Перстень с рубином

      Старший Бредихин, кажется, собрался подыхать. Лично Жана это нисколько не расстраивало: он бы и всем остальным Бредихинам искренне того же пожелал. Так ведь на их место другие приползут, еще гаже. Уж на что мерзкими тварями были царские чиновники, а советские им сто очков форы дадут. Надо полагать, следующая генерация будет еще хуже, человеческая природа границ падения, как известно, не знает.       Хотя, если мыслить глобально… Нравы-то смягчаются, думал Жан, большой войны уже больше тридцати лет нет как нет (правда, борьба за мир идет такая, что мало не кажется), пенсии появились, пособия, декрет, беспризорные дети на улицах не мрут, да и работает большинство теперь не настолько на износ, как раньше… Люди жить стали дольше. Квартиры, опять же, хотя и убожество полное, но все лучше страшных этих курных изб или рабочих бараков, где здоровые с сифилитиками да чахотошными вповалку на одних нарах спали… Да, в общем, прогресс… Но не везде, не всегда, не для всех… И если смотреть из текущего момента, мрак и беспросветность. По крайней мере, стоя с утра в толпе в ожидании автобуса думалось именно так. Можно было бы метнуться дворами своим ходом, ускоряясь, но если вдруг кто заметит? С Хранителями и так отношения испортились, младший Бредихин был уверен, что папашу его Жан целенаправленно довел, так что дополнительно обострять не хотелось. Да и месяц май, как-никак, а весной и упырю на душе светлее.       На работе ждал подарок, надо полагать, от Бредихина: командировка. Ему предстоял вояж в Починковскую ЦРБ. Ну… не самая худшая больничка… Практически лето, опять же. Не так уныло. Да и вообще… Знакомые места. Уже знаешь, где и у кого крови выпить…       Накануне отъезда Жан зашел к ювелиру, расплатился и забрал кольцо. По дороге даже остановился в укромном месте, полюбовался, открыв бархатную коробочку. А получилось ничего так! Почти как задумывал. Дома не удержался, показал Аннушке и Кривичу.       Кривич хоть и ворчал, зачем это всё, дескать, надо, баловство одно, но колечко осмотрел-обнюхал приязненно. — Поди не хуже, чем у людей вышло, — удовлетворенно кивнул он. — Не опозоримся перед Калитой!       Аня восхитилась, примерила, и вообще вела себя почти как нормальная женщина, даже удивительно. — Дед, давай Ане тоже закажем у того же мастера? Девичье пока, с сапфиром? Не пожалей уж камешка! — предложил довольный Жан. — Не надо мне, баловство это, — смутилась Аннушка. — На сто лет не хуже справим, — посулил Кривич, — а так-то что, и впрямь, баловство, руки мыть будет да и соскользнет в раковину, или вон об чью харю разобьет…       Уезжал Жан со спокойной душой, благодушно перенес поездку на пригородном автобусе, пешком прошелся от автобусной станции по маленькому городку, рассеяно глядя на утопающие в купах цветущей черемухи домишки, чье убожество скрасила весна, и даже на непритязательное здание больнички из криво сложенных силикатных кирпичей (стройотрядовцы её возводили, что ли?!) посмотрел с приязнью. Зашел в кадры, отдал документы. Тут всё было как-то по-домашнему, его уже знали, и всячески привечали, даже заблаговременно договорились с той же самой квартирной хозяйкой, что и в прошлый раз. Не так уж он тяготился этими поездками, на самом-то деле… Это вам не на холеру ездить, в конце-то концов. Да и приятно себя почувствовать столичным светилом. Жан на минутку заглянул в отделение, поздороваться, и пошел на квартиру. Тихий, полюбившийся ему домик на отшибе, хотя сортир во дворе и вода в колонке комфорта не добавляли. Жан обнялся с хозяйкой, отказался, как обычно, от ужина, вытянулся на кровати, обвел глазами непритязательную комнатку — главное, чисто! — приоткрыл окно — хозяйка от души натопила, и, несмотря на черемуховый холод, было даже душно, - и заснул умиротворенным под трели раннего соловья.       Вряд ли Ольга призналась бы в этом самой себе, но свое столетие она начала ждать. Не то чтобы ее работа в Доме культуры железнодорожников была перенасыщена событиями. Хотя вот лично она считала, что постановка ко Дню Победы получилась не такой уж и… рядовой. Но кто оценит?! Она не могла припомнить случая, чтобы Жан-Клод хоть однажды зашел…       Ольга рассматривала себя в большом зеркале. Остатки былой роскоши… До чего же редуцировалась ее жизнь! До простого существования! И всё же… Она все чаще думала о переезде в Москву, и ловила себя на том, что боится расстаться с этой убогой квартиркой во флигеле ее же собственного дома, с этими жалкими ошметками комфорта и приличной жизни, что ей удается сохранить: несколько предметов мебели, люстра, печь в голландских изразцах, вид на графский парк из окна, машина в гараже… Относительная независимость на работе, где директор уже давно опасался ей хоть в чем-то возразить… Если бы еще Жан вел себя по-другому! И все-таки даже сейчас он порой бывал милым. Ольга вспомнила, как недавно, зимой он стоял, прижав окоченевшие ладони к печке — явился, как дурак, в весеннем пальто и ботинках на тонкой подошве! Как всегда, глупое франтовство и мелочная гордость! Такой мальчишка иногда… Злой мальчишка. Беспомощный мальчишка.       