Тени

Я бросаюсь, как в воду, в объятья твои, Снова пальцы скользят по плечу; Вырвать корень твоей ядовитой любви Ты не можешь — а я не хочу! Канцлер Ги

      Бушевали летние грозы, от которых будто выздоравливаешь, но днём, перед всеочищающим обрушивающимся потоком, было душно — в саду парило. По аллеям лёгкими утомленными стайками фланировали леди. Разморённые духотой и скованные корсажами, поглядывали они из-под белоснежных оборчато-муслиновых зонтиков на не менее размякших молодых людей, не смея приблизиться, чтоб не выдать отёкшей теплоты тел и потёков влаги на нежных шелках. Двор будто замер, придавленный этой неразряженной тяжестью погоды, и воодушевлённо оживлялся лишь в момент облегчающего ливня — самые бойкие и задорные выбегали тогда в сад под секущий дождь и, не стесняясь показаться смешными, кружили под ещё тёплыми каплями, с радостью принимая эту свободу и наконец-то свежий воздух.       Уже несколько дней советник Локсли без интереса наблюдал это поочередное действо из своего окна. Распахнутое, не занавешенное ничем, это окно в спальне стало его прибежищем в эти дни. Матео сидел на карнизе час за часом, вначале, как и все, снедаемый жарой и невозможностью вдохнуть полной грудью слишком густой воздух, а после, когда тучи желанно сгущались, он перекидывал ноги через раму и ловил лицом, распахнутым воротом рубахи, ладонями сперва редкие, крупные капли, а позже и косую сечь, холодную и необходимую его душе и разгорячённому телу. Едва буря стихала, и ветер причёсывал небесные буруны и травы, Тео брал в руки свою флейту и, облокотившись о край оконной рамы, вымокший и опустошённый, начинал играть и играл несколько часов, пока умытое солнце совсем не заходило за обозримый горизонт. Эта отдушина, отрада для его сердца, стала почти нуждой, и лилась, лилась, покрывая охру сада, нежная, тоскливая музыка — почти плач, почти признание, почти зов.       Матео терзал флейту и лёгкие, совсем не ел, мало спал и не отвечал на письма и приглашения спуститься к гонгу, даже с Пьером он перекинулся едва ли парой фраз за эти несколько дней. Всё для него вдруг в одночасье стало пегое, пыльное, ничтожное, маленькое и пустое. И он сам, сам и ощущал себя вот таким — пустым и ничтожным. И только флейта, музыка ненадолго освобождала от тоски, только через эти звуки Тео смел отправить всю свою печаль по ветру, в открытое окно, к облакам и дальше, дальше, куда и не увидишь, и не узнаешь, куда-то туда, в неведомое, неизвестное ему место, размытую даже в воображении точку на карте, где, возможно даже, в другом часовом поясе, где-то в совершенстве и неге билось сердце его милорда, его Элио.       Привычная за столько лет аскеза чувств покинула Матео вместе с кортежем Гелиоса Гальба.       Матео задыхался во дворце, в своих покоях, в своём теле. Он задыхался без Гелиоса! Он не мог думать ни о чём другом, ни о ком, кроме Элио. Вновь! Будто и не минуло страшных семнадцати лет с их встречи! Снова Матео мог думать, желать, звать только его!       — Прокля́тый! Прокля́тый! — порой шипел сквозь зубы Тео, а флейта перебивала: «Любимый, любимый...»       Сколько лет, сколько месяцев, сколько дней без тебя... Сколько бы не было! Пусть и ещё столько же, лишь бы знать, что однажды солнце снова взойдёт, окропит золотом взгляда эту мглу, эту безжизненную, страшную пустоту. Пусть! Пусть ещё семнадцать, тридцать четыре, шестьдесят восемь! Пусть! Пусть! Он бы дождался! Всё бы вынес, вытерпел, перенёс, если б знал, что снова хоть на полмгновения увидит Элио, услышит его, коснётся.       Матео взывал к звёздам, вглядывался пытливо в очертания холодного серебра, но свет их был ледяным и отстранённым — будто провиденье глумливо шептало ему: «Ты всё знаешь. Тебе уже было предсказано. Чего же ещё ты хочешь?»       А хотел Матео самой малости, крохи, крупицы — увидеть край гибкой тени в саду, вглядеться в бездонную синеву глаз, вдохнуть облако волос, случайно коснуться вскользь лоскута одежды. Матео горел! Сгорал до угля весь день и возрождался лишь в момент живительного ливня — затихал на краткий час, и дальше пела только флейта, только она жила, и песнь её врачевала этот ожог, эти раскалившиеся любовным недугом головёшки, прах, золу, оставшиеся от Матео Локсли после отъезда Гелиоса Гальба.       — Долго ещё ты будешь мучить его? — Фердинанд шёл под руку с Изабеллой по саду, освежаясь озоновым воздухом и предзакатной прохладой. Позади них шёл лакей, придерживающий, хоть дождя уже и не было, над головой Её Величества тугой, широкий, алый зонт.       — Ты только вслушайся, — остановился Фердинанд возле поворота к башне, откуда доносилась печальная красивая мелодия.       — Наслушалась уже, — улыбнулась Изабелла. — И я, и половина свиты. Метти говорит, что он даже не ест. Прирос к оконной раме как лишайник.       — Жестокая, — фыркнул Фердинанд. — Я вступлюсь за друга, — дёрнул он неодобрительно плечом. — Ты терзаешь его. Для чего всё это?       — Я?!! — остановилась королева и хитро улыбнулась.       — Да, ты! — возмущённо вскинулся Фердинанд. — Зачем ты сказала ему, что Гальба уехал насовсем?       — Я не говорила, — продолжила прогулку Изабелла и посильнее опёрлась о руку мужа. — Он предположил, а я лишь не оспорила.       — И теперь Матео страдает! — возмутился Фердинанд с досадой. — Ты же знаешь какой он. А теперь и просто болен...       — Перестань, Дин. Локсли и захочешь — не загубишь. Он болен разве что меланхолией и упивается ею. Ему это даже полезно, — Изабелла махнула небрежно лакею, и тот сложил зонт и намеренно поотстал.       — Не вижу пользы от надуманных страданий. Матео гордый человек. С репутацией. Ему это претит, — Фердинанд бережно и нежно привлек Изабеллу к себе ближе. — Так зачем ты мучаешь моего драгоценного советника?       — Дорогой, — ласково улыбнулась Её Величество. — И ты, и Локсли блестящие политики и воины, но, — она коснулась легким поцелуем щеки мужа, — вы оба ничего не смыслите в политике любви и бессильны на ратном поле чувств. То, что происходит с герцогом, для него же целительно. Чтобы познать себя, своё к чему-то отношенье, нужно это что-то потерять из виду. Герцог Локсли думает, что больше не увидит сэра Гальба, и это отлично! Так он гораздо ближе к природе истинной своего сердца, так он поскорей поймет, чего желает. ЧТО желанно! Кто! Кто важен, а кто нет. Что предпринять, на что надо решиться...       — Мне это не по душе, — серьёзно буркнул Фердинанд, — Это лукавство и игра на чужих чувствах. Ты всего не знаешь.       —Я знаю даже больше, чем хотела б, — строго, в тон ему, ответила Её Величество. — И уверяю, я не ошибаюсь. Его Милость очень долго пребывал в забвенье, подавлял себя. Был тем, кем не является. А теперь... — она с трепетом посмотрела в сторону скорбной певчей башни, — теперь послушай, как по-настоящему, как из души звучит его тоска. Это правда. Это вот и есть Матео. Твой советник, герцог Локсли — всего лишь призрак. Маска. Влившийся до плоти костюм. Бравада. С единственным желанием — не помнить, не чувствовать, не думать, не любить! Разве это благо?       — Агония любви, по-твоему, милее? — скривил губы Фердинанд.       Дождь снова медленно заморосил. Бесшумно подошёл лакей. Алый зонт раскрылся.       — Я думаю, важней всего на свете возможность быть собой. Не прятаться! Принять свою судьбу и боль, и раны. Сейчас советник Локсли горек. Как полынь, как отвар каринки. Но он любит! Наконец-то любит, не таясь, не отвергая в себе эту возможность. Он живой! Дин, если он твой друг, а я как никто знаю, что это так, положись на мой опыт, интуицию. Матео Локсли сейчас переживает лучшие мгновенья в своей жизни, просто он об этом не знает. Но поймёт и очень скоро.       — Ты лиса, — рассмеялся Фердинанд, — Коварная богиня всех влюблённых. Моя Афродита.       — Приятно для разнообразия участвовать в хитросплетенье нежных чувств, а не козней светских, — улыбнулась Изабелла. — Обещаю, завтра я поговорю с ним.       — Да уж, — рассмеялся Фердинанд. — Хватит с нас этих концертов. С меня довольно одного дез Эссента.       А Матео продолжал играть, продолжал тлеть на углях своей боли — это был совершенно неподвластный ему порыв, сильней природной гордости, сильнее собственного достоинства, сильнее гнева и страха, сильнее сожалений: этакая захватывающая мука. И она пела внутри него, захлёбывалась бесконечным арпеджио от самых низких и печальных нот к самым звонким и пронзительным — пела оду любви, тоски и запоздалой верности.       А утром, едва размежив отяжелевшие от непролитых слёз веки, Матео получил письмо от Изабеллы.       Её Величество очень любезно приглашала его на завтрак тет-а-тет. Матео был удивлён и озадачен. Менее всего ему теперь хотелось заниматься делами светскими, он даже малодушно было решил прикинуться больным, коим его и так считали с лёгкой подачи Пьера уже третий день. Но подумав, он не решился на такие уступки своей слабости, да и не хотелось оскорблять Её Величество мнимым недомоганьем, ложью, что была совсем не свойственна Матео, даже несмотря на то, что лгать ему приходилось часто... Но не королеве! Её он не хотел марать в своем упадке.       Пьер, как мог, навёл на герцога первичный лоск — расчесал не знавшие который день гребня волосы, облачил хозяина в батист и бархат и даже чуть мазнул румяна на впалые и свежевыбритые щеки.       — Ради бога, Ваша Милость, — шёпотом взмолился он. — Мне вас больно видеть, — настойчиво тянул он руки к бледной коