Тени

Я — неприятный тип, ясно как божий день: я ненавижу всё, больше всего — людей. Я — неприятный тип — ясно как днём с огнём: нечего тут менять — лучше сварить живьём. Если залезть вовнутрь — холодно и сквозняк: я не люблю тепло, ну а тепло — меня. Я не рыдал над драмами (впрочем, и не хотел), лучше скорее спрятаться в собственной пустоте и упиваться, слушая, как она там орёт. После меня захочется вылизать с мылом рот, я ненавижу текстом и голосом ни о чём, я не хочу сочувствовать и подставлять плечо... Здесь есть один изъян, он — корень великих бед: я забываю любые «не», стоит прийти тебе! Элиот

      Одним из немногих светских мероприятий, которое герцог Локсли сносил и даже в какой-то степени был расположен, были верховые прогулки с последующим пикником у озера, где молодёжь, да и любой, кто захотел бы, могли открыть сезон купания.       Погода благоволила, жаркие деньки напитывали землю теплотой, а воздух — марью, и вода прогрелась раньше срока, что послужило причиной общего восторга и желаний как можно поскорее искупаться и выехать всем обществом на берег почти жемчужного, идеально круглой формы озера. Ехать нужно было через парк и луг — недалеко, но и не рукой подать, и многие наездники были облачены в рединготы, хоть те и были не совсем чтоб по погоде. Леди премило красовались в лёгких кружевах, изящно восседая в женских сёдлах, надёжно и эффектно защищённые от прямых лучей великолепными соломенными шляпками и легкими парео.       Слуги ещё с утра были на берегу, расставляли шатры и очищали спуски в воду, дожидаясь верховой процессии, что после небольшой прогулки должна была явиться на пикник и на купанье.       Фердинанд, ни в чём не нарушая обычай, ехал в середине процессии рука об руку с Изабеллой, поодаль, медленно и неспешно ведя беседу и почти не удерживая повод, ехали Септимус и Теодоро, как всегда полный задора и искрящейся улыбки, что могла сразить даже вечно недовольного кузена королевы. Юноша был лёгок в обращении, безупречно вежлив, но не подобострастен, что весьма было по вкусу и кронпринцу, и его друзьям — было видно, что Теодоро влился в их кружок, как талая вода в чистый ручей. Почти ровесники, они мгновенно нашли общий язык, и не мешали им ни различье в положении, ни языковой барьер, ни разность воспитания. Теодоро был как губка — улавливал всё налету и щедро дарил и радость, и восторг, рассказывал о жизни в Испании, о ювелирном деле отца, о красавицах Мадрида! По всему было заметно, что кронпринц внезапно обрёл друга и в короткий срок будто остепенился под мягким ненавязчивым теплом лучезарнейшего молодого Гальба.       Матео ехал чуть поодаль. Поначалу он прислушивался к разговору юношей, но поняв, что нет там ничего досужего и уж тем более дурного, придержал коня и незаметно поотстал от всадников. Ему хотелось прокатиться не привлекая лишнего вниманья.       Красавец фриз под ним шёл так степенно, а лёгкий ветер обдувал так нежно. Маг земли, он чувствовал шёпот полей и слышал движение незримой жизни в травах, шелест листвы и шорох клевера и маргариток, их наполненье соком и нектаром. Медовый аромат тянул его за ноздри, и Матео вдыхал, вдыхал всё это волшебство, до края заполняясь летом, зноем, солнцем! Ладонь приятно жёг кожаный повод, а тело памятью сливалось с телом фриза, и оба ощущали единенье. Есть только он и конь, и этот луг и солнце!..       Тео замечтался и не сразу различил топот копыт и приближающийся ход сзади себя.       — Какой чудесный день! — услышал Тео звонкий голос, но не обернулся, не было нужды, этот обертон он знал как свой.       — Доброе утро, Гальба, — не моргнув выпрямился Тео, легко кивая и сжимая повод крепче.       — Как в старые деньки! — смеялся Гелиос, подъехав ближе.       