Тени

Ты белее зимы и тоньше любого льда, будто тронешь — и вдруг послышится звон хрустальный. Оттого мне любовь ни шанса твоя не даст, что на деле таких выковывают из стали. Ты — сложнейший пример; я знаю, решенья нет, сколь ни бейся и острых вновь ни касайся граней. Открываю глаза, и нежность цветёт во мне, просыпается, только чтобы больнее ранить. Ёсими

      Лето вытянулось поперёк календаря и заполнило всё свободное место, стремительно и без разгона опустилось на землю, раскаляя её и воду, и воздух. Знойное марево парило над Норфолком, и обитатели загородного дворца Его Величества изнывали от жары.       До обеда никто не выходил из замка, но после и спасительные каменные стены нагревались, делая комнаты душными и непригодными для отдыха, и тогда всё общество выплёскивалось в сад. Леди облюбовали себе несколько фонтанов, где как птички рассаживались в своих лёгких платьях под белыми зонтами, и журчание их речи сливалось с журчанием воды. Мужчины искали для себя привычных развлечений в беседках, организуя там столы для карт, а кто-то к вечеру даже отваживался выходить на корт или поле для крикета.       Венценосная чета, словно внезапно получив второй медовый месяц, была поглощена друг другом — много и подолгу они гуляли по окрестностям без сопровожденья, играли в гольф вдвоём, никого не приглашая в компанию — наслаждались этим перерывом между визитами послов, поездками и суматохой обязывающей столичной жизни. Это был ИХ месяц! И Матео, зная эту особенность, старался не мешать и даже больше — он и других, кому, конечно, было невдомёк, отваживал от отдыхающих влюблённых. В конце концов, они ведь тоже люди! Матео многое из дел и просто повседневных хлопот брал на себя, оберегая их покой.       Советника, в отличие от многих, жара совершенно не заботила — он её любил! Не смущаясь и совершенно позабыв об этикете, Матео то и дело появлялся в свете в удлинённых шортах и простой рубахе, пренебрегая изяществом, пил лимонады прямо из горла, заплетал простецки косу по-пастушьи, и частенько ходил босой по парку, но всегда, даже несмотря на свой небрежный вид, он был при деле — раздавал приказы, отвечал на просьбы, принимал министров. Пусть Фердинанд чуть-чуть отдышится... Матео было мало часов в сутках. Он не успевал порой даже пообедать и для себя вполне оправдывал свою дворцовую небрежность, хоть и понимал, что за спиной его опять злословят и теперь не без причины. Подливал масла в огонь еще и Уортон, что при каждом случае по делу и без дела старался уколоть и высмеять Матео, всем напомнить, что герцог Локсли — никакой не герцог, а цыган! Где это видано подписывать парламентские документы босым и в робе?!       И чем больше Матео был безразличен и молчал, тем сильнее Уортон злился и кривлялся, исходя на желчь и новые круги придуманных советнику пороков.       Вечерело, многие, конечно же, гуляли, наслаждаясь ветерком, свежестью и пышными цветами. Сад пылал! За какой-то вечер распустилось всё, и буйное благоуханье топило в дивных ароматах всё именье.       Матео только что закончил не самые простые для себя переговоры с, как ему казалось, дружественной стороной, а на деле вышла склока, перетягивание каната — очередной делёж пограничных графств и словесный бой. Дипломатия была коньком Матео, и этот раунд был выигран, но он знал, что ненадолго. А пока можно было выдохнуть и прогуляться.       Поклонившись леди и поочерёдно отклонив все приглашения к игре и посиделкам, Тео шёл привычным для себя маршрутом — мимо лабиринта из акаций, подстриженных так аккуратно и искусно, что залюбоваться может каждый. Советник знал, что по окончанию пути, почти что на границе парка, есть секретный, то есть тот, о котором многие не знали, фонтан — очень скромный, почти ключ с классическим сюжетом «Девушка, держащая кувшин». К нему-то не спеша и брёл Матео, расслабляя по дороге мышцы и отпуская напряженье суетного дня. Уже почти у самого фонтана он услышал лёгкий шорох и голоса и остановился. Надёжно скрытый яркою листвой, он бережно и незаметно отодвинул ветки и посмотрел сквозь них — кто же занял его место?       