Любовь по расписанию

      Паук уже, наверное, с час бродил по лесу, но не столько искал указанный учёными заброшенный мобильный блок, сколько думал, думал, думал…       Ему, привыкшему к действию, такое состояние совсем не нравилось, но даже просто поделиться всем этим было не с кем.       Наверное, даже если б рекомы матери и отца не сорвались так скоро в свой Плацдарм, то всё равно вряд ли поняли бы, какие мысли душили сейчас их сына почище ловчей петли.       Даже мама, ласки которой были столь непривычными ему. Умела ли она понимать, а не просто любить сына, которого, кажется, по-прежнему считала маленьким? Мысли юноши постоянно возвращались к ней, то ли близкой, то ли чужой и незнакомой, однако не в том была вся неподъёмная тяжесть его дум.       На миг воспрянувший духом в надежде уговорить отца не зверствовать и не искать Джейка, Майлз-младший с ужасом понял теперь, что его старший тёзка более не имел никакой власти над людьми в этом мире. Поэтому даже если б и согласился (а он и сам подтвердил своё нежелание продолжать бойни), то это уже ничего не значило. Отец-человек когда-то воспользовался своим всемогуществом на Эйва’эвенг — самым чудовищным образом, какой только можно себе представить, а его рекому не осталось ничего, кроме службы под чужим началом. И не в нём уже было дело — Джейк сказал правду, — а в том, что людям нужна планета для переселения. И они переселятся. И ни Джейк, ни Майлз Куоритч, ни Майлз Сокорро ничего не смогут с этим поделать. Пауку придётся смотреть на то, как сжигаются леса, как тулкунов убивают ради баночки чудодейственного эликсира, как закатываются в бетон Священные Деревья, как медленно и в страшных муках умирает эта земля и сама Великая Мать, которую Паук, даже не имея тсахейлу, всегда ощущал и любил всей душой.       От этого хотелось в голос выть, это было выше его сил, это было даже невыносимей выбора между семейством Салли и полковником. Это было самым худшим из наказаний. Чудовищной карой непонятно за что.       Молодой человек опустился на кусок бревна и закрылся ладонями от убийственной правды. Если б только кто-то подсказал ему, что делать. Если б только он знал, куда направить удар, он бы всё отдал, даже жизнь, но положил бы конец кошмару.       — Привет, Обезьян! — Паук едва не упал со своего бревна от неожиданности, и ему стоило некоторого труда вновь вернуться в действительность.       Он даже потряс лохматой головой и протёр глаза: вдруг высокая стройная фигурка с синей кожей и хвостом ему лишь мерещится?       Да нет же, не должна…       — Кири! — прошептал он и подскочил как ужаленный. Порой острая на язык, но невероятно красивая, умная и милая девушка стояла неподалёку и улыбалась.       — Где твои синие полоски, которые прибавляют тебе росту и скорости? — заулыбалась она, но тут же стала серьёзной. — Как же я рада, что с тобой всё в порядке…       — А что со мной может быть не в порядке? — попытался отмахнуться парень, но девушка-гибрид уже крепко обнимала его, не дав продолжить мысль.       Он как-то запоздало осознал, что уткнулся лицом в маске прямо между маленьких девичьих грудей, и сильно смутился от этого. Кири вроде как была «сестрой», да ещё и относилась к другому виду, но Паук давно уже заметил, как сильно (сильнее остальных) и по-особому любит её. Как именно по-особому, судить не брался, но и не признавать очевидного тоже не мог. Дочь Грейс Огустин будоражила его, при этом поднимая с глубин сознания нечто совсем иное, нежели странную, неправильную по законам биологии тягу. Кири пробуждала в нём всё самое лучшее и, наверное, единственная способна была понять всю глубину его нынешней печали.       — Со мной-то всё в порядке, — продолжил Паук, густо покраснев под проклятой маской и торопливо отстранившись от девушки. — Я даже маму нашёл, прикинь!       — Маму? — Кири, может быть, и хотела как-нибудь беззлобно подколоть его в отместку за прежние шуточки о Норме и Грейс, да не стала. Самое прекрасное на свете слово прозвучало мягко, тепло и проникновенно. — И…какая она?       — Не знаю, как сказать… — вздохнул Паук и вновь сел на своё бревно. — Такая же, как отец — реком. И, мне кажется, заобнимала бы меня до смерти, если б батя ей позволил. — Он улыбнулся, заразив этим Кири. — А ты как здесь оказалась? Джейк и Нейтири знают?       — Да, знают. Я им сказала, что если не отпустят, то я всё равно сбегу.       — Не надо было так с ними. Они потеряли слишком много, чтоб переживать ещё и за тебя. — Кири явно не ожидала от него таких слов, но Паук не мог не высказать их. Ему казалось, что за эти несколько дней он повзрослел на много лет, и теперь не мог глядеть на всё с прежним легкомыслием.       — Но я не могла тебя бросить, — возразила девушка. — Их много, а ты тут один. Я же знала, что у Норма ты не останешься — слишком хорошо успела изучить твой дурной характер. И ещё я слишком… терпеть тебя не могу, чтоб просто взять и оставить в покое! — выпалила она и отвернулась.       Паука от этих слов сперва будто обдало нестерпимым жаром, а после словно окатило ледяной ключевой водой. Фраза «терпеть тебя не могу» явственно слышалась как «люблю тебя». Вроде бы и не было ничего такого в этом признании: сам он мог бы сказать это любому, с кем прошло его детство, но в голосе Кири слишком неприкрыто звучало что-то особенное, не похожее на то, как говорят о чувствах друг к другу братья, сестры и друзья.       И в тот миг юноша особенно сильно пожалел о своей чуждости этому миру. Потому что Кири вдруг приблизилась к нему вплотную, сорвала с его лица маску и поцеловала, силясь уместить невместимое в те несколько секунд, которые Паук способен был провести без куска прозрачного пластика с фильтрами.