Тео промолчал, лишь искоса замечая, что Гелиос, в отличие от других, не в рединготе, а, как и он сам, в лёгкой рубахе и простой куртке наездника, удобной и неброской.       — Эй, Локсли, — всё смеялся Гелиос. — Ты сидишь в седле как будто проглотил бильярдный кий! Тебе удобно?       — Фамильярность вам не идёт, — строго вскинул брови Тео и выпрямился будто бы ещё сильней.       — Ты ведь цыган, лихач, дитя полей и ветра! — не унимался Гелиос и погарцевал немного полукругом возле Тео. — Где твои уменья? Погряз в бумагах и оброс жирком?       Матео зыркнул на него с презреньем и искрой азарта. Гелиос его бесил! Причем так откровенно намеренно, что было даже не обидно, а смешно.       — Всё при мне, — фыркнул советник и расслабил спину. — Я как и прежде мог бы обойти тебя в одну минуту. Не позорься, Гальба.       Гелиос натянул поводья и играя поставил своего жеребца на дыбы.       — Болтун! — смеялся он. — Давай, докажи мне делом! — и, пришпорив коня, помчался галопом в сердце луга. — Догоняй, мой ловчий! — крикнул он Матео, и тот, скрипнув зубами, вскинулся и с такою силой вдарил по бокам своего фриза, что тот, заржав, метнулся прытко вслед за удаляющимся наглецом.       Ветер хлестал, румяня щёки, лёгкие горели, все мышцы ожили и налились железной силой. Процессия Его Величества осталась уже неразличимо позади, а Тео мчал, шептал коню любовно, пылко и задыхался от восторга, гонки, жизни, от ветра, неба, от круженья головы и скорости, что с посвистом мелькала в глазах, в ушах, в каждой крупице тела. У Гелиоса был прекрасный, сильный конь, ногастый андалузец, молодой и ярый! Но как Рем с Ромулом были вскормлены волчицей, так Матео родился жеребенком, пил молоко кобыл, и колыбелью для него служили перевёрнутые седла! Он летел стрелою! И вот уже они скачут бок о бок. И Тео видит Гелиоса рядом, в расстояние руки — расхлёстанного, озорного, как и он, задохнувшегося ветром, счастьем!       Не сговариваясь они сбавили скорость, кони, тяжело дыша, пошли рысцой, а после и совсем остановились. Гелиос спрыгнул из седла и окунулся в разнотравье, будто в море — он смеялся, хохотал.       — Вот теперь другое дело! — и, изловчившись, дёрнул Тео за сапог и потянул с коня.       Матео, не успев схватиться, перекинул ногу и неловко повалился рядом.       — Перегрелся?!! — закричал он, чувствуя, что ушиб бок, но, благо, не серьезно. Гелиос чуть приподнялся на локте и посмотрел на него, как бывало часто, лукаво и с прищу́ром.       — Перегрелся, — кивнул он, ухмыляясь. — И чувствую, что ты меня сейчас охолонишь, — вскинул он будто бы с досадой бровь, продолжая шало бегать глазами по лицу Матео. И тело, что всегда предатель, тело Тео само будто потянулось к поцелую, качнулось чуть вперёд под этим рысьим взглядом... Но тут же и опомнилось, и отстранилось. — И пока ты не обрушил на меня проклятье… — Гелиос встал, отряхивая сор с колен. — Следует вернуться, — добавил он, протягивая Тео руку, чтобы тот тоже мог подняться.       Матео, игнорируя любезный жест, встал сам и отряхнулся, ощущая, как наливается в боку синяк.       — Ты мне ребро сломал, — поморщился советник, но при этом лихо вскочил в седло. — Поехали! Твой андалузец проиграл, — ухмыльнулся он.       — Андалузец – да, валлиец — нет, — рассмеялся Гелиос, оставляя Матео самому домысливать смысл этой фразы.       Обратно они ехали неспешно и в молчании.       Тео думал о том, что мог такого выиграть сумасшедший Гальба? И попутно ощупывал повреждённое ребро.       А Гелиос рассматривал пейзаж и наслаждался тем, что наконец-то, спустя месяц при дворе, он смог увидеть не смурного Локсли, а Райвена во всей его красе!       