Перстень с рубином

      Полина заблудилась. Сложно запутаться в городской квартире — но голова соображала с таким трудом! Она попробовала позвать деда Славу, но никто не откликался… А меж тем помочиться хотелось всё сильнее. Она дергала дверные ручки, но двери не открывались, или вели в шкаф, или вообще за дверью стояла непроглядная тьма… Она бродила по бесконечным лабиринтам странной квартиры, то и дело снова оказываясь в гостиной с работающим телевизором — кстати, на экране уже появилась заставка с настроечной таблицей, — но каждый раз как будто выходила из другой двери, и вещи менялись местами, и она тут же забывала, откуда пришла… Полина забрела на кухню, и стала искать хотя бы ведро, распахнула холодильник, и попятилась с полузадушенным воплем, роняя костыли — тот был весь заставлен флаконами с кровью…       Полина заметалась, теперь уже в поисках выхода… — Дед, я дома, — крикнула от двери Аннушка, Полина выскочила прямо на нее, и внезапно словно зажглось в памяти, как Ян надвигался на нее, а Аннушка подпрыгивала, зависая в воздухе, шипела и кричала «кусай!»…       Полина страшно заорала, бросилась обратно, пробежала через кухню — и снова, выламывая раму, бросилась в окно, и даже упав на землю, не остановилась, на четвереньках побежала вперед, и угодила в разрытую яму: во дворе как раз ремонтировали теплотрассу. Само собой, ничем толком не огородив.       Аннушка выбежала на двор. Нет, ну что это такое?! Как так можно?! Ох ты ж… Она спрыгнула в траншею. Ну как так-то! Аннушка не знала, что именно случилось — шею Полина себе сломала, или голову разбила о наваленные кирпичи, или на арматуру так удачно нанизалась, но опыт говорил, что жить осталось этой дуре от силы несколько минут.       Особо раздумывать Аннушка не стала, рванула себе запястье зубами, и сунула окровавленную руку Полине в лицо. Убедившись, что кровь попала ей в рот, подхватила на руки — и побежала обратно в дом. Чем быстрее, тем меньше шансов, что видели… — Дед! — позвала Аннушка, роняя Полину обратно на диван, — дед, иди скорее сюда! — Вот уж и впрямь Лихо к нам пожаловало… Всем хрен, а нам — два, — вздохнул Кривич. — Ну вы и начудили, девоньки…       Полина меж тем выкашливала сгустки крови из пробитого арматурой легкого. — Это коммунальщики виноваты! Даже забора не поставили! — возмутилась Аннушка. — Вот мы Хранителям прямо так и скажем, — угрожающе сказал дед. — Так и объясним. Это все водопроводчики! Они, паразиты! Они и обратили. — А что делать было, дед?! — Мало нам было графиньки… Притащил Жан еще одну кровососину, я прям как чуял… — Что… — Полина со вздохом села, огляделась в недоумении. — Ну здравствуй, внученька, — вздохнул Кривич. — Глядишь, хошь ты не таким говнецом окажешься, как наша барынька-графинька…       Жан рухнул на стул, спрятал лицо в ладонях. — Как вы могли… специально, да?! — Дурак, — буркнула Аннушка. — Я же просил… Полина сидела на диване, бледная и растерянная.       Жан встал, подошел, сел с ней рядом, обнял за плечи. — Поленька, милая, славная, всё… всё не так ужасно. И упыри живут… С вами никакой жизни, правда! — обернулся он к деду с Аннушкой. — Ну вот, дед, тебе и повод, — процедил Жан, улучив момент и оставшись с ним наедине. — Ты же ведь все рассчитал, да? Конечно, я Полино обращение на себя возьму. Меня Хранителям и сдашь. Только дай хоть пару дней, ей переболеть… Я хоть рядом побуду. А потом… сразу не рассказывай, что меня... Полина и так смирной будет. Она хозяйственная. Всё просчитал, да?! Да… — Жан с горечью посмотрел на Кривича, покачал головой. — Знал я, что ты… древний подлый змей, но чтоб настолько… Её-то за что?!       Кривич мрачно покачал головой, махнул рукой. — Оправдываться что ли я перед тобой стану, прощелыгой французским… — Жан, это я, честное слово! Я не знаю, что на нее нашло… Жан снял с Полины гипсовые бинты — перелом лодыжки, само собой, сросся, и пошел выбрасывать их на кухню, где его Аннушка и поймала. — Знаешь, Ань… То, что на меня вам всем плевать, я давно привык. Но вот то что вы человека не пожалеете, — Жан был вынужден замолчать, сглотнул и продолжил еще тише, — вот этого я не думал. Ладно дед, но ты… — Жан, она бы умерла! Она умирала! — А еще не факт, что обращение переживет, — мрачно сказал Жан, и как в воду глядел.       Ночью пришлось вызывать «Скорую». Температура у Полины поднялась до 40,5С, и продолжала подниматься.       