Отрицание очевидного

      Проходит секунда. Две…       Лёгкие до отказа наполняются свежим воздухом до боли в горле и лёгкого головокружения. Выдох судорожный и шумный. Голова становится чище и странные мысли больше не мешают. Только в виске стучит до болезненной пульсации и покалывает под кожей до дрожи. А ещё ноги наливаются свинцом, и хочется уйти, пока не заметили.       Поздно       Келус поворачивает голову, словно почувствовал ощутимое желание не мешать. Не прерывать эту чёртову идиллию или же наоборот помешать. Вмешаться, пока не стало поздно и не стали чужие узы плотнее.       Генерал не любит лгать, даже самому себе. Он презирает это до глубины души. Только сейчас губы его растягиваются в приветливой улыбке, глаза прищуриваются до лёгких морщинок в уголках. Он подходит сразу же. Яньцин не смотрит на него, словно никого здесь и нет. — Здравствуй, Келус, — Цзин Юань чувствует приторно-сладкий вкус фальшивой доброжелательности и возникает лёгкое чувство тошнота с отвращением. — Это тебе в знак благодарности.       Он протягивает порцию рисовых пирожных в нарядной упаковке. Келус кажется немного наивным, когда с радостью принимает презент. Может Цзин Юань всего лишь надумывает себе лишнего, и негативные мысли просачиваются под плотно закрытую дверь в собственной голове. Старается изо всех сил подавить чернеющее чувство, разрастающееся в груди со скоростью поражения Марой. — Спасибо за тренировку, — Яньцин резко вклинивается в разговор и видно, что специально.       Только он донельзя довольный и слишком радостный. От этого под рёбрами скребутся острыми когтями кошки. Царапают до кровоточащих ран, разрывая сосуды. Кровь обливает сердце. Становится как-то противно и немного завидно. Хочется скрыть этот блеск в глазах от посторонних. Спрятать, укрыть, запереть. Не дать никому наслаждаться красотой. — Я рад помочь, — Келус так же светится в ответ, а потом его телефон оповещает о пришедшем сообщении. — Простите, но мне уже пора. Неотложное дело. — Понимаем, — Цзин Юань кивает.       Они вместе с Яньцинем прощаются с Келусом и тот поспешно уходит. Наступает натянутое и звонкое молчание. Генерал и лейтенант стоят, каждый не решается прервать эту гнетущую тишину. Отчего-то становится немного страшно, что если сказать хоть слово, то мир рухнет разбитым стеклом с крахом и диким звоном. — Я принёс напитки и десерт, — Цзин Юань делает шаг первым и поднимает купленное на уровень глаз. — Давай посидим и перекусим?       Яньцин слишком тихий и от этого сердце болезненно сжиматься. Обычно энергия бьёт ключом и редко можно обуздать, но сейчас… Становится не по себе от этого спокойствия. Если можно так выразиться, ведь это нечто другое. Воздух становится плотнее и тяжелее. Дышать свободно невозможно, будто лёгкие сжаты тисками. — Я благодарен за проявленную заботу, генерал Цзин Юань, но у меня остались дела, которые не требуют отлагательств, — впервые за всё время их знакомства голос настолько холоден, что действительно под стать льду, об который можно обжечься.       Понимать по какой причине он так себя ведёт — не составляет особо труда. Только от этого ни на грамм не легче. Становится хуже и самое страшное в этой ситуации, что не знаешь, как поступить дальше. Яньцин упрямый до жути и может сопротивляться до бесконечности долго. Мог не говорить, что происходит и скрывать это за толщей собственного панциря, внезапно потом как-нибудь проболтавшись спустя несколько недель. — Яньцин, прости меня, — собственный голос раздирал изнутри горло до саднящего чувства и образовывался внутри ком, будто камень с острыми гранями. — Я не должен был скидывать ответственность.       Яньцин судорожно вздохнул и вдох этот был схож со всхлипом. Невнятный звук смешанных чувств. Они готовы прорвать дамбу привычного спокойствия. Руки сжимаются в кулак и коротко подстриженные ногти впиваются в кожу. Крепко сжатые пальцы напрягаются до натянутых мышц и боли в ладони.       Это глупо. Это слишком по-детски на что-то обижаться. Яньцин должен понимать это и он сам себя за это и корит. Ругает за излишнюю чувствительность и эмоциональность. Хочется высказать все, что скопилось внутри. Хватило лишь одного неосторожного шага со стороны Цзин Юаня и это малейшее движение впивалось ножом в спину. Это было действительно глупо так себя вести, но сделать ничего нельзя было. Оно просто есть, и приходилось лишь пережидать отвратное состояние злости, обиды и некое разочарование.       Яньцин хотел быть с ним. Тренироваться, как и было обещано. Даже, если Цзин Юань и не мог это сделать, то хотя бы удосужился бы по-человечески объяснить, а не скидывать на постороннего человека. Просто не должен был. Яньцин подождал бы и день, и два, и неделю. Сколько угодно ради момента совместного времяпровождения. — Генерал, — слова даются с невообразимым трудом и проще умереть от нехватки кислорода, чем произнести хоть что-то прямо сейчас.       Ему это нужно. Им это нужно. — … Я понимаю. Я слишком многое прошу, вы меня простите.       Яньцин хочет укусить самого себя за эти мерзкие никому не нужные слова. Челюсти сжимаются и прокусывают щёку до крови. Рот наполняется вязкой до рвотного позыва кровью вперемешку с горечью слюны. В голове стоит оглушающий крик о том, что он творит. Зачем говорит какую-то ерунду. Что за драму он вообще устроил? Вот только… Язык не поворачивается сказать что-то по-другому. — Я… Я пойду, генерал.       Храбрость обрубается на корню и собственный язык спутывается. Яньцин лишь на несколько секунд поднимает голову, чтобы взглянуть наконец-то на генерала. Цзин Юань в замешательстве замирает. Он не может определить по глазам, что творится с его подчинённым, но это тяжёлым грузом оседает в душе. — Только попить возьму.       Лейтенант скромно, но быстро забирает один из напитков. Недолго думая он выхватывает из ослабшей руки коробочку с пирожными и тут же быстро уходит, не оборачиваясь. Оставляет после себя желчную горечь и тоску.       Цзин Юаня разъедают собственные чувства, как кислота. Сантиметр за сантиметром разрастается боль и жжение. Это нельзя выразить физически, только на неизведанном уровне. Было немного безумное и спонтанное желание вырезать сердце. Если бы Яньцин только знал о том, что он делает с собственным генералом без прямого контакта. Только одним присутствием. Только одними словами.       Что-то внутри будто надломилось. Чувства стали медленно оттаивать и приходило осознание в глобальном масштабе. Клубок постепенно распутывался в голове от чего всё пошло.       Генерал осознал для себя простую вещь: он привязался. От привязанности всё пошло. А привязанность его росла из близости рядом и количества лет бок о бок. Раньше подобной мысли и не было в голове, пока… Пока он не ощутил эту чернеющую дыру в груди. Не ощутил, что у него что-то отбирают. Опустошённость выбивала из привычного образа жизни. Он не любил поддаваться эмоциям и старался действовать разумно. В противном случае он бы мог быть давно мёртв. Пост генерала не терпит излишней сентиментальности, как бы жестоко это не звучало. Виноват был сам в этом раскладе дел. Он не должен был впускать в закрытое сердце этого мальчишку, чтобы сейчас получать от этого вред. Правда, не только себе он причинял неудобства. Сейчас он пожимал плоды от того, как причинял вред Яньциню, пусть и неосознанно. Кого это вообще волнует?       Цзин Юань задавал себе вопросы каждую секунду, пока стоял, прибывая в ошарашенном состоянии. Только ответов не было и смятение всё больше наводило хаос внутри.