Белая парусина шатров замреяла ещё издали, безошибочно указывая направление и место пикника. Гелиос и Матео сильно опоздали — общество расположилось на шикарных пледах, уже были открыты многочисленные корзины с лёгким угощеньем и специально охлажденные бутылки вина и лимонада, лакеи разносили напитки и закуски, и вся высокородная компания под руководством Его Величества играла в фанты. Фердинанд держал в руках большой цилиндр и поочерёдно доставал из него небольшие клочки бумаги с шутливыми заданиями для своих подданных. Игра шла непринуждённо и весело, и к моменту появления на поляне советника и лорда Гальба чуть захмелевшие, разморённые послеобеденной жарой дворяне смеялись и шутили, ребячились весьма по-свойски, на краткий срок забыв об этикете, моде, манерах и показной застенчивости.       — А вот и мой сбежавший советник! — встретил Тео радостным возгласом Фердинанд. — Я почти отчаялся, пока не понял, что твой похититель — лорд Гальба, — смеялся король, и Гелиос почтительно поклонился, а Матео недовольно поджал губы. Он не любил особого вниманья к своей персоне и уже корил себя за допущенное ребячество и за то, что поддался на провокацию Гелиоса.       — Простите, Ваше Величество, мне хотелось прокатиться, — с непроницаемым лицом ответил Матео и, сбросив куртку, присел на плед возле короля. — Погода нынче дивная, — добавил он и принял от лакея бокал холодного игристого вина.       — Раз вы опоздали, назначаю вам, советник, и конечно, лорду Гальба штрафные фанты. И я буду суров и загадаю сам, — явно потешаясь, разглагольствовал король, и Тео глянул на него с укором.       — Я не люблю этой потехи, — тихо сказал он.       — Отказа я не принимаю. Это — твоя плата за опоздание и мое волненье, — отрезал Фердинанд. — Я хочу... — загадочно протянул он, и Тео внутренне напрягся — его любимый друг был явно во хмелю и в более чем расположенном к веселью настроенье. — Хочу, чтобы ты спел, — выдал Фердинанд, и по поляне прошёлся удивленный вздох. — Да, господа, мало кто из вас, наверно, знает, но Его Милость — превосходный музыкант и исполнитель! — сообщил для всех король.       Тео обречённо раскрыл ладонь, материализуя в ней свою старую флейту...       — Нет, нет, нет! — лукаво возразил тут же король. — Не сыграл, а спел, — припечатал он, и Матео по-кошачьи сузил глаза — флейта испарилась. — И, если позволишь, — елейно продолжил Его Величество, — не абы что, а про любовь, желательно, большую, — рассмеялся он.       Матео озадаченно напрягся, но не теряя ни лица, ни головы, щелчком призвал себе гитару и небрежно тут же взял несколько аккордов, проверяя её на звучание.       — Великолепно! — возликовал король, и все, затаив дыханье, приготовились послушать — это была сенсация и точно гвоздь программы. Герцог Локсли... поёт! Да, за такое зрелище не жаль отдать пол состояния.       Матео задумчиво невидящими глазами окинул пёструю поляну, вспоминая что-то из того, что знал когда-то в жанре романтических баллад, когда вдруг взгляд его споткнулся о взгляд Гальба. Тот смотрел с таким нескрываемым восторгом, восхищеньем, почти что непристойно, словно бы едва-едва — и, не сдержавшись, бросится влюблённо в его руки. Глаза Матео потемнели гневом, и песня, что искал, пришла сама собой:

Когда любовь сильна, ей нет преград. Она не оробеет, не отступит. Пусть умоляют, пусть грозят, Пусть горы злата ей сулят - Её никто не сломит и не купит, Нет! Любовь — она мечтанье и расчёт, Любовь — она безумие и разум, Любовь непрошенной войдёт Туда, куда закрыт ей вход. Любовь не подчиняется приказам! Нет! Любовь сверкнёт как молния в ночи, Крушит хитросплетения фортуны. Звучи же гимн любви, звучи, Но могут зазвенеть мечи, Когда звенеть не в силах больше струны. Нет!