На краю купели спиной к Матео, но, конечно, узнаваем, сидел Тед Гальба. Рядом с ним, лаская мимоходом щенка и улыбаясь, так же на краю фонтана сидела девушка. «Флорентина», — вспомнил Тео. Мила. На год старше Теда. Тоже дебютантка. «Хороший род, но не богатый», — промелькнуло в голове советника. Он притаился и решил понаблюдать. Теодоро стал ему близок, и Матео не хотелось, чтобы тот страдал, тем более, что страх и трепет этого молодого человека грозили не только сердечными переживаниями, но и бурей. Матео замер и навострился.       — Герцог Локсли! — услышал он шипящий громкий шёпот возле уха спустя примерно минут десять наблюденья. — Ты чего здесь? — Гелиос стоял возле него в лёгком льняном костюме и удивлённо взирал, как Тео наблюдает через кусты за его сыном. — Всё в порядке? — изумленно вскинул Гелиос лицо, кивая в сторону фонтана.       — Т-ш-ш-ш... — цыкнул Тео и приложил палец к губам. — У Теодоро свидание, — поделился он.       — Я в недоумении, — так же тихо ответил Гелиос и, встав рядом, тоже посмотрел через листву на сына с Флорентиной. — Ты следишь за ним? — обернулся он на Тео.       — Присматриваю, — поправил его тот.       — О, ну это, конечно, меняет дело, — шёпотом рассмеялся Гелиос, но сам тоже стал смотреть, как Теодоро там, возле фонтана, робея, взял в руку ладонь миледи.       Гелиос и Матео, стараясь не шуметь, а, может, даже и не дышать, оба вглядывались в очертания фигур, что мелькали в мешающих им разглядеть яснее брызгах чёртова фонтана.       — Ты давно здесь? — шепотом спросил Гелиос. — Кто она?       Матео обернулся и на миг осёкся — профиль Гелиоса словно выточенный мрамор, на котором играла тень листвы и солнце, на щеках лёгкая щетина — золотая, чёткие линии, породистый абрис... и завиток волос, небрежно убранный за ухо — маленькая птичка, изогнувшая крыло.       — Десять минут, — опомнившись, ответил он, но не отвернулся, просто не в силах отвести глаз от совершенства тонких линий и игры света. Гелиос смотрел на сына с нежностью и улыбался.       — Каково это? — спросил его Матео, и тот чуть повернул к нему лицо.       — Ты о чём?       — Об отцовстве, — уточнил Матео.       — Если честно, очень страшно, — тихо рассмеялся Гелиос и снова мельком посмотрел на сына. — Постоянный страх. Всё время, беспрестанно, — говорил он. — Когда Тео был маленький, я всегда боялся, что он заболеет или упадёт, или ударится, или ещё что-то такое. Чуть позже я боялся, что не справлюсь. Потом боялся школы и других детей — все они казались злыми и жестокими, а мой Тео... — он улыбнулся мягко и мечтательно. — Ты уже, наверно, понял, какой он. Я боялся, что его обидят, оскорбят, ударят. Потом боялся академии, разлуки, того, как ему там будет одному. В общем, это очень страшно, — Гелиос снова рассмеялся. — Но ничего на свете нет чудесней, — нежно добавил он. — Знаешь, когда он был ещё совсем малыш, он часто плохо себя чувствовал и ночью приходил ко мне. Так было с первых дней. Я взял его, когда ему было четыре с половиной, и вот с тех пор и лет примерно до десяти он так и ходил ко мне почти что еженощно. И я укачивал и пел как мог, и даже, когда он стал уже тяжёлым, всё равно брал на руки, качал, баюкал. Сам не спал подолгу, но, утыкаясь в его волосы, вдыхая этот сладкий, ни с чем не сравнимый аромат ребёнка, я думал, что на свете нет ничего прекраснее, лучше, слаще этих мгновений. Он и я. Тогда все страхи отступали, все сомненья, тяготы становились пылью. А днём всё заново! — смеялся тихо Гелиос. — Вот так...       Матео слушал и не мог себе представить. Точнее, очень ярко представлял, картинно, красочно, но не мог поверить, что всё это говорит ему Гелиос Гальба!       — А ты сам? — посмотрел на него тот. — Никогда не думал... — он не закончил, но мысль Матео понял.       — Думал, — тихо сказал он. — Конечно. И не раз. Особенно когда Септимус был младше, — он тоже улыбнулся, вспоминая озорного мальчугана. — Я часто с ним возился и конечно... — Тео поджал губы, — Наверно, каждый мужчина в тот или иной момент думает об этом. Желает продолженья рода. Своё продолжение в ком-то другом. Хотя, в твоём случае это немного спорно... — дёрнул он плечом.       — Отчего же, — возразил Гелиос. — Теодоро — совершенно Гальба, — убеждённо сказал он. — Да, конечно, внешне он похож на своего... — он замялся, — на своих родителей. Но в остальном он — истинный валлиец! Честь и гордость рода. Он — мой сын во всём, исключая гены. Но даже это... — Гелиос пожал плечами, — не бесспорно. Многие поначалу говорят: «Вы так непохожи», а потом напротив: «Вы с сыном точь-в-точь!» — он прикрыл ладонью собственный тихий смешок.       — Да, пожалуй, — согласился Тео. — У него та же манера тянуть окончанья слов, и он дёргает плечом как ты, изгибает брови и еще вот этот жест, — он показал небрежный лёгкий взмах. — И поворачивает голову, когда слушает с интересом... — Тео говорил и демонстрировал эти нюансы, а Гелиос пристально смотрел не отрывая глаз, не сдерживая улыбку. — Ты чего? — осёкся Тео, видя этот шалый взгляд.       — Так, ничего... — лукаво улыбнулся Гелиос и отвернулся, а Матео, вдруг поняв свой промах, вспыхнул и тоже отвернулся, спрятав волнение в листве акаций. — Т-ш-ш... Смотри, — и толкнул Гелиоса в бок локтем.       У фонтана Теодоро встал со своего места и протянул руку леди Флорентине, та изящно поднялась — они были так близко. Теодоро что-то негромко говорил, на его щеках горел румянец.       — Поцелует, — шёпотом дал прогноз Матео.       — Вряд ли, — цыкнул Гелиос. — Он очень робкий.       И действительно Фло и Теодоро так и стояли возле поросли жасмина, смущённо мялись, не решаясь обняться, только руки их ласково переплетались, и даже с расстоянья было видно, как сияют нежностью глаза.       — Просто нужен повод и немного атмосферы, — улыбнулся Матео и что-то шепнул. В тот же миг на Теодоро и малышку Фло как душистый снег посыпался жасмин, взметнулся белым вихрем! От неожиданности девушка негромко вскрикнула и прильнула к Теодоро, взгляды их сошлись... Жасмин всё падал нежной белой крупкой, и губы двух влюбленных встретились под этим цветопадом.       Гелиос отвернулся и отпустил удерживаемую ветку.       — Идём, — сказал он Тео. — Это уже неприлично, — улыбнулся он и сделал шаг назад к аллее.       Матео, соглашаясь, тоже отступил.       — Так красиво, — улыбался Гелиос, пока они неспешно шли обратно к замку вдоль акаций. — Я уже забыл, как твоя магия прекрасна. Как ты можешь быть очарователен и романтичен. Твоя магия... чудесная. Бесподобна.       — Это вдохновенье, — улыбнулся Тео и вдруг остановился. Взял руку Гелиоса в свою и стянул с его среднего пальца кольцо — платиновый перстень с перламутром. Он укрыл кольцо на миг в своих ладонях, а когда раскрыл их, там лежала ветка каштана — вся в цвету.       Гелиос застыл и дотронулся до цветка так медленно, будто тот грозил ему бедою.       — Матео... — выдохнул он и поднял на Тео глаза. — Ты помнишь...       Ветка каштана поднялась в воздухе, и Матео укрыл её стазисом*.       — Она будет такой, пока ты этого захочешь, — улыбаясь сказал он и вставил цветок Гелиосу в кармашек пиджака. Тот не отрываясь смотрел Тео в глаза, и во взгляде его была нежность. Нежность, удивленье и тихая печаль, и робкая надежда. Матео стал тонуть в этой призывной синеве, в этой молчаливой ласке и памяти. Взгляд мазнул по губам Гелиоса, воздух между ними, словно нагреваясь, качнулся...       — Спасибо за прогулку, — склонил голову Матео. — Прошу меня простить, Ваша Светлость, меня ждут неотложные дела, — резко сказал он и быстро развернулся к замку.       Гелиос, будто всё ещё вытягиваясь навстречу, оторопело замер, словно сладкий морок спал, и появилась грубая реальность.       — Нет... — тихо сказал он, почти не шевеля губами уже вслед удаляющейся спине советника, и громче: — Нет! Постой!       Матео не оглядываясь быстро шёл вперед, сворачивая в лабиринт акаций.       — Матео, подожди! — опомнился Гелиос и припустил за ним.       Матео шёл так быстро, будто бы за ним гналась лихая свора, а он сам был лисом. Он петлял между кустарником, срезая путь газоном, минуя многолюдные фонтаны, на ходу приветствуя кого-то, кланяясь слегка, но не останавливался, будто и не слыша обращённые к нему слова и предложенья. Он чуял только бег Гелиоса, отметая шелуху всех прочих звуков, Тео слышал его спешные шаги и настырный голос.       — Герцог Локсли! Остановитесь! Подождите!       Но советник продолжал идти, упорно делая глухое ухо и нарушая все возможные приличья. А Гелиос, как прорвавшийся ручей, стремительно бежал по следу, точно так же минуя все газоны и кусты. У фонтанов с леди он, смущенно улыбаясь, сбавил ход, не выпуская при этом Тео из своего зренья.       — Прошу прощенья, дамы! — грациозно отвешивал он поклоны. — Мы с Его Милостью затеяли игру, — рассмеялся он и, пятясь и раскланиваясь, развернулся и продолжил гонку.       Матео уже скрылся в замке. Гелиос не отставал.       — Советник, стойте! — крикнул он на галерее, видя мелькнувшую на повороте тень и косу.       Три коридора и четыре поворота, шесть лакеев мимо, снова лестница — Гелиос запыхался.       — Ваша Милость!!! — с нажимом крикнул он, видя, как Матео скользнул в свои покои, хлопнув дверью. — Упрямый дровосек ты, а не милость, — недовольно буркнул себе под нос Гелиос и, чуть отдышавшись перед дверью, всё же постучал. — Я могу войти? — обратился он негромко, отчего-то точно зная, что Матео его услышит, и, заранее не предполагая утвердительного ответа, отворил дверь сам, не дожидаясь столь не нужного ему отказа.       — Я предельно ясно дал понять, что занят! — зло сверкнул глазами Тео. — Так какого чёрта ты устроил клоунаду? — рыкнул он и махнул рукой так резко, что стоящий рядом графин упал и разлетелся на куски.       — Не ври мне, я же знаю, ты свободен, — тихо сказал Гелиос, закрывая дверь.       — Вы забываетесь, лорд Гальба, — словно бритвой резанул Матео. — Я прошу, покиньте этот кабинет незамедлительно, иначе...       — Иначе что? — вскинул гордо подбородок Гелиос и усмехнулся.       — Иначе я совсем не поручусь за вашу безопасность, — процедил Матео сталью.       — Может, я того и добиваюсь, — растянулся в улыбке Гелиос. – Хочу, чтоб герцог Локсли потерял контроль, — изогнул он бровь и нагло облокотился о дверной косяк.       По лицу Матео загуляли желваки, перед глазами будто потемнело, он, как кот, прыжком оказался ближе и, схватив Гелиоса за локоть, развернул его лицом к двери. Он вжал Гелиоса всем телом в деревянную поверхность, больно заломив ему запястье и прижав рукой у основанья шеи так, чтоб тот не мог пошевелиться и даже повернуть лица.       — Ну что? — прошипел Тео ему близко-близко в ухо. — Этого ты добивался?! — с силой надавил он предплечьем Гелиосу на лицо. — Чего ты хочешь?! М?! Скажи мне? Что тебе так нужно?!       Гелиос дёрнулся, но безрезультатно — Тео крепко вдавливал его собою в дверь, фиксируя неподвижность жертвы заломом хрупкого запястья, при любом движенье — боль.       — Все эти твои взгляды, томные ресницы, разговоры, — шептал над ухом Тео, продолжая прижимать рукой лицо Гелиоса к двери. — Так чего ты хочешь? Чего же?! — зло рычал Матео. — Что молчишь? Может это?! — резко снял он с Гелиоса пиджак и с такой силой дёрнул в сторону батистовую рубаху, что та с треском разошлась почти в клочки́. Матео, не убирая заламывающей руки с лица Гелиоса, стал второй рукой резко шарить по его груди, до боли пару раз сжимая сосок, царапая кожу под ним. — Этого, да?! — шипел он с злостью. — Хочешь это? Ну же!? — он щелкнул пряжкой, и Гелиос дёрнулся, придушенно шипя.       — Нет, нет... — сипел он. — Тео, нет, не надо!..       — Отчего же?! Разве я не угадал?! — яростно стянул рывком с него бельё Матео и больно ударил ладонью по обнажённой белой ягодице. – Думаю, ты врёшь, Гальба, не юли, — хищно вцепился он пятернёй в нежную кожу, оставляя на ней красные следы. Гелиос взбрыкнул, и Матео придавил его сильнее, проходясь пахом по обнажённым ягодицам. — Не трепыхайся, я сказал!       