***

      Теперь Келус и Яньцин стали тренироваться вместе и часто они с Цзин Юанем просто не пересекались. Кабинет без присутствия лейтенанта опустел и потерял искры жизни. Осадок не рассосался, как и зреющая в душе пустота. Генерал стал себя нагружать дополнительной работой и сваливался от недостатка сна прямо в кабинете. Ему не удавалось успокоить свои чувства всеми возможными методами. Медитация, времяпровождение в саду или те же самые тренировки с крахом уступали место перед активностью генеральского поста, где нужно было работать большую часть времени мозгом.       Только с другой стороны росло чувство недостатка внимания. Ему не хватало присутствия Яньциня и эта жажда росла каждый день. А ещё было до тошноты противно наблюдать за тем, как всё было хорошо у них с Келусом. Первопроходца не хотелось ни в чём обвинять, но… Возникало желание его больше не пускать в Лофу под любым предлогом или хотя бы прятать Яньциня. Это кстати было ещё одним поводом погружаться с головой в работу.       Правда, терпение так же было на исходе. В голову в периоды отдыха часто и настойчиво лезли разные мысли о том, как же хорошо тем двоим. Как же хочется ворваться и разрушить их весёлые разговоры. Как же хочется просто обнять Яньциня…       Цзин Юань горестно вздохнул. Он понимал, что влип окончательно и бесповоротно. Сейчас уже не помогали горы бумаг, которых уже и не было от повышенного усердия в последнее время. Сейчас стоило себе признаться в том, что проиграл самому себе. Проиграл своей выдержке и обещанию отстраниться от Яньциня в надежде не сорваться. Однако долгая разлука делала своё дело и теперь изнутри поедала тоска. Хотелось даже волком выть от того, насколько чувствовал себя одиноким и разбитым.       Генерал резко встал из-за стола, хлопнув руками по дереву. Он чертовски устал бороться с самим с собой. Особенно когда знал, сколько времени Яньцин проводиь с другим человеком, и от этого становилось ещё хуже. Почему он должен делить с кем-то внимание своего лейтенанта? Пусть это и звучало эгоистично. Не собирается он никому отдавать Яньциня, пока тот сам действительно не засобирается уйти.       Было решено начать восстановление контакта с чего-то малого. К примеру, устранить потенциального конкурента, если Келус вообще догадывается об этом или претендует на эту роль. Началось всё с банального: — «Келус, у меня есть просьба»       Где-то он уже видел эту фразу, от чего довольно хмыкнул. Ответ от Келуса пришёл почти сразу же. Выяснилось, что сегодня была очередная тренировка, влившаяся почти в постоянный план перед приближающимся состязанием на мечах. Келус как раз спешил, не успевая, а Цзин Юань был намного ближе…