      Музыка резко оборвалась. Гитара из рук Матео испарилась. Матео снова посмотрел в сторону Гелиоса — так остро, будто вонзил в него стилет. И Тео видел, как судорожно сжаты пальцы лорда, как чуть ниже опустились плечи, как уголки так дивно улыбающихся губ съехали вниз гримасой понимания, и Тео лишь надеялся, что только он заметил блеск в глазах, мелькнувший непролитою тоской.       — Да, это было... — раздался голос Фердинанда, — необычно, — удивлённо покачал он головой. — Признаться, я не ожидал ничего такого. Вы, советник, в последние деньки всех удивляете своей... экспрессией, — и уже тише, чтоб слышал только Тео, добавил: — То зелёный бархат, то ска́чки в поле, и теперь — вот это. Не иначе, сдвинулась кора земли, и будет извержение вулкана.       — Ты доволен? – и глазом не моргнув, спросил Матео.       — А ты сам? — вдруг изменив голос на совсем серьёзный, спросил король и посмотрел на Тео взглядом друга, который знает о тебе гораздо больше, чем ты сам сейчас.       — Я давно не пел, но думаю, не осрамился, — сделал вид Матео, что совсем не понял ни вопроса, ни намёка. Если честно, он порядком утомился от того, что Фердинанд решил принять в нём участие такого рода, вбив себе идею, что прошлое их с Гелиосом значит больше, чем Матео рассказал. Тео думал, что, скорей всего, его любимый друг просто скучает и только ради потехи решил чинить эти нелепые забавы. Но с Матео было довольно! Сегодня же он поговорит с Дином об этом — хватит глупых песен, шуток. Его терпению пришёл конец десять минут назад!       — Ваша Светлость, — громко обратился Фердинанд к Гелиосу. — Ваш черёд!       Гелиос поклонился, лучезарно улыбаясь — ни следа печали и томления, будто и не он минутой раньше был оголённый нерв.        «Лицедей, — брезгливо про себя скривился Тео. — Грош цена твоим слезам».       — Итак, лорд Гальба, мы сегодня здесь собрались не только для прогулки, — говорил король, — но и чтоб открыть сезон купания, как вам известно. И ваш фант — это быть первым! — Фердинанд просиял и поднял над головою свой бокал. — Быть первым, кто решится войти в холодную, тёмную воду! Будьте же смелы! — улыбнулся он и выпил залпом. — Вода не так уж холодна, я уверяю, а темнота её прекрасна и добра.       Гелиос покорно поклонился и улыбнулся так лукаво королю, что у Матео запершило в горле от возмущения, а после от того, как этот невозможный брат Эрота стал раздеваться… Быстро и при всех! Мелькнули острые лопатки, бусы позвонков, абрис бедра, но́ги, ступни. Тонкое бельё не очень-то скрывало очертаний. Но Матео упорно не смотрел! Не смотрел... лишь бегло пару раз скосил глаза в сторону разлетающихся предметов гардероба и заметил, конечно же заметил, что лорд Гальба не стал толще, не обрюзг, напротив — словно утончился. В те секунды, что позволил себе Тео посмотреть, он увидел астеничность, тонкость, хрупкость — красивые углы. Иные. Но, чёрт возьми, прекрасные, как смерть от поцелуя Саломеи!       Гелиос нырнул в простёртые объятия озерных вод и... не появлялся довольно долго. Так долго, что его сын, забеспокоившись, спустился к кромке, а Матео успел почувствовать, как сердце на какой-то миг тревожно замерло в груди, но облегчённо встрепенулось, когда из расходящихся кругов снова появилась намокшая, смеющаяся голова — Гелиос кричал.       — Друзья, это место не пригодно пока ни для купанья, ни для шуток, — он выходил из глубины, покрытый тысячью мурашек. — У меня свело икру! От морозных игл я чуть не стал русалом, — улыбнулся он, стыдливо прикрывая пах — в намокшем шёлке слишком чётко являлось очертание его достоинств.       — Простите, Ваше Величество, но, думаю, купанье придётся отменить, верьте гонцу, — обезоруживающе рассмеялся Гелиос, идя навстречу растревоженному сыну. — Тео, ты чего? — уже гораздо тише обратился он к нему.       — Я испугался, — взял его за локоть Теодоро и подал брюки. Тут же расторопно подошел лакей и протянул Гелиосу мягкую сухую простыню, в которую тот обернулся будто в тогу.       Ветер усилился, речным потоком зашуршали кроны над головой, на небо резко наползла тёмная туча, словно из свинца. По загривку Матео прошла волна недоумения, тревоги и чего-то, что он не смог понять... да и не успел подумать! За спиной у Гелиоса по глади воды прошла седая рябь, потом круги. Круги всё расходились, поднимая воду! Все, кто были на поляне, встали со своих мест и замерли, не понимая, что происходит. К Фердинанду тут же подошла охрана. Все словно оцепенели, глядя, как из озера, обмельчая берег, поднимается гребнем волна высотою вровень с самым длинным деревом.       — Какого дьявола тут происходит? — выкрикнул король и посмотрел на Тео. Тот укрыл его и королеву куполом защиты, а сам стремглав понесся к берегу, где всё ещё стояли полуодетый Гелиос и Теодоро. Отчего-то Тео точно знал, что причина в Гальба!       В небе грянул гром, волна всё поднималась, обнажая дно озера, порывом ветра взметнулся песок... Матео видел, как Гелиос прижал сына к себе и что-то нервно ему нашёптывал, а тот вдруг резко обмяк в его объятиях и... всё прекратилось! Напряженье спало, воздух разрядился, волна сошла, с шумом заполняя озёрную купель, и ветер стих. Матео подошел к Гелиосу, что, сидя на земле, словно укачивал своего сына, который точно был без сознания и весь в поту.       — Он испугался... — дрожащим голосом стал оправдываться Гальба, глядя на немой вопрос советника. — Помоги... Помоги мне, Тео... — вскинул он глаза.       От Теодоро исходила импульсами сила, она кружила хаотично, но уже спокойно, и советник, склонившись к юноше и положив ему на лоб ладонь, вдруг содрогнулся безошибочной догадкой.       — Он — стихийный! — выдохнул Матео и посмотрел на Гелиоса с изумленьем. — Твой сын — стихийный маг! Какого чёрта, Гальба? Почему ты не сказал?       — Ты не спрашивал, — огрызнулся Гелиос. — Да и так ли это важно...       — Важно! Раз он нестабилен, — рыкнул Тео. — Ты кретин! Разве можно пугать необученного мага... — он задумался, ловя потоки силы, — воды? — изогнул он бровь, и Гелиос кивнул. — Я его сейчас немного успокою, усыплю, — уже мягче сказал Матео, видя ужас, неподдельный ужас на лице Гелиоса, — а потом перемещу в замок. И тебя, — полоснул он взглядом. — Теодоро нужен покой, долгий сон, хорошая еда и рядом тот, кто дорог. Ты готов? — вскинул он глаза на совершенно бледного Гелиоса. — Хоть оденься, — хмыкнул Тео, когда тот закивал, трясясь при этом весь от холода, как мышь.       — Он опасен? — раздался голос Фердинанда позади, и Матео обернулся.       — Ваше Величество, Теодоро Гальба — стихийный маг воды, — спокойно говорил советник. — Он испугался за отца и вызвал ЭТО, — Тео фигурно изобразил рукой цунами. — Но, поверьте, больше этого не повторится. Обещаю лично заняться обученьем юного милорда. Дело в том, — прищурил Тео взгляд, — что академии и школы не дают стихийный магам того, что тем необходимо знать. Я говорил вам, что наша система...       — Матео, не сейчас. Я понял, — строго прервал его король. — Бери его себе, я доверяю. О системе поговорим на днях, уговорил! — и он улыбнулся ободряюще. — А у вас, лорд Гальба, я прошу прощения. Невольно я послужил причиной срыва Теодоро. Мне жаль. Надеюсь, герцог Локсли сможет вам помочь.       — Смогу, — кивнул Матео и, едва король вернулся на поляну, подхватил юного Гальба на руки, всем телом ощущая его озноб и страх, и даже будто бы усталость его смог пропустить через себя, что было очень странно — так почувствовать кого-то, чей-то фон, дрожание и настроение, зарождавшуюся силу, её цвета и образ — хлопья снега! Матео внутренним взором увидел, как красива мощь, таящаяся в хрупком теле юного милорда.       — За что мне тебя взять? — вывел его из размышлений голос Гелиоса, и Матео даже не сразу понял, что имеет тот в виду.       — Держись за косу, — ухмыльнулся Тео и не без забавы почувствовал, как Гелиос берется за кончики его волос, но видя, как тот напуган и растерян, не стал иронизировать на этот счёт. — Немного покружи́т, готовься, — сказал он Гелиосу, и они исчезли с поляны, оставляя свету судачить о таком нетривиальном дне.       Гелиос ждал в библиотеке, как ему велел Матео. Тревога гоняла его от угла к углу, а щёлкающая уже час глава Давида стала раздражать, и он накинул на неё свою лёгкую куртку. Беспокойство заполняло сердце, и ожидание было мучительней всего!       — Он в порядке, — наконец услышал Гелиос голос от двери и тут же бросился к Матео, весь из напряжения и нервов.       — Он уснул? — забегал он глазами по усталому лицу советника.       — И не просыпался, — ответил тот и подошёл к столу с графином. — Я дал ему укрепляющее зелье, осмотрел и ввёл в состояние долгого покоя. Он проспит до завтра. Но в целом с ним всё хорошо, и он стабилен.       Гелиос обмяк и сел в кресло — словно подкосило.       — Спасибо. Спасибо, Ваша Милость. Я не знаю, что бы делал без вашей помощи...       — Перестань, — раздраженно отмахнулся Тео. — Это ведь не в первый раз, да? — остро пробежал он взглядом по Гелиосу, и тот не без досады кивнул.       — Его учили... — тихо говорил он. — Но бывает... И мы не знаем, почему и как этого избежать... — слова его звучали неуверенно и робко, будто оправданья.       — Как вообще тебя угораздило взять на воспитание стихийного ребенка, Гальба? — с возмущённым удивленьем вскинулся Тео.       — Видимо, это наследственное, — едко ухмыльнулся тот, но Матео пропустил мимо ушей эту необдуманную колкость.       — Кто его родители? Откуда он? — подошёл Матео ближе, и Гелиос напрягся, словно даже вжался в кресло, избегая взгляда.       — Я не знаю, — отрезал он. — Никто не знает. Я взял его из дома, где его так же держали пару лет из милости...       — Ты знал, что он стихийный? Знал? — буравил его взглядом Тео. — Или не знал? О чём ты вообще думал?!       — Знал, — уже спокойно ответил Гелиос. — Знал. И ни о чём не думал.       — Но зачем?! Гальба? Зачем брать на себя... — Матео хмурил брови, подыскивая нужные слова, но не нашёл их. — Зачем?! Зачем ты взял его? Он ведь...       — Затем!!! — вдруг вспыхнул Гелиос и буквально выпрыгнул из своего кресла. — Затем, Матео, что я был очень одинок! — почти кричал он на советника, вмиг покрываясь яростным румянцем. — Я был раздавлен. Уничтожен. Я не знал, как жить! Днём и ночью я терзался лишь об одном — снова и снова прокручивая в голове тот день. Впору было в петлю лезть. Я и полез! И если бы не Романо, вошедший не вовремя... — он скривился. — Годами, Тео, я годами пытался жить, дышать, просто ну хоть как-то существовать. Я любил тебя как сумасшедший, как безумец!       