, а та, что надо, лежала себе в больничном подвале. Пусть поищут, если вдруг захотят, там сам черт ногу сломит.       В ментовку сходил, объяснил, что да, был конфликт, выкинул пьянь из автобуса, а когда уходил, они промеж собой на обочине дрались. Благо все оказались живы и в целом здоровы. И нет, больше никого не было, и ножом в него никто не тыкал, вот, посмотрите сами, никаких шрамов. Ну да, поручень оторвал, так он на соплях болтался! Привинчен был на одном болте ржавом, случайно оторвался, можно сказать! Нет, никого им не бил, но бросил его там, рядом. Друг друга и отходили, небось. До города доехал на попутке, грузовик какой-то, дальнобой, какой именно — не помню. Ни марки, ни водителя. Извините. Нет, никого больше не запомнил.       Само собой, довольно быстро все дошло до Хранителей. Когда Бредихин позвонил, дед завибрировал, еле с работы дождался, на крыльце встречал… — Жанчик, поезжай быстрее! Оставь, оставь, сам поставлю… Ты чего такое натворил опять?! — Дед, всё хорошо… В автобусе подрался, уже месяц как… Помнишь, пальто порвал? Ничего особенного, все живы, бытовая склока… Даже и не знаю, чего они вдруг всполошились? Мало ли, кто за гаражами подерется, что же, на каждый такой случай Хранителей беспокоить?.. — Жан спешно выгружал кровь в холодильник, пока дед натягивал на него обратно пресловутое зимнее пальто. — Оставь, дед, я в пиджаке пойду! Уже день, солнце вовсю, тепло! — А обратно-то, Жанчик. А уж коли оставят там?! Ох, вот ведь мне на старости лет беда, передачки-то тебе носить! А может, и вообще… того, — дед Слава провел себе ладонью по горлу. — Да хоть бы и того, давно уже не боюсь, — оскалился Жан, — без мороки бы только, сил уже нет всю эту… суету паршивую терпеть! — Ты мне это брось! Брось! А дед что, с голоду помирай?! — Аннушка прокормит. Хватит прибедняться.       Семён Бредихин орал, как потерпевший. Весь раскраснелся, рожа кровью налилась… Что за новая начальственная манера такая пошла, чуть что, так в крик… — Семён Константинович, вы бы тон сбавили, — посоветовал Жан со скучающим видом, хотя внутри все… нет, не кипело. Увы. Сжималось от злого уныния… Аж губы побледнели. Был бы человеком, у самого бы давно удар случился, только ишемический. Так всё это… надоело. — Здоровью своему драгоценному повредите, удар хватит, а у вас внучка еще маленькая… Сколько Ирине, двенадцать? — Четырнадцать, — Бредихин перевел дух, посмотрел на себя в витрину книжного шкафа, где красовалось полное собрание сочинений Ильича. Цвет лица у него был аккурат в тон кумачовой обложки. — Что случилось-то такое, чтобы в ажитацию впадать? Утомившиеся пролетарии подрались в автобусе с каким-то типом? Ну так и что? — А то что свидетели! — Что свидетели? Что они там запомнили? Ночь, свет мигает, всё быстро случилось… Вывалились хулиганы из салона, и всё тут. Ничего не было, сами виноваты. — Видели, как в тебя нож воткнули! — Мы с вами, Семён Константинович, на брудершафт не пили, это вы с Кривичем в десны целуетесь, прошу не путать. Никто ничего не втыкал. Все целы. Никаких претензий. — Один из этих, Федор Зеленцов*, все видел и все запомнил! И как в тебя заточку воткнули, и как ты их кровь потом пил! — Ему привиделось. Как это обычно бывает в столь драматичной ситуации… Семён Бредихин снова начал орать. Жан со скучающим видом отворачивался, глядел в окно… Хранитель, разъярив сам себя, как хлещущий по бокам хвостом кот, в какой-то момент аж развернул его голову к себе…       Жан перехватил его руку, сжал — и отпустил. — Под топор… Под топор пойдешь! — Хоть сию минуту. Потом только не забудьте хороший отчет написать. Правильный. Очень рекомендую. А то в Москве найдутся те, кто с большим вниманием его прочитают, — процедил Жан, подходя к Бредихину вплотную. — Приучил вас Кривич только перед самими собой отчитываться, да времена нынче другие. Есть и на вас теперь… Сторожа. — Ты мне своими… своими… московитами не грози! — выкрикнул Бредихин. Брыли у него тряслись, на губах повисла слюна, толстая шея побагровела. — Я Смоленск держу и держать буду! — Ты? — усмехнулся Жан. — Кривич его держит. А ты так… Однодневка. Э, э, э! Побагровевший Семён пошатнулся. — Говорил же, удар будет… — скривился Жан. — Сгорите вы на работе, Семён Константинович, — издевательски добавил он. Отнес Бредихина на диван в комнату отдыха, где, между прочим, до сих пор пахло чьими-то очень неплохими духами, и это были явно не те, что использовала мадам Бредихина, и вызвал «Скорую» прямо из кабинета.       К счастью, накрыла Хранителя всего лишь транзиторная ишемическая атака, и через полчаса и речь, и зрение, и координация движений восстановились, Семён отправился поправлять здоровье и подбирать гипотензивную терапию в Кисловодск, а дело вроде как замяли для ясности…       Ну, не в первый раз, не в последний. — А все почему? — вопрошал дед Слава, шаркая по дому, — все из-за графини твоей!       И всё же, несмотря ни на что, праздник должен был состояться. Неожиданно легко решился вопрос места: Максимилиан уезжал на все лето к морю, и позволил воспользоваться своими шикарными хоромами: к июлю все работы в его мастерских должны были остановиться. Потрясающая удача! Прекрасный дом, уединенный, со всеми удобствами! Немного тесноват… но и нас ведь совсем немного! Гостевую спальню отдать Аглае с Генрихом, свой кабинет и спальню Максимилиан запер на ключ, но это не беда, Кривич и Аннушка вполне смогут разместиться внизу, раскладушку надо заранее привезти, и останется целая мастерская!       Миллионом алых роз следовало озаботиться заранее, и Жан изрядно поездил по области, по тихим, но предприимчивым садоводам, и в конце концов нашел одну полуколхозную оранжерейку. И тут неожиданно повезло, ушлый агроном страдал осложненным свищом геморроем, и Жан свел его с отличным проктологом. Благодаря этому удалось зарезервировать все имеющиеся розы для июльского жертвоприношения. Увы, не все они были алыми, но с другой стороны, может, оно и к лучшему.       Жан уже представлял себе, как это все должно быть… Может получиться! Может же ведь получиться… Хотелось пальцы держать скрещенными почти постоянно. Потому как действительно всё складывалось, Генрих посулил отличное место — вроде как строится новый госпиталь ветеранов в Кузьминках, и там, само собой, будет гнойное отделение, и, может быть, даже жилье будут давать поблизости с работой. Конечно, найти Ольге место в театре будет не так просто, но ведь есть же шанс! Главное, тщательно продумать как тихо обойти смоленских Хранителей, чтобы сообщить им постфактум, уже зарегистрировавшись у московских...