Перстень с рубином

      Вот уж чего Жан не ожидал, так это того неожиданного проворства, с которым Полина выскочит в окно.       Со сломанной-то лодыжкой! Полина металась по двору, уворачиваясь с решительностью обреченного на смерть, и даже схватила вилы, но на помощь не звала. Всё молча. Вилы вызвали у Жана приступ дурных воспоминаний, он смешался и отступил, но тут и Аннушка вылетела на двор, вырвала у Полины вилы, и упыри загнали бедную женщину в угол сарая. — Поля, Поля, это же я, — уговаривал ее Жан, надвигаясь, сзади за ним шипела и подпрыгивала Аннушка. — Больно не будет…       Зря он это сказал. В последней отчаянной попытке спастись Полина рванулась в сторону. Аннушка, скалясь, преградила ей путь, и Жан наконец-то сгреб Полю в охапку. — Прости, Ян! Пощади! — взмолилась Полина. — Не за что прощать, Полечка, всё хорошо будет, вот увидишь… — Кусай давай! — зарычала Аннушка, — хорош рассусоливать! Полина обмякла и закрыла глаза. Жан впился ей зубами в шею.       В доме повис едкий запах керосина и гари. Жан положил Полину на кровать. Глянул на Аннушку. — Едем к деду прямо сейчас. Надо машину как-то раздобыть. Можно попробовать на подстанции одолжиться, но машин у них мало, конечно… Деньги с собой есть? Аннушка поджала губы. — Как что, так к деду! — Снова не начинай?! — Может, лучше прикусишь их? — сказала Аннушка, и, покопавшись в недрах декольте, извлекла червонец. — Ну хоть что-то ценное у тебя в лифчике имеется, — нахамил Жан, отнимая у нее десятку. — Зубами и деньгами добиться результата проще, чем только зубами! Люди себе лишних вопросов «на хрена я это сделал?» потом не задают. Собери пока Поле хоть каких вещичек-то с собой! — Без тебя не догадалась бы! — огрызнулась Аннушка, и, проходя в спальню мимо зеркала, оскорбленно поправила кофту на груди.       Жан приехал на больничной «буханке» примерно минут через сорок. — Еще и пузырь им теперь должен, кровопийцам. Все тихо у вас? — Спит еще. Ты там не переборщил с кровью-то? — Обижаешь. — Чур я за рулем! — Бляха-муха, не все ж гайцы в лицо тебя знают! Девка за рулем «Скорой» — хоть один тебя пропустит, как думаешь?! Перед каждым будешь корочкой размахивать? Или кусать?! — Ладно, ладно… Сделал из меня сиделку… — Аннушка неохотно полезла в салон.       Машин на дороге почти не было, и Жан выжимал из буханки всё, что мог, так что в Смоленск успели до рассвета, тишком занесли Полину в дом… — Ну всё, я поеду машину отвезу обратно, напишу там за свой счет, чтобы не искали, и Полине больничный продлю, — Жан спешно, прямо из бутылки сделал пару глотков крови и передал её Аннушке, — и назад! Посиди с ней… — Мне на работу надо! Я и так отгул взяла! — Еще один возьми! Ты вечно по праздникам дежуришь, у тебя весь отдел в долгу! У тебя этих отгулов… — Ну конечно! А теперь давай я их все похерю на твои дела! — Не козли! — Гнида белогвардейская! — Сука клыкастая! Дай сюда кровь! — Лопнешь, кровосос!       …дед Слава умиленно слушал их перепалку, сидя на диване в ногах у притаившейся Полины. — Чего сретесь-то, деточки? Я с ней посижу… — Ты посидишь, — оскалился на него Жан, — от тебя жди добра… — Ты чего это, Жанчик, а? Аль я тебя чем обидел? - невинно вопросил Кривич.       Жан сделал еще один глоток крови, цыкнул зубом, молча глянул на деда, подошел к буфету, вытащил оттуда две бутылки коньяка, посомневавшись, добавил к ним третью и стал заворачивать их в газеты. — Ань, как человека тебя прошу. Побудь дома, — сказал он. — Я быстро на работу и обратно… — Послушай, Поля очнется, а тут один дед, тебя она хоть видела… — Да где она меня видела! — Тогда отвези машину ты, а? А я в кадры позвоню, договорюсь, ты просто закинешь им бутылку и коробку… — Жан потащил из буфета коробку конфет. — К-куда?! — всполошился дед Слава. — Это Владлене Ипполитовне на день рождения! Она нам обещала подвал электрифицировать! — Посидишь и без лампочки Ильича, — огрызнулся Жан, — ты в темноте видишь лучше кошки! — Ладно, я останусь, — неохотно сказала Аннушка. Договариваться с кадровичкой у Жана на работе, а тем более подхалимничать и что-то там дарить было для Ани как нож острый.       