***

      Яньцин жил в последние дни, как во сне. Обида до сих пор не прошла, и она прочно поселилась в сердце, каждый день, раздирая душу до крови. Помогали лишь тренировки до пота и мозолей, до дрожи в руках и ногах. Келус уходил, а Яньцин оставался и тренировался. Отчаянно и до крика, умело маскируемого под стандартное звуковое сопровождение на тренировках.       Ему было больно до несправедливо выступающих слёз. Не понимал, что его так задело. Пытался самостоятельно разобраться, но становилось только хуже. С каждым днём. Отсутствие встреч с генералом не пошло на пользу и ему хотелось вернуться. Хотелось встать на колени перед креслом Цзин Юаня, обнять и уткнуться носом куда-нибудь в складки одежды. Попросить прощения за неподобающее поведение, но именно в этот момент гордость отговаривала от этой затеи. Унижаться ему не хотелось, а именно так это и выглядело. А делать вид, что все в порядке просто-напросто невозможно. Замкнутый круг страданий.       Понимал лишь одно, что дело всё в генерале. Во влюблённости в Цзин Юаня. Это причина всех страданий и запутанности ситуаций. Если бы он не был влюблён, если бы…       Яньцин поднимает голову к небу, чтобы не расстроиться в очередной раз из-за собственных мыслей. Они душат, они разрушают, они убивают. Хочется быть бесчувственным куском льда. Заморозить свои чувства и спокойно жить. Не расплываться при взгляде на конкретного человека и не грезить грязными желаниями. Становится противно от самого себя.       Келус опаздывал. Яньцин обратил внимание на время, но его предупреждали о задержке. Первопроходец был слишком занятым, но ему нужно было отдать должное за приобретённый опыт. Это было бесценно.       Чтобы сократить время ожидания пришлось чем-то себя занять. В голову приходила только медитация. Одежда всё равно испачкается и не жалко. Потому он садится в позе лотоса и закрывает глаза. Дыхание становится едва слышным, и сердце успокаивает свой ритм. Только что-то подсказывало, что что-то идёт не всё так гладко и есть в чём-то подвох, но это лишь дурные мысли.       Время течёт медленно, особенно если за ним не наблюдать. Сколько прошло минут? Вокруг только плотная тишина. Нарушается своеобразный вакуум лишь тихими шагами со спины. — Долго же ты, — произносит Яньцин, приоткрывая глаза.       Он не поворачивается и лишь видит нависающую бесформенную над ним тень. Руки ложатся на плечи, Яньцин всё же поднимает голову с приветливой улыбкой. В эту же секунду губы его начинают дрожать и сердце… Оно сходит с ума. Несётся в бешеном ритме, гоняя усиленно кровь по телу. Дыхание останавливается, и мир идёт трещинами. Кажется, он утонул в этих глазах и потерял дар речи.       В груди разливается невероятно приятное чувство. Лёгкое, как пух и нежное, как крылья бабочки. Становится тепло и хочется невольно пустить слезу, как ребёнок. Он не может описать смешанное чувство, что испытывает сейчас. Страх, что реальность растворится по щелчку. Радость, что он пришёл. А ещё отголоски досады от того, что не пришёл раньше. Почему? — Генерал… — голос предательски дрожит и хрипит, будто он не разговаривал несколько десятилетий. — Прости, что долго, — длинные волосы касаются лица, родные губы изгибаются в невозможно ласковой улыбке, будто после долгой разлуки. — Я должен был прийти раньше. — Я ждал, — вот, что он должен был сказать ещё тогда.       Яньцин хочется задержать этот момент. Остановить время и насладиться им подольше. Насладиться бьющимся в лихорадке сердцем. Растекающейся волной любви. А ещё… Протянуть руку к лицу генерала и коснуться, потянуть на себя для поцелуя. Коснуться дрожащими губами чужого рта и задыхаться от чувств. Для начала будет достаточно просто коснуться.       Цзин Юань не может описать странного чувства облегчения. Лишь заглянув в глаза Яньциню, что покрылись влажной пеленой, он ощутил испаряющуюся тяжесть. Он должен был прийти раньше. Должен был догадаться, что нужно его лейтенанту. Только струсил и отступил, свалив на необузданную волну эмоций. Плевать на это. Справился бы как-нибудь. Разве он не генерал Лофу Сяньчжоу? Он бы смог, как может сейчас. Сдерживается, чтобы не напугать внезапным приливом нежности и не наклониться ниже. — Приступим к тренировке? Я хочу посмотреть, чему ты обучился за последнее время. — Да, генерал!