Перстень с рубином

      Ольга волей-неволей начала представлять себе идеальный праздник. Итак, это должен быть пикник… Как в старые добрые времена. В крайнем случае, можно даже просто поставить стол здесь, в саду. Утром выпьем чая, самовар, варенье… Я в светлом платье, цветочном венке, гости тоже… Белая скатерть, пятна солнечного света, пробивающегося сквозь листву, чай в тонких фарфоровых чашках светится насыщенным цветом в солнечных лучах, вспыхивает алым кровь в хрустальных бокалах… К чаю можно подать эти сладости типа гематогена, которые Жан умеет делать. Потом пойдем погулять, покажу дом и парк этим Виттенбургам… Потом отдых. А вечером можно поехать в город, потребую выделить мне зал на работе, Хранители пусть обеспечат конфиденциальность… Выпьем шампанского, приму поздравления… Танцевать придется, правда, под магнитофон. Аннушка, конечно, если и умеет играть, то только на расческе. А Кривич ей на на дудке-жалейке подыграет! Отличный будет дуэт! Сказать Жану, чтобы нашел приличные записи, кстати. Но тогда наверняка припрутся Хранители… Ничего не поделаешь.       А если уехать куда-нибудь в леса?! Забраться на машинах как можно дальше, а затем, обратившись, через лес… Устроить праздник где-нибудь на берегу озера! Днем все будет прилично, но зато ночью… Купание при луне, романтика, страсть…       Угу, только кто выпьет больше крови — мы или комары?! Ольга вздохнула, и подошла вплотную к зеркалу. Не молодею, увы… но и старше не становлюсь. Вполне себе могу еще играть главные роли! Не Джульетту, конечно, нет, но…       Надо ехать в Москву.       Дед Слава не давал молодому Бредихину расслабиться, регулярно заявляясь посетовать на свои горести, но на этот раз Виталий Семенович позвонил сам. Пригласил деда зайти. Кривич примчался как наскипидаренный, несмотря на установившуюся жару. Промокая пот со лба полотняной кепкой, уже привычно устроился в кресле, хлебнул предложенной водички… — Знаете, что такое «бабочка»? — огорошил его Бредихин. — Ножик? — подумав, предположил Кривич. — Статья восемьдесят восьмая уголовного кодекса. «Нарушение правил о валютных операциях». Высшая мера — расстрел, — Бредихин, опершись обеими руками на стол, наклонился к Кривичу. — Что такое «валютные ценности» вы же понимаете, да?       Дед Слава скорчил гримасу, покивал. — Вампирская, между прочим, статья, — Бредихин отошел от стола к окну, заложил руки за спину. — Валютные ценности, буде имеются таковые, приобретенные в незапамятные времена, до революции, следует сдавать государству по утвержденным закупочным ценам, — назидательно сообщил Бредихин. — А не спекулировать ими промеж валютчиков! А ваш Дешам засветился! Таскался по ювелирам-кустарям! С царскими червонцами и самоцветами! — Ай-яй-яй… — покачал головой дед Слава. — Вот ведь дурак какой… Сколько раз ему было говорено! — Время слов прошло, — нахмурился Бредихин. — Следует принять меры, Святослав Вернидубович. Повлияйте на него по-своему, иначе нам придется! Вот-вот возьмут этого ювелира, и Дешамский вполне может пойти свидетелем, а так и до соучастника недалеко. Меня пока компетентные органы предупредили, учитывая особый статус, но… — Понял, понял, — закивал дед Слава, — внушение сделаю, не извольте сомневаться! Это всё из-за графиньки нашей… Колечко ей, видишь ли, вынь да положь, на обращение-то. Моду такую взяли, кольца носить! Так в Москву-то, значит, не пустим его? — Посмотрим, — кивнул Бредихин. Дед Слава допил воду, и, подробно расспросив Виталия Семеновича о здоровье всех членов семьи, пошаркал на выход. В полутемном предбаннике бредихинского кабинета он на секунду оскалился, почернев лицом, чем чуть не довел секретаршу до нервного приступа, и шустренько выбрался на улицу.       