Но если переезд в Москву организует Генрих… Этому практической сметки не занимать.       Надо их пригласить. И попробовать разузнать, что там задумал Жан… Кольцо наверняка будет необычным! Ольга уже заказала себе платье из отреза винно-красного бархата, что берегла для особого случая. А если мы всё же поедем за город, нужно еще одно, светлое, на день. Красивый пикник, как когда-то… Генрих с женой, по крайней мере, умеют себя вести, люди нашего поколения, хотя и не того круга. Надо сказать Жану, чтобы раздобыл самовар. Это будет мило. И цветы… пусть будет много цветов! И никакой советской действительности, пожалуйста! Надо забраться в какую-нибудь глушь, чтобы не было подъезда на машине, тогда и Бредихиных можно не ждать…       Ехать или не ехать в Москву?.. — Кого там черти принесли? — Кривич долго шел к двери. Аннушка была на дежурстве, ее можно не ждать, Жан в командировке, и гостей дед не ждал. — Здравствуйте! Ян Кондратьевич ведь здесь живет? Кривич смерил взглядом быстроглазую прошмандовку. Мордочку внутрь так и сует. — Доктор Дешамский? — Здесь, здесь… — Кривич отступил в коридор. — Нету его. В командировке он. — А я знаю! — просияла егоза. — Я как раз с работы! Из больницы. — Медсестра, что ли? Нету его, девонька… — Я врач, — кажется, слегка обиделась девчонка. — Ординатор. Я тут живу рядом… И меня попросили зайти! — Зачем? — подозрительно вопросил Кривич. Знаем мы, зачем! Квартирку пришла проведать, пронюхать как у нас тут с жилплощадью! — Яну Кондратьевичу пришел вызов, из Москвы, — зачастила девчонка, — его приглашают на стажировку, и руководство просило разыскать поскорее, ему звонили в отдел кадров в Починок, но там сказали, что он поехал в Мадаево, на участок, а туда не дозвонились. Но он же домой, наверное, звонит? — Заходи, деточка… Вызов, говоришь? В Москву? — Да! Его, наверное, потом на работу пригласят, Ян Кондратьевич такой хирург замечательный, его все так уважают… — Ты оставь бумажки-то… А как позвонит, я ему скажу… Я ему всё скажу.       Кривич заманил прошмандовку в дом, усадил пить чай с сушками, выяснил, что от Жанчика она в полном, но невинном восторге, и матримониальных планов на него вроде как не вынашивает, смягчился, вытянул все сплетни, что та знала, и, растрогавшись, даже пошел проводить девчушку до дома, а то мало ли лихих людей нынче… Может, даже и впрямь кого спугнул по дороге.       Поумилявшись на то, какие на Смоленской земле девчушки-то еще бывают хорошие, неиспорченные, Кривич вернулся домой и бестрепетно вскрыл Жанову почту.       Ага! В Москву, значит, собрался! Вот ты дрянь нерусская!.. Кривич оскалился, и набрал молодого Бредихина. — Виталий Семенович, золотой мой… не побеспокоил? Как папенька-то? Ой… Ох, беда какая… как же так… Да, да… Ай-ай-яй… Да у меня-то дело… дельце. Может, уделите минутку-то мне завтра, уважите деда? Когда? Подскочу, подскочу как скажете… Мигом подскочу.       Кривич положил трубку и оскалился. В Москву, значит! Под крыло Калите! Посмотрим…       Виталий Семенович сидел за отцовским массивным, темного дуба, столом. Отличный стол, Кривич даже знал, у кого он раньше стоял, пока не раскулачили. И лампу знал… Да много чего из обстановки бредихинского кабинета Кривич помнил еще по прежним годам! Не всем так, как Бредихиным-то, с новой властью столковаться удалось.       Кланяться, стянув кепку, Кривич начал уже от двери. — Проходите, Святослав Вернидубович. — Бредихин не сразу поднял голову от бумаг. — Присаживайтесь, пожалуйста. Какой у вас вопрос? — Да вот… — Кривич сунул ему на стол документ. — Может, вы чего знаете, а мне-то… как снег на голову… как гром среди ясного неба… И до него-то не дозвониться!       Бредихин изучил документ. — Не вижу ничего криминального… Приглашение на курсы повышения квалификации… Видимо, Ян Кондратьевич послал запрос… Пусть обращается в установленном порядке, дадим ему открепное удостоверение на два месяца, как здесь указано. — Да как это… Это что еще? Виталий Семенович! А ну как его совсем в Москву-то сманят?! — Это не нам решать, Святослав Вернидубович. — Как это не нам? А кому ж еще тогда? — удивился Кривич. В конце концов, Виталий Семенович таки дрогнул и пообещал уточнить вопрос у московских Хранителей.