Перстень с рубином

      Визит Виталия Семеновича Бредихина стал неожиданностью. Не сказать, чтобы очень приятной.       Жан зажег верхний свет. Бредихин потянулся было задернуть занавески и нервно повел плечами: окна в комнате вампира были голые. Подоконник, правда, был завален каким-то хламом, там стояли банки с ростками, неряшливой стопкой были навалены газеты и журналы, стояла жестянка с окруками. За окном болталась авоська с газетными свертками.       Бредихин задрал бровь. Сидевший на казенном стуле Жан равнодушно рассматривал ежащегося Хранителя. — Если неуютно, можете занавесить окно покрывалом, — предложил он, — вон там два гвоздя вбито. — Могли бы хоть… прибраться, — Бредихин брезгливо опустился на табурет. Жан пожал плечами. — Я никого не ждал, — он поднялся, поставил на электрическую плитку видавший виды чайник, вытряхнул заварочный чайник в ведро — на удивление пустое и аккуратно выстеленное газетами, щедро сыпанул в чайник почти полпачки чая "со слоном". Достал пачку сигарет из кармана, закурил. — Чем обязан? — совершив все эти действия, прервал молчание он. — Ваша командировка закончена, Яков Климентьевич. Жан продолжал молча курить. — Можете возвращаться домой. — Могу или должен? — после паузы уточнил Жан. — Что вы имеете в виду? — Вы мне приказываете возвращаться к Кривичу, или у меня есть выбор? — Жан прикурил от сигареты следующую. — А вы не хотите возвращаться? — иронично осведомился Бредихин, обводя взглядом комнату общежития. — Я спросил, есть ли у меня выбор. — Нет, — подумав, ответил Бредихин. — Мы готовы сменить вам биографию. — И что я должен сделать? — спустя пару затяжек равнодушно поинтересовался Жан.       Яков Климентьевич подменял своего коллегу, заведующего и второго хирурга отделения на дежурстве уже в третий раз. — Послушай, Яш, мне уже неудобно, — отказывался Глеб Васильевич. — Брось, Глебушка, мне надо дела доделать. Одна к тебе просьба: можешь придти, сменить совсем рано, часиков в семь, и отпустить меня потом на денек? — О чем речь. Смогу, конечно. И вот теперь на часах было без пятнадцати семь, Яков уже пересказал Глебу все больничные новости, и спешно докуривал. Прощаясь, он внезапно подошел к Глебу и обнял его, что между ними было как-то не принято, хотя дружба сложилась и самая наилучшая: Глеб вообще порой думал, как бы справился один (и задавался вопросом, почему заведовать поставили его, а не Яшу, тот был и старше, и не в пример опытнее). Третий хирург, Клавдия Станиславовна, женщиной была опытной, но уже сильно пожилой и обремененной многочисленным семейством, включавшим уже даже и не внуков, но правнуков, и вечно старалась как-нибудь так уйти пораньше. Хотя оперировала по-своему неплохо. Со старорежимной основательной последовательностью. Яков же в операционной был горяч и можно сказать, артистичен, и чаще ему везло, чем нет… Глеб вздохнул, налил себе крепкого, заваренного Яшей, чая, почти чифиря (вообще Яков как-то так мельком упомянул, что вроде бы сидел… но, по понятным причинам, особо не откровенничал, хотя судя по привычкам, иногда проскальзывающим словечкам и расплывшейся, почти стертой татуировке что-то такое и впрямь могло быть… а уж антисоветчиком-то он был ярым!), закурил и подошел к окну.       