Через несколько дней Кривич поволок с собой Аннушку к Бредихиным. Хранители отмечали день рождения наследницы-Ириночки, и, надо сказать, с большим размахом. Дед с Аннушкой поехали на электричке, и долго шли от станции сначала мимо каких-то наводящих тоску бараков при мебельном заводе, потом через деревню, где на них напали гуси, потом перешли незаметный мостик, и оказались почти что в лесу: вокруг стояли вековые ели, пахло ландышами, тянуло стылой сыростью. Среди огромных, соток по пятьдесят, участков прятались двухэтажные дачи с забранными мелким стеклом террасами, мансардами, оранжереями… — Ничего себе, — выдохнула Аннушка. Они прошли мимо правления, где как раз стояла очередь за газовыми баллонами, и наконец-то достигли искомого участка. Вокруг бредихинской дачи в СНТ «Плановый работник» словно жуки, скопились автомобили гостей, калитка была распахнута настежь, в саду накрывали стол, у длинного мангала стоял, хмурясь, краснорожий тип из рядовых хранителей и поворачивал шампуры, а рядом в тазу плавало еще мясо в луковом маринаде…       Старый Бредихин восседал в плетеном кресле в теньке, на нем была белая шляпа из соломки с черной лентой и светлый летний костюм. Завидя Кривича, он с трудом встал и поковылял ему навстречу, опираясь на две трости. Еще не доходя, Семен Бредихин разразился какой-то экспансивной, но крайне неразборчивой речью, время от времени оставнавливаясь, чтобы потрясти одной из палок.       Аннушка готова была поклясться, что по лицу Кривича, на котором вроде как загодя поселилось самое что ни на есть верноподданническое выражение, нет-нет да пробегает судорога злорадства. — Папа, не волнуйтесь, вам вредно. Святослав Вернидубович, очень приятно, — с террасы спешно спустилась представительная дама с миской салата. — Может быть, помочь чем-нибудь? — без какого бы то ни было энтузиазма предложила Аннушка. — Ну что вы, что вы… Отдыхайте! — Ой, да мы на минуточку совсем, Ангелина Владленовна! — воскликнул Кривич, — вы даже и не беспокойтесь! Вот только именинницу поздравим, и сразу обратно, Аннушка-то ведь всё трудится…       Кривич расположился на стульчике рядом с невнятно, но гневно бормочущим Бредихиным, время от времени мимо пробегала именинница со стайкой подруг… Аннушка меланхолично бродила по дачному участку, отмечая, как заполняется яствами стол (сплошной дефицит… шпроты, сервелат, сыра несколько сортов, иностранный вермут…) и чуть не пропустила момент, когда таки семейство Бредихиных собралось в полном составе, и Кривич вручил имениннице подарок. — Дед, ты что! — полузадушенно ахнула Аннушка. Кривич достал из кармана бархатную коробочку, открыл ее, именинница с восторженным восклицанием примерила необычное кольцо… — Ты что наделал?! — стоило им отойти от дачи на несколько шагов, зашипела Аннушка, — дед, ты что?! — А что ж такого? Графинюшке в магазине купим, — Кривич тяжело вздыхал, утирал пот и утрированно прихрамывал, — ты ж сама посуди… А ну как они с Жаном сошлись бы снова?! Оно нам надо? Как тебе понравится с графинькой по утрам в один сортир рваться, а? — Дед, но так ведь. нельзя! Это же… его, Жана… — Его, конечно… Кто камень раздобыл? Кто червонцем пожертвовал?! Его! Что тут его-то есть, скажешь тоже! А потом, из-за этого перстенёчка грешного он мог и под статью попасть… И так, вон, Бредихин завибрировал, дескать, не осталось ли у меня чего в загашниках государству несданного… А так, глядишь, и помиримся с Хранителями-то. А то Виталик обиду на нас затаил таки, затаил из-за папки… Хошь бы Ириночка смягчится.       