Гелиос почувствовал, как пальцы Тео грубо дотронулись до него внутри.       — Нет!!! — закричал он. — Перестань, Матео!!! Перестань! Мне больно! — Гелиос замотал лицом, мыча и сотрясаясь гневом.       Матео резко отпустил его и отошёл. Тяжело дыша, он с яростью смотрел, как Гелиос неловко подтягивает брюки, как дрожат его ладони...       — Так чего? Чего ты хочешь?.. — просипел Матео, ненавидя себя в этот момент и в то же время задыхаясь гневом.       — Я хочу... — поднял на него горящее лицо Гелиос, — я хочу увидеть Матео Райвена! — выкрикнул он, весь дрожа.       Матео поджал губы, взгляд его погас, а по лицу мелькнула тень тоски и страха.       — Он умер. Много лет назад. И прах его развеян в сладороще, — глухо сказал он и отвернулся.       — Это не так, — услышал он мягкий голос за спиной и вздрогнул от лёгкого прикосновения к плечу. — Я видел его четверть часа назад, — говорил Гелиос. — И ещё раньше в поле, и в конюшне. Он порой смеётся и ласкает взглядом. Иногда ты смотришь на меня как он. Я это вижу!       — Тео Райвен — мёртв, — выдохнул Матео, глотая острый ком.       — Не для меня, — нежно возразил Гелиос и погладил напряженное плечо Матео так бережно, словно точно понимая, что у того внутри сейчас творится.       — Ты меня извёл, — устало опустил голову Матео, не понимая, что в его душе и тем более — что в голове Гелиоса. — Так чего ты хочешь? — обречённо повернулся он к нему.       — Тебя, — слабо улыбнулся Гелиос. Он был весь будто после драки — одежда в клочья, волосы распущены, на теле царапины, а в глазах... любовь. — Ты был прав, — чуть дёрнул он плечом. — Я хочу тебя. Это будто наважденье. Ни о чём не могу думать. Не могу работать. Даже поддержать беседу толком. Все мои мысли о тебе, рядом с тобою, возле. Я подумал... — он опустил глаза, но тут же решительно и поднял взгляд, — подумал, что если проведу с тобою ночь... Безумие пройдёт! Я разберусь в себе. Пойму...       — Это плохая мысль, — качнул головой Тео.       — Я прошу, — в голосе Гелиоса было столько отчаянья, почти мольбы. — Прошу тебя. Одна ночь, и клянусь, я от тебя отстану. Я смогу понять... Мне это нужно, — сделал он шаг навстречу, весь словно струна. — Прошу, Матео...       Тео весь напрягся. Он бегал взглядом по фигуре Гелиоса, по разодранной рубахе, по багровым полосам, испещряющим вздымавшуюся грудь.       — Раздевайся, — сухо сказал он и вязко сглотнул, оглушённый собственными словами. — Спальня там, — кивнул он в сторону гардин, что отделяли его рабочий кабинет от анфилады личных комнат.       Гелиос вздрогнул и тревожно посмотрел на Тео, но покорно пошёл в том направлении, что тот указал.       Матео медлил. Всё еще стоя в кабинете, он вслушивался в шорох спальни. Сердце било в рёбра, по спине шёл холод. Матео повернулся к зеркалу и посмотрел на своё отражение, распустил косу, стянул рубаху. В глаза блеснул искрой рубин. Матео снял подвеску, аккуратно прикрыв её хрустальной чашей. По пальцам пробежала дрожь, в животе щекотка. Он разделся догола и не без сомнений вошёл в спальню.       Ставни балкона были распахнуты, впуская воздух и прохладу, проём занавешен белым тюлем, струящимся до пола и скрывающим обозренье каменного плато и вид в сад. Солнце уже село, но свет по-прежнему был как парное молоко и не скрывал ничего в комнате.       На кровати во всей своей прекрасной наготе лежал Гелиос, и его кожа на фоне белых простыней сияла мёдом, разогретым, сладким. Золото волос волной спадало на безупречный абрис плеч, тонкие ключицы. Он точно не был возбужден и почти стыдливо прикрывал себя рукой. Когда вошёл Матео, Гелиос чуть приподнялся и полусидя согнул ноги, опираясь о спинку кровати. Взгляд его блуждал по телу Тео, жадно поглощая каждый дюйм, изгиб, рельеф.       — Ты такой красивый, — выдохнул он, безотрывно глядя, как Матео медленно подходит к постели.       — Давай без болтовни, — сухо бросил Тео и присел на край, бесцеремонно разглядывая Гелиоса, будто тот был сомнительного племени конь, которого ещё подумать надо брать или не брать. — Раздвинь колени.       Гелиос свёл брови, пальцы его сжали простыню, но он послушно развёл ноги шире.       — Будет больно? — вскинул он лицо, и Матео усмехнулся.       — Как обычно, — и положил ладонь Гелиосу на колено, сжал его и медленно скользнул по ноге к члену. — Ты точно хочешь? — изогнул он бровь, не наблюдая никакого подтвержденья желанию.       — Да, — твердо кивнул Гелиос. — Просто ты... — он замялся.       — Ты рассчитывал, что я буду любезен? — впился в него взглядом Тео. — Ваша Светлость огорчены?       — Скорее напряжен, — так же сухо ответил Гелиос, понимая, что надеяться на снисхождение не стоит.       — К сожаленью, не везде, — хмыкнул Тео и, не удостоив вниманием мягкую плоть Гелиоса, не спеша согнул ему колени, прижимая их к груди, и, подставляя к входу палец, чуть погладил. — Как давно? — словно лекарь вскинул он глаза на вспыхнувшего Гелиоса, что напрягся так, будто был и вправду пациентом, а вовсе не сгорающим от страсти любовником.       — Что именно? — переспросил он.       — Как давно ты был принимающим? — медленно, будто недоумку объяснил Матео. — День? Неделю? Месяц? — он вопросительно посмотрел Гелиосу в лицо.       — Семнадцать лет назад, — так же медленно и тихо ответил тот, и Матео замер, убирая тут же руки. — Ты был последним, — добавил Гелиос и улыбнулся, словно извиняясь.       — Ты серьёзно? — ошарашено вытянулся Матео и сел на постель уже целиком, подбирая под себя ноги.       — Для чего мне врать? — пожал плечами Гелиос.       — Я не верю, — мотнул головой Тео, — ты всегда был такой страстный, жадный...       — Мне приятно это слышать, — улыбнулся Гелиос и потянул на себя простынь, прикрываясь.       — Это был не комплимент, — одёрнул его Тео. – Может, ты считаешь недостойным подставить свой сиятельнейший зад, — сузил он глаза.       — После тебя, — спокойно говорил Гелиос, откидываясь на подушку, — я примерно года два вообще не хотел близости, не искал... — он махнул рукой. — Не хотел абсолютно ничего. А потом, когда тело стало всё же пробуждаться, — он подтянул простынь выше, почти целиком пряча свою наготу, — я стал ходить к одной женщине. Она хорошо умела... — он замялся. — Я закрывал глаза и представлял вместо неё — тебя. Твой рот, твои вот эти губы, — он пылко посмотрел на рот Матео и рефлекторно облизнулся. — А потом... Потом я стал отцом, и было уже не до этого. В Мадриде я порой так же, как с той женщиной, пользовал гризеток**, когда уже накатывало очень сильно. Но, по большому счёту, ты — последний, с кем я был, в ком был внутри, кому позволил взять.       Матео слушал это и весь сыпался внутри, он чувствовал почти явно, как слой за слоем отпадают очерствевшие пласты, сжимающие его нежность, ласку, жажду. Он не мог поверить! Но верил, чёрт возьми! Он видел — Гелиос не врёт, и это было... равносильно головокруженью, падению с огромной высоты, когда не можешь ничему сопротивляться, а просто гибнешь... или полетишь, сквозь боль раскрывая оперенье.       Тео потянул несильно простынь, снова обнажая прекрасное сияющее тело. За окном стемнело, легкий ветер чуть раздувал белый парус тюля, словно белый флаг — знак поражения, символ чистоты намерений. Где-то там среди акаций и пионов сливалась со стрекотаньем трель соловья. Матео бросил простынь на пол и склонился снова к колену Гелиоса, нежно, задыхаясь от восторга, коснулся кожи поцелуем и услышал легкий сладкий выдох. Губы заскользили выше, медленно лаская гладкие бедра, внутреннюю часть, самую их мякоть, вздохи Гелиоса стали громче, плавно переходя в негромкий томный стон. Тео подтянул его к себе немного по постели и разместился между ног, приятно отмечая, что плоть Гелиоса твердая как камень. Он коснулся чуть игриво кончиком языка головки, снова слыша музыку желания от Гелиоса, чувствуя, как его бёдра дернулись вверх, ища проникновенья. Но Матео не спешил, скользил губами выше — низ живота, пупок, щекотные бока. Руки ласкали грудь, нежно проходились по рельефу, задевали соски. Матео вздрогнул, чувствуя прикосновенье Гелиоса — тот запустил свои пальцы ему в волосы, а ногами оплёл бедра и выгнулся навстречу поцелуям.       — Тео-о-о-о... — вырвалось из губ. — Тео-о-о... Тео-о-о!..       Внутри всё разливалось жидкой медью, горячим оловом, сталь плавилась от голоса, от шёпота, от жара кожи.       — Иди сюда, — потянул Матео Гелиоса на себя, и тот, приподнявшись — взгляд как пьяный — сел рядом, всё еще вплетенный в его волосы и обнимая ногами, вжался что есть сил.       — Поцелуй меня, — шепнул он, обдавая горячим дыханием щёки Тео, и тот поцеловал краешек губ, висок, глаза — целая цепочка жемчужных, хрупких поцелуев.       — Поцелуй меня, — задыхаясь счастьем, просил Гелиос, прикрыв глаза и чуть откинув голову, подставляя своё лицо под этот сладкий град.       Матео обнимал его так нежно, гладил спину, плечи, жал к себе сильнее, ласково вплетался в золотые кудри, осыпая теперь поцелуями шею — водил так медленно губами, языком, вдыхал её ни капли не забытый запах.       — Поцелуй меня... — выгибался в его руках Гелиос, тоже шало гладя сильные плечи, руки, гибкий смуглый торс.       Матео замер на секунду, сердце колотилось, едва не разрывая его грудь. Он посмотрел в мутные от желанья глаза Гелиоса и нырнул в них на мгновенье, а потом, трепетно сомкнув ресницы, припал губами к его рту, скользнул в него, опаляя своим жаром. Никогда. Ни с кем. Ему не было так хорошо. Так правильно, так слитно. Эти губы были его чистилищем, его адом и его спасеньем. Он пил их нежность, гладкий бархат, патоку скольженья, язык и стоны, что слились в один. Гелиос стал падать на спину, утягивая Тео следом в водоворот желания, подушек, ласки, оплетая собою — своим голосом, дыханьем, чувством, своей немыслимой любовью в каждом поцелуе, красотою. Матео разрывало от желанья, каждое прикосновенье к плоти, лёгкое трение грозило взрывом — как мальчишка в первый раз. Он почти достиг бы пика, если б не пережал себя, чуть отстраняясь, и задыхаясь прошептал:       — Стой… Подожди… Ещё немного… Хочу ещё… — и снова как безумец впился в пурпурные губы, вторящие ему:       — Да ещё… ещё… целуй... целуй...       Они кувыркались по постели, сметая её в прах, превращая натянутый прохладный шёлк в жгуты и ворох, крутились по нему, грозя расплавить, измельчить перину и саму постель. Губы, руки, вздохи — жадные сменялись нежнейшими, изнемогающими, что едва-едва порхали, и снова срывались пылко.       — Тео… Тео… Тео… — будто в забытьи метался по постели Гелиос, заласканный, прекрасный, золотой, влюблённый. Тео его оседлал, сжал ногами бедра, у него в руке возникла банка масла. Он обильно вылил душистую струю на член Гелиоса и разгладил, наслаждаясь громким стоном и шелковистой плотью под рукой.       — Тео, подожди… — сквозь стон прошептал Гелиос.       — Я хочу тебя, — выгнулся Матео. — И я возьму тебя собою, — страстно протянул он и, помогая себе рукой, стал опускаться на Гелиоса, выбивая искры из глаз, крик из губ.       — Боже… Матео… Тео… Боже-е-е… — весь вытянулся Гелиос, схватив бёдра Матео и выгибая спину, сдерживая себя, хотя хотелось насадить его сильнее, забыв про осторожность, овладеть им сразу до конца, до звёзд из глаз. — Я люблю… Люблю тебя… — шептал Гелиос, погружаясь в узкое, сводящее с ума тепло. — Люблю тебя, мой ловчий… Только ты… Всегда…       Матео застонал, мешая боль с экстазом, и Гелиос аккуратно поднялся к нему, поцеловал раскрытые порочно губы, дурея от огня внутри, и стал укладывать Матео на спину, меняя позу. Тот покорно лёг, шире расставляя ноги и позволяя Гелиосу двигаться — вначале тихо, будто бы смакуя каждое мгновенье, а потом всё чаще, всё быстрее, с силой. Гелиос весь натянулся жилами, мышцы напряжённо выступали, Матео восхищённо гладил их рельеф, цеплялся за руки, царапал спину и стонал так громко.       — Да… да… ещё… ещё… — просил он, чувствуя страстные удары там, где скопленье удовольствия всё ближе подталкивало его к финалу.       — Мой Матео… Мой… Матео… — вбивался в него Гелиос, раз за разом попадая именно туда, где всего острее и желанней. — Я не могу… Не могу больше… — почти взвыл он и вышел резко, а потом так же с силой вошёл, глубоко и до упора, и стал двигаться быстро, навалившись всем телом на распластанного, потерявшего реальность Матео, быстрее и быстрее, уже ничего не видя и не слыша, став сгустком вожделения. Гелиос кричал от удовольствия, выплёскиваясь внутрь Тео, кончая долго, горячо, почти до боли сжатый оргазменной конвульсией Матео, что, рыча как зверь, впивался в его бедра, прижимая их к себе сильнее и не давая Гелиосу шевелиться даже несколько минут спустя.       — Не выходи, — хрипя шепнул Матео ему в ухо и в ответ получил поцелуй, нежный, ласковый, чуть-чуть усталый, сыто-измождённый.       Они лежали на боку лицом друг к другу, вяло поглаживая руки и плечи, вычерчивая на них легчайшие узоры своей нежности.       — Тебе не больно? — тихо спросил Гелиос, проводя пальцами почти невесомо по расслабленному бицепсу Тео.       — Нет, — улыбнулся тот. — А тебе? — потёрся он щекой о трепетные, ласкающие его кожу пальцы.       — Мне хорошо, — мягко выдохнул Гелиос и зажмурился будто от щекотки.       — И мне хорошо, — бережно убрал Тео от его лица кудрявую непокорную прядь. — Ты стал такой крикливый, — тихо рассмеялся он, не отводя руки и рисуя незримые линии по лицу Гелиоса, словно очерчивая сладкие, неспешные полосы у него по лбу, скулам, носу, губам. Губы Гелиоса ловко ухватили эти гуляющие по нему пальцы и несколько раз коснулись их мелкими мягкими поцелуями. — И еще ты стал худее, — улыбаясь, несильно щипнул его за нос Тео.       — А ты — наоборот, — притянулся Гелиос ближе и уткнулся Матео в шею, сладко вдыхая её теплый запах. Тео обнял его обеими руками и прижал к себе, зарылся лицом в золотую макушку.       — В смысле наоборот? — встрепенулся он наигранно. — Потолстел, что ли? — усмехнулся он игриво.       — Заматерел, — прыснул смехом Гелиос ему в мощное плечо. — Стал крупнее, жёстче. Огранился, — поцеловал он мерно вздымающуюся грудь.       — Тебе нравится? — шёпотом спросил Матео.       — Очень, — так же тихо ответил Гелиос, устраиваясь в кольце рук Тео поудобнее.       Было жарко и влажно, кожу неприятно стянуло в тех местах, где её окропило семя, простынь измято не холодила, но Матео не размыкал рук, до одури вдыхая неописуемый, такой знакомый запах волос Гелиоса. Он крепко держал его в своих руках и чувствовал небывалый мир в душе, такой желанный, недостижимый покой. Словно они были долгожданно собранной мозаикой, звеньями одной сложновыкованой цепи, тем самым недостающим элементом гармонии. Тео держал Гелиоса в руках, прижимая его голову к своему сердцу, и слышал, как он, убаюканный тихим биением, засыпает, чувствовал горячее дыхание, чувствовал нежное море внутри себя и снаружи. Оно медленно колыхалось, поднимая занавески, шуршало листвой за окном, шептало: «Всё правильно… Всё хорошо…» Это море нежности распирало Матео изнутри, делая его сонным, мягким, податливым как воск. Оно билось в висках: «Солнце моё… Солнце! Солнце моё, ты же бог! Ты мой бог! Ты всё, что есть у меня и было. Ты и есть моя сила и моя слабость. Моя жизнь, мой воздух. Солнце моё… Моё солнце!..»       Гелиос уже крепко спал, утомленный ласками и успокоенный негой, когда Матео, раскрыв глаза, вдруг увидел, весь холодея внутри от неизбежности очевидного, как по деревянным столбикам постели, по её пологу и даже дальше по резным шпалерам стал гибко виться зелёными стеблями, свежестью, радостью воплощения тонколистный нежнейший клематис. Он буйно овил собою всё их любовное ложе, заполнил комнату цветением и благоуханием сердца Матео. И тот вздрогнул, ошарашено уставился на собственный сад души, так больно оповещающий его против его же воли о том, о чём он не смел говорить и мечтать снова.       Тео тряхнул головой, нахмурился и прикрыл глаза — клематисы тут же исчезли, осыпались пылью по велению создавшего их сердцем чародея.