Он видел, как Яков Климентьевич шел к автобусной остановке. Вопреки его недавней торопливости шел Яков медленно, с остановками, и, казалось, с явной неохотой. И вообще это было довольно странно, жил Яков в общаге персонала, почти никогда никуда не ездил, отпуск брал в ноябре и, казалось, весь его проводил, не вставая с кровати, и к нему никто и не заходил: лишь пару раз Глеб, тоже проживший в общаге почти полтора года, прежде чем получить приличное жилье, видел посетителей — белокурую даму в шубке, один раз какого-то дедка, и еще дважды или трижды — милиционершу. Она заходила в общагу, как-то раз Глеб видел их, ругающихся в кустах больничного парка, однажды она побывала и в отделении. Яков представил ее как свою сводную сестру, но верилось в это как-то с трудом. Никакого сходства. Белокурую Яша назвал бывшей женой. О ней, впрочем, было известно только то, что Яков Климентьевич каждый месяц переводит ей деньги, по семьдесят пять рублей. И сотню — в июле. Насплетничала почтальонша, здесь, на окраине Смоленска, жизнь была почти деревенской, и все про всех всё знали…       Яков остановился напротив остановки, не переходя дорогу, и оглядывался, будто чего-то ожидая. В такой ранний час еще почти никого не было, и Глеб хорошо различал его одинокую фигуру в свете фонаря. Что-то в ней было странным… «В руках ничего нет!» — сообразил Глеб, а ведь Яков всегда ходил с дипломатом — весьма нехарактерная для его спартанского обихода вещь, — или с сумкой через плечо. Глеб обернулся, и увидел, что дипломат вот он, стоит на стуле, рядом с аккуратно прибранным столом. Очень аккуратно прибранным столом. Обычно он был у Якова как у всех: завален грудами историй болезней, записок с напоминаниями, заставлен стаканами с недопитым чаем, банками с окурками, исписанными ручками, анализами, рентгенограммами, и еще бог знает чем…       Глеб не успел толком подивиться странностям, он распахнул окно, намереваясь крикнуть Якову, что он забыл дипломат — в тишине раннего зимнего утра может быть, и услышит — и выглянул как раз, чтобы увидеть, как Яков шагает прямо под несущийся на него самосвал.       Глеб мог бы поклясться, что Яков шагнул сам! Он вскрикнул и, как был, понесся на выход. По пути вдруг что-то щелкнуло у него в голове, Глеб остановился, тяжело дыша. А потом быстро вернулся, стянул халат, и, радуясь, что не успел переодеться, накинул пальто. И уже в таком виде побежал к месту происшествия.       Уже подъехала «Скорая». Водитель самосвала курил рядом с кабиной, и вид у него был… малость удрученный, но спокойный. Но откуда так быстро «Скорая?!» Номера черные… Глеб протолкался вперед, впрочем, зевак было немного, да и откуда, в такой час… Да-а… Само собой, это конец! С такими травмами… Все-таки он подал голос. — Тут больница, есть операционная, давайте сюда! — Поздно, — отозвался один из «скоряков». — Готов. — Да не может… — Глеб сделал шаг вперед. — Сказано: мертв, — огрызнулся «скоряк», пока второй паковал Якова в черный, на молнии, пакет. Он совсем не во врачебной, и даже не в санитарской, а какой-то уж совсем… патологоанатомической… Да даже санитары морга такого все-таки себе не позволяют! — манере пнул вывалившуюся руку Якова — и Глеб снова готов был поклясться — Яков окрыл глаза. И поймал его взгляд.       И вот это мучило Глеба потом больше всего. Даже не то, что из морга Якова забирать пришел какой-то родственник, которого Глеб вообще раньше никогда не видел, и сказал, что будут кремировать, а урну похоронят на каком-то сельском кладбище, на малой родине… Глеб не помнил, чтобы Яков когда-нибудь упоминал о своем деревенском происхождении, а когда он предложил организовать поминки, гражданскую панихиду в больнице, многие ведь захотят придти, больные, родственники, он не одному человеку жизнь продлил, Яков шел на такие операции, на которые другой бы и не решился, и вообще…       Его вызвали к главному врачу. В кабинете ждал незнакомый мужчина, продемонстрировавший красное удостоверение с тремя заветными буквами. И вкрадчиво посоветовал поскорее все забыть и больше никогда, никогда не интересоваться. Был такой — и нету. Вот и всё, что надо знать.