Аннушка вздыхала, переживала, хотела даже позвонить Жану, предупредить, но дед запретил под страхом укуса — а потом отвлеклась на текучку.       Командировка затягивалась, но особого недовольства Жан не испытывал. Он в Починке прижился, и никуда особо и не рвался. Насчет праздника всё в принципе решено, на непосредственную организацию много времени не понадобится. Все равно, конечно, волей-неволей приходило в голову то одно, то другое, например, что надо постельное белье не забыть привезти, выбрать комплект поновее для Генриха с Аглаей… Посуда у Максимилиана наверняка найдется, но вот для цветов нужны будут вазы… Или во что их ставить? Июль, без воды мгновенно увянут!       Жан себе даже блокнот специальный завел.       Он медленно шел по тихой улочке домой. Темнело сейчас поздно, еще кричали стрижи, в легких летних сумерках светились белым кусты сирени. Откуда-то доносились звуки гитары, смех, мелькнуло светлое платье, и от этого пахнуло такой ностальгией… Будто перенесся на сто лет назад.       Жан сел на крыльцо. Вот тут пожалеешь, что не куришь. Хотелось просто посидеть вот так, без особой на то причины, и вчувствоваться в этот летний вечер, пережить сполна… Увы. Может быть, дело просто в том, что это всё не родное? Может быть, во Франции мои чувства были бы полноценными? Может быть, еще когда-нибудь побываю на родине? Перееду в Москву, и вдруг однажды дадут разрешение съездить на международную конференцию? На самолете теперь лететь совсем недолго. Только, Боже милостивый, если ты есть, умоляю тебя, не на танке! Французскую социалистическую республику я не вынесу… Я с ума сойду, разрываясь. Я и в русских стрелять не смогу, во мне смоленской крови давно больше, чем своей, и родину обречь на такое не в состоянии.       Хозяйка вышла на крыльцо с фонариком. — Ян Кондратьевич, я уж заждалась вас! — Что-то случилось, Полина Евгеньевна? Помочь с чем-нибудь? — поднялся на ноги Жан.       Полина опустилась на крыльцо. Жан, посомневавшись, присел рядом. По местным меркам Полина перешла в категорию старух: вдова, единственная дочь уехала учиться в Смоленск, в общежитие, и вернется вряд ли. По годам же еще совсем девчонка… и сорока нет. Ну или слегка за. Впрочем, местные нравы инаковости не допускали, так что держалась хозяйка соответствующе. — Беспокоилась за вас, по темноте-то ходить, — упрекнула она. — Все работаете да работаете, загоните себя! Пойдемте, хоть ужином покормлю. — Спасибо, Полина, я на работе поел, тем более, поздно… Вилкой и ложкой роем себе могилу, — повторил Жан дежурную присказку. — Поздние ужины на пользу не идут.       Угу, угу… Кто только что за автобусным вокзалом дембелей перекусал?.. Троих! Жан еле удержался от того, чтобы не облизнуться. Такие вот командировки были приятны еще и некоторыми вольностями. А вообще… десять тысяч человек здесь примерно живет, одному вампиру за глаза хватит. Нужно-то примерно пятьдесят постоянных, гм, доноров, чтобы не причинять вреда. Это я с приема столько наберу. — Вечно вы отказываетесь… — Объедать вас не хочу. — А на работе говорите, что хозяйка обидится, если сытым придете! Жан задрал бровь, глянул на Полину искоса. Ну да, ну да, городок-то невелик. Все друг друга знают. — Не сердитесь, — вздохнул Жан. — Это ложь во спасение, а то закормят. Да и не люблю я всякие посиделки. — Странный вы, Ян Кондратьевич! Вы поляк? — Нет… с чего вы взяли? — удивился Жан. — Ну, имя-то… Да и вообще вы какой-то… не советский. — На самом деле, меня зовут Жан. Мама так звала. Это… очень странная история. — Родители-то живы? — Увы. Они… Погибли, когда я еще был маленьким. Их репрессировали. Так получилось, что меня взяла в семью няня, вот и имя и переделали, по созвучию, всё таки… не так экзотично звучит.       