Жан напоследок еще раз подошел к Полине в надежде, что та пришла в себя. Что-то слишком долго! Укусил-то слегка, крови выпил пол-глотка! Это наверное, из-за Лиха… Он погладил Полину по руке, подложил думку под ногу… — Дед, — подошел Жан к Кривичу, — я тебя прошу… Не… мудри, а? Я… забудем про кольцо, только Лихо отгони… от девочек хотя бы отгони! Ты же наверняка можешь! Оно ведь к Поле прицепится, а люди… люди не выдерживают. Поля хорошая, она тебе понравится, простая женщина, добрая, душевная… Местная, смоленская… Дед. Не губи. Её не губи.       Дед Слава пожевал губами, глянул на Жана искоса. — Как приперло, так к дедушке прибежал, а то гонору-то, гонору… Обиделся он, видишь ли. На деда обиделся! Было бы из-за чего, а то из-за безделки! Колечко, вишь, не то подарили стрыге твоей, кровососине, не глянулось ей! Барыньке нашей кровавой! И не поговорит, и не позвонит дедушке-то… пока не припрет!       Жан сдержал взметнувшуюся со дна души муть. — Обиделся, дед, да. Было дело. Но тут ведь речь о жизни и смерти идет! Мне Лихо не то что не одолеть… Мне его даже не… Дед! Пожалуйста! Защити Полину. Оно ведь и к Ане пристало! Ну Аню ты же любишь?! Она же смоленская! Ты ее сам обратил! — Анюту в обиду не дам, сам понимаешь, а вот баб твоих нянькать дед не нанимался! — Но ведь ты же Полину не выгонишь? Не выгонишь ведь? Бедную женщину со сломанной ногой, к которой Лихо прицепилось… — …которая приворот у бабки на Жана сделала, — заметила Аннушка, качая ногой. — Крыса! — обернулся к ней Жан. — Вооон оно как всё… — протянул Кривич, — заковыристо! — Дед. Обещай мне, что не выгонишь Полю, пока я не вернусь. Хотя бы это ты мне обещать можешь?! — А потом что делать-то будешь, Жанчик? С ератницей своей? В номера поедете? — Полина не ведьма! На упырей привороты не действуют! — чуть не закричал Жан, — Святослав Вернидубович, ты что?! Если ты… ты… — Жан тяжело дышал. — откажешь в помощи. Поеду с ней в Москву. Просить помощи у ольговых. У Генриха с Аглаей! — Нужен ты ольговым сестрам, змеям этим подколодным! — проворчал Кривич. — Всё на сторону смотришь, — горько добавил он, — нет бы деда попросить как следует… — Ах вот что. Попросить тебя как следует, — сказал Жан. Кривич пожал плечами, потупился.       Жан тяжело дышал. — Зачем тебе это надо, Кривич? — глухо спросил он. — Зачем ты… зачем я тебе?! Зачем ты… Я просто не понимаю. Зачем. Вот у тебя, Аннушка есть, так и сдал бы меня уже Хранителям! Тебе ж не впервой! — Это что ты на деда за напраслину-то возводишь, нерусь поганая! — оскалился и потемнел лицом Кривич. — А разве не правда?! Разве всех, кто до меня был, ты Хранителям не сдал?! В чем я соврал?! Может, только в том, что ты их сам убил, не побрезговал?! Небось еще и кровь детей своих сосал, Кривич! Как мне всю душу высосал! Ты… ты сам и есть — Лихо! — А раз так, что ж ты ко мне-то прибежал? — сощурил глаза Кривич, и не было в его прищуре ни тени обычных кривляний. — Ты смоленского люда защитник, — поднял на него глаза Жан. — Вот, земли смоленской дочь. Защити ее. А со мной… — он махнул рукой. - Делай, что хочешь. — А чего шумел-то? Я что, отказываюсь, что ль? Гоню ее, что ли?!       Жан зарычал и вылетел из квартиры. Впрочем, тут же вернулся: забыл коньяк и конфеты. Сунул все в тряпичную сумку, клацнул зубами, и снова скрылся, хлопнув дверью. — Нет чтоб попросить-то по-человечески, поклониться дедушке в ноги, дескать, помоги, батюшка, так нет, в душу наплевал, — ворчал Кривич, — кровь не допил, нашумел, конфехты упер… Оставил говна на крыльце, и фьють!.. Анька, ты хоть красненькую допей, что ли, пропадет же, да и расскажи толком, что вы там намутили с бесоебником этим кучерявым! Куда лягушатника этого не цалуй, везде жопа! — Ну тебя, дед, — зевнула Аннушка, с ногами залезая на стул, — он знаешь как из-за кольца этого дурацкого распереживался, колечко, говорит, безделица, а вот то что вы мне в душу наплюете, не ждал… — Ой, ой… Жизнь вести — не вожжой трясти… Обидели жабку, под колоду нассали. Так что там стряслось-то у вас?       