Матео дёрнулся как от удара и отвернулся, чувствуя удушье и желанье бежать от этих диких слов.       — Я искал! Искал! Я думал, если сумею найти тебя, то ты поймешь, простишь. Я потратил кучу денег и времени, но ты будто испарился. Я стал думать... — Гелиос болезненно поморщился. — Я смирился. И это было ещё хуже! Без надежды, без смысла, без ТЕБЯ!!! — выкрикнул он, и Матео обернулся, видя, что Гелиоса трясёт. — Я в те дни думал лишь о смерти. Твоей, своей. Жизнь была невыносимой! Меня спасло только искусство. Я учился, стал творить. Но даже это не зарубцевало рану. Я мог дышать свободно только в мастерской, а выходя оттуда, снова задыхался, звал, сходил с ума!.. Чувство вины, потери, трусости и безнадежности. А потом... — Гелиос выдохнул и поджал губы. — Потом я получил твоё посланье.       Матео глянул исподлобья. Невозможно было слушать! Сердце внутри крошилось узнаваньем — всё, что Гелиос сказал, всё было будто про него. Он помнил, как страдал, как корчился и тоже думал, что лучше умереть, чем жить вот так... без Гелиоса! А ещё он помнил, как был уверен, что Элио придёт, найдёт его, что будет — будет! — искать. Так, значит, это правда. И только Перри убедил его тогда в обратном. А теперь Матео вспомнил, что и укрыл маяк от поисков. От всех! Он его спрятал. Всё внутри Матео скрипело болью, ржавыми пластами двигалось и резало, кромсало.       — Но твоё прекрасное прощенье... — вновь заговорил Гелиос, — мне не помогло! Мне стало только хуже. Ведь я понял, что ты живой, в порядке, и просто не хочешь меня знать, быть найденным. А красота того, как ты мне это сообщил, говорила ещё и о другом, — он вскинул полный боли взгляд на Тео. — Я понял, что ты пошёл дальше, что забыл, что ты готов любить других... другого... — он осёкся и опустил глаза. — И это было... как тысяча кинжалов. Я думал лишь о смерти. Снова, — он сгорбленно вернулся в кресло и обхватил руками голову. — И вот тогда… Провид́енье, видимо, решило, что с меня хватит, и смягчилось, — Гелиос улыбнулся мягко и тепло, едва-едва. — Оно мне подарило Теодоро! И тогда впервые моё сердце снова шевельнулось. Я почувствовал любовь, желанье жить и что-то делать. Вот зачем! Затем, что если бы не Теодоро, я просто сдох бы... И все эти годы только он меня держал, — Гелиос замолчал и посмотрел Матео в глаза, в его почти испуганные, растерявшиеся чёрные глаза. — Я люблю тебя, — глухо, очень-очень тихо сказал Гелиос. — Любил всегда. И всё ещё люблю.       Матео вздрогнул и отпрянул, качнулся, словно от пощёчины, во взгляде полыхнуло пламя.       — Ты не смеешь мне это говорить, — сквозь зубы процедил он и сделал шаг назад.       — Смею! — прорычал Гелиос и встал. — Смею! Я люблю! — выкрикнул он в отчаянье. — Люблю! Я наконец могу сказать тебе это в лицо.       Матео пятился, Гелиос напирал.       — Я люблю тебя, Матео. Все эти годы, каждый день, каждую секунду я любил! И теперь люблю ещё сильнее...       — Замолчи! — прошипел Тео, и стены задрожали, свет мигнул. — Я тебе не верю.       — Придётся! — так же почти зло зашипел в ответ Гелиос и схватил его за руку. — Хватит убегать...       — Оставь меня! Кто предал раз... — резко вывернул запястье Тео. — Ты безумен! — и, оттолкнув Гелиоса, быстрым шагом он вышел из библиотеки.       В темноте и полной тишине он шёл, бежал, и лишь оглушающий набат собственного сердца заполнял всё тело, сердце, душу. Боль была такая, что только тьма спасла Матео от потери сознания и самого себя.