Ее положили в инфекционную реанимацию, ведь никаких видимых повреждений не было. Жану, даже при его связях, стоило немалых трудов туда попасть: как раз вовсю из уст в уста передавали шепотом истории про сибирскую язву в Свердловске…*       Жану удалось уговорить инфекционистов сразу начать переливание плазмы, а потом и цельной крови, состояние удалось стабилизировать, но лучше Полине не становилось.       На утро Жан позвонил Генриху. — Ох, минхерц… обещать ничего не могу, — озадаченно ответил тот.       Жан, впрочем, ничего особо и не ожидал. Но надежда была. Хотя и таяла с каждой минутой…       Хранители, Восьмой отдел, эти все уже были тут как тут. Жану было плевать. Само собой, он сказал, что обратил Полину сам. Само собой, выходило, что он нарушил всё, что только мог. Но…       Это как раз было ожидаемым. К вечеру следующего дня его забрали Хранители, а Полину — ольговы сестры: все-таки Аглая с Генрихом смогли их уговорить!       Об этом Жан узнал, правда, уже много дней спустя: Хранители не позволили ему дождаться «Скорой», увезли первым. — Жизнь Полины Евгеньевны Кривичевской вне опасности, — сухо сообщил ему Виталий Семенович Бредихин. — Но она остается на попечении, э-э, специализированной службы.       Жан не поднял головы, так и сидел, оперевшись предплечьями на колени и глядя в пол. Его даже голод не так терзал, как чувство вины. — …соответственно, высшая мера применяться не будет. Но… — Бредихин долго распространялся насчет того, чего, сколько и как он нарушил.       Красноречие его пропадало втуне: Жан извлек из всей речи Бредихина только то, что Полина всё-таки пережила обращение.       Для него же все, помимо профилактического голодания, кончилось направлением на работу во фтизиатрический стационар хирургом. Ему даже комнату в общежитии дали. Это было очень, очень хорошо: Жан не хотел видеть никого. Он и белый свет предпочел бы не видеть, и даже слил пару литров бензина, и как-то ночью пропитал кепку, пальто… посидел в облетевшем, по-ноябрьски сиротливом скверике напротив Площади Ленина, дом 1**, щелкая зажигалкой, — но так и не решился. Побрел обратно, к началу смены как раз дошел.       В начале января всё-таки собрался с силами, позвонил Генриху с Аглаей. Благодарил и извинялся. Поздравил с новым годом, и осторожно спросил, можно ли будет — не сейчас, конечно, но как-нибудь, — повидаться с Полей… — На тебя сделали жесткий приворот, — Аглая перехватила трубку у Генриха. — Мы ту ведьму даже искали, да бестолку. На несколько лет даже думать забудь! — Какой еще приворот на упыря, — вяло возразил Жан. — А как тебе понравится крем на человечьем жиру? — М-м, — отозвался Жан. — Значит, нельзя? — Забудь!       Генрих забрал у Аглаи трубку, и еще долго выпытывал у Жана, что с ним, где он сейчас, и как справляется. Жан, даже не надевший самого простенького абажура из газетки на свисающую в его комнате с потолка лампочку, монотонно отговаривался, что с ним всё в полном порядке…       В марте, придя с работы, он застал в комнате Ольгу. — Конечно же, Хранители не позаботятся и не обяжут тебя выплачивать алименты, но ты мог бы вспомнить обо мне и сам!       Жан молча выдвинул из-под кровати чемодан. Достал пятьдесят рублей из кармашка, подумав, добавил к ним еще четвертак, и протянул Ольге. — Достаточно? — всё же спросил он. — А говорили, ты будешь хорошо получать! У тебя же вредность? — Продай кольцо, — Жан повернулся к Ольге спиной, подошел к окну, оперся на подоконник. — Мерзавец. — Иди к черту.       Ольга некоторое время постояла в молчании. А потом подошла к нему, обняла сзади. — У меня, кроме тебя, никого нет… — прошептала она. — Так найди, — не меняя позы, сказал Жан. Они еще некоторое время так постояли, а потом Ольга вылетела из комнаты, хлопнув дверью.       Впрочем, деньги взяла. Не побрезговала…       А через месяц Жан пошел на почту и отправил ей перевод, на те же семьдесят пять рублей. В июле он даже съездил к цветоводу, которому когда-то задолжал: за вредность и впрямь не так уж плохо доплачивали. Отдал деньги. Как ни странно, тот даже сохранил перстень. — А… Нету ли у вас цветов на продажу сейчас? — уже от калитки вернулся всё же Жан. Цветовод печально вздохнул и повел его в теплицу.       Жан шел пешком по шоссе к Смоленску, обнимая тяжелый газетный сверток с розами. Он еще не знал, кому он их подарит, но… были бы цветы, а кому их подарить, найдётся.