Полина, к счастью, в ответ на внезапную несдержанность ничего не сказала, и они сидели молча в сгущающейся темноте. — Тут крем выкинули, детский, я и вам взяла, — вдруг сказала Полина, — а то я вижу, руки у вас сохнут, кожа трескается, моете же ведь все время. — Спасибо, — изумился Жан. Регенерация и впрямь проигрывала в соревновании с жесткими дезинфицирующими средствами, а оперировал он действительно много. — Давайте сюда! — Полина достала из кармана старушечьей коричневой кофты нагревшийся от тепла тела тюбик, вытащила из пучка шпильку, проколоть фольгу, выдавила остро запахший крем. Жан, неожиданно сильно смутившись, с заколотившимся сердцем, неуверенно протянул ей руку. Она мазнула кремом, и принялась усердно втирать его Жану в кисть. — Вторую.       Жан в смятении положил освободившуюся руку ей на колено, ему было настолько тревожно от столь внезапной… близости, что тянуло скорее превратить ее во что-то привычное, в любовную игру, перейти к тем отношениям нехитрой разнополой забавы, где он платит тем, что доставляет женщине удовольствие за то, что та позволяет обладать собой. На этой почве Жан чувствовал себя уверенно, он знал, у него есть, что предложить, «искусство страсти нежной» было тем, в чем он и вправду поднаторел не хуже чем в работе, здесь опозориться ему точно не грозит, но вот это…       Полина ничего не сказала, но опустила ногу так, что рука Жана соскользнула с подола ситцевого халата, и он не решился предпринять откровенную атаку, замерев от странной смеси чувств. — Ну вот другое дело, — кивнула Полина, завинтила тюбик и протянула его Жану. — Утром и вечером мажьте, не забывайте. Пойдемте в дом, роса уже ложится.       Жан сглотнул. — И правда… — сказал он.       В прихожей он попытался ее приобнять. — Зачем это? — строго спросила Полина. — Ты седой, и я не девка. — Прости… те, — отступил Жан, еще больше теряясь. — Полина Евгеньевна, — предпринял еще одну попытку он, — если вы вдруг опасаетесь последствий… У меня не может быть детей. — Да чего мне бояться, — пожала плечами она. — Какой толк только… Ян Кондратьевич, да не мучьтесь вы! Всё-то просто так ничего принять не можете, все заплатить пытаетесь! Грустный вы такой были… и работаете с утра до ночи, вон, Маша говорит, в больнице запрягли вас и едут, за всех отдуваетесь… Я вам безо всякого намека, вы не думайте. Охота вам была со старухой-то, а мне того и подавно не надо, и в молодости-то особого удовольствия в том не видела…       Это был вызов, если не сказать — провокация. — Большей глупости я еще не слыхал, — с облегчением заявил Жан, и с того момента уже не мог позволить себе отступить. И, надо сказать, ему таки удалось не только заставить мир засверкать новыми красками для своей доброй хозяйки, но и самому обрести неожиданное умиротворение.       Жану так нравилось неспеша идти домой в конце дня, мирно проводить вечер за обыденными делами, и засыпать в одной постели после нежного и спокойного, как будто они уже полвека вместе прожили, соития, что тень беспокойства омрачила это безмятежное существование только в начале июля.       Однако. Жан пошел в кадры. Там ничего не знали. К главному врачу. Он заявил, что сам не верит такому счастью, и даже не пытался повлиять, но командировку продлили. Жан позвонил в Смоленск, уточнить — ему сказали, что сидеть ему в Починке аж до сентября. В сущности, Жан ничего против-то не имел, он уже всерьез подумывал о том, что черт с ней, с Москвой, может, лучше здесь остаться лет на пять-десять, но это не значит, что Ольга должна остаться без своего праздника.       