Аннушка принялась рассказывать, Кривич кивал… — Вон оно как. Лихо одноглазое объявилось. Ох, не к добру это, Анютка… А что ж там с приворотом вышло? Нашла, кого присушивать! Этому много надо, что ли? Жопу белу покажи, как телок за тобой и пойдет! — Я толком не разобралась, — Аннушка оглянулась на Полину. — Слушай, дед… Я быстренько на работу сгоняю, хорошо? Ты же ведь… не начудишь? — Ах ты стрыга бесстыжая! У братца-говнознатца научилась деда позорить?! Я тебе щас начужу! — Нет такого слова! — Аннушка юркнула в коридор, — ну всё, дедусь, я мигом! — Иди, иди… Без сопливых разберусь… Ишь… Лихо… Лиха-то нам не надо. И впрямь, видать, надорвал французик душонку, раз Лихо выползло… Было б с чего! — бурчал Кривич, шаркая по дому. — А бабонька-то вроде справная. Немолода, а мягонька. Мож и на что сгодится… Всё лучше чем графинька, поди, посмирнее… Мож и к лучшему?.. Ольговы… бесоебицы змеерылые… Вот еще мне Ольги-княгини тут не хватало! Мало я от нее терпел! Связался, лягушатник слеподырый, с ольговой сестрой! Смотри у меня…       Полина меж тем давно не спала. Она то всплывала из омута бессознательного, то снова погружалась в тягостную зыбь, лишь краем сознания угадывая-улавливая происходящее вокруг, то видела и слышала всё четко, как есть, но будто глядя на себя и на всё откуда-то сверху, из угла и с потолка, и тогда всё понимала — а потом снова проваливалась в тягостную полудрему и недоумение… — Хватит дрыхнуть. Чайку-то на, глотни. С сахаром! — незнакомый дед подоткнул ей подушку под спину. Полина дрожащей рукой взяла чашку, недоуменно оглядываясь. — Дед Слава меня звать. Янчик тебя привез. Говорит, похужело тебе, на работу побежал, договариваться. Полечить тебя решил в нашей, центральной, больничке…       Дед Слава неспеша рассказывал Полине, как вчера она переволновалась, упала, расшибла голову, как стало ей от того плохо, как Ян Кондратьевич забеспокоился и ночью на «Скорой» привез ее сюда, домой к себе, к деду Славе… И все так складно у него выходило, Полина кивала, дивясь на обстановку — почему-то ей казалось, что Жан живёт в какой-то убогой дыре, не то бараке, не то коммуналке, а тут всё было так… просторно, богато, красиво, абажур с кистями, патефон старинный, плюшевые шторы, камчатая скатерть на столе, хрусталь в серванте… И чай ей ласковый дед подал в фарфоровой чашке с позолотой, она такую видала только у литераторши своей, из «бывших», приглашавшей лучших учениц к себе домой… Полина кивала, пила чай с какими-то травами, и потихоньку успокаивалась, дед начал ее расспрашивать о ней самой, и Поля сначала стесняясь, а потом всё живее рассказывала, и про детство, и про то, как замужем побывала… К тому времени, как дед Слава подобрался к их знакомству с Жаном, Поля уже чувствовала себя так, будто знает деда Славу всю жизнь…       Рассказала она ему и про приворот, всё, как на духу. — Как, значит, бабульку ту знающую кличут? Баб-Зина? Ага, ага. Простынку ей пачканную ещё надо было? Чтоб навсегда закрепить? А ты что ж? Не снесла? Вот и умничка, что застеснялась, не снесла. Вот и молодчинка, — с облегчением вздохнул Кривич. Что еще за баб-Зина такая в Починке у нас завелась знающая?! — Ну лежи, Полиночка, отдыхай… Вот я тебе сейчас телевизор включу, чтоб не скучно было, а ты полежи… — дед взял опустевшую уже не в первый раз чашку и исчез в недрах квартиры.       Некоторое время Полина лежала, бездумно глядя в потолок под бормотание телевизора. Глаза слипались, от дедова чайка на душе стало легко и пусто, трещины на потолке складывались в какие-то замысловатые узоры, разбегались и сходились, как живые… Выпитый чай запросился наружу. Поля неуверенно встала, опираясь на костыли, и побрела искать уборную.