Он позвонил ей, и обнаружил, что Ольга вся в предвкушении, лепечет про какое-то чаепитие в саду, батистовое платье, венки, самовар…       Надо ехать и разбираться. Жан попросил отгул, предупредил Полину, сел на автобус и первым делом, прямо с автовокзала, поехал в больницу. Зашел к себе в отделение. Больных было мало, шел ремонт, все очень по нему скучали и попрекали дезертирством. Жан отправился в администрацию. Главный врач был в отпуске, начальница отдела кадров тоже, и единственная девочка, до которой он смог докопаться, могла сказать только, чтобы он принес документы для оформления путевки на курсы повышения квалификации. — А вам вызов-то родные передали? — Родные?.. — Ну мы же просили в отделение вам домой отнести, а то вызов пришел, а вы там в каком-то селе были…       Это многое объясняло. Но хранительские уши отсюда тоже торчали на всю длину.       Жан заехал домой. Открыл дверь своим ключом. — Дед, здравствуй, — Жан зашел в гостиную, наклонился к Кривичу, восседающему в кресле с газетой, чмокнул в щеку. — Как вы тут с Аней? — Ой, — дед Слава вскочил, — смотри-ка, кто приехал! Посвежел, поздоровел, загорел вроде даже! Волосы отросли, Жанчик, аж неприлично уже, ты ж не хиппи… — Постригусь, — махнул рукой Жан. — Я на секунду. — Письмо тут тебе! — дед Слава пошаркал к себе в комнату — да ты сядь пока, красненькой выпей… — Что с Ольгиным юбилеем? Конверт вскрыт. Ну конечно. — Все, Жанчик, в лучшем виде, Хранители-то нам все организовали, зал в ресторане на вечер…       Жан выдохнул. Ресторан. Отлично, замечательно просто. — Зачем нам целый зал, будем только мы да Виттенбурги приехать обещали, — коротко бросил Жан. Зашел к себе в комнату, достал сумку, без разбора стал скидывать туда одежду. — Ты надолго? — Ночевать не останусь… Я, вообще, дед… Пожалуй, останусь в Починке. Мне там заведование предложили. На несколько лет. Я там женщину хорошую встретил… Может быть как-нибудь заедем при случае… У Ани всё хорошо? — Бабу новую нашел! — всплеснул руками Кривич, — ну ни на минуту без присмотра оставить нельзя! — Ладно, дед, прости, я к Ольге загляну… — Жан рассеяно схватил сумку, — мне в ночь обратно ехать, утром на работу… — Жан, ты чего-то это… Совсем! Хоть крови-то выпей! — Да я не голодный, — Жан стремительно вылетел за дверь.       Ольга радостно болтала, и казалась какой-то… задорной и ребячливой, и от этого у Жана сжимало сердце от нехороших предчувствий и чувства вины. Больно было представлять ее разочарование, когда всё вскроется.       Ольга потащила его в сад, показала место, куда хочет поставить стол. — Смотри, будем сидеть и смотреть как раз вон туда! Потрясающе, скажи? — Да. Послушай, дед сказал, Хранители там что-то такое предлагают, ресторан на вечер… — Ах, да пускай. Какая разница! Пусть будет ресторан, хотя я думала устроить небольшой вечер в нашем дворце… — Здесь? — удивился Жан. — В Дворце культуры! — Ольга щелкнула его по носу. — У нас там приличный рояль, ты же помнишь? А, да, ты у меня ни разу не был. Мерзавец… Обеспечишь магнитофон и записи? Виттенбурги будут? А, ну да, если ресторан, там наверняка будет звучать какая-нибудь совэстрада… — Генрих обещал. Он держит слово. — Что ты такой озадаченный? — Да… пустяки… меня задерживают в Починке… Ольга, мне пришел вызов на курсы повышения квалификации. На сентябрь. В Москву. Не получится оформить тебе тоже какую-нибудь… командировку? Хотя я буду… искать место… наверное, но… Наверняка Хранители не захотят отпускать… ты…       Жан отвел взгляд. Сейчас ему куда больше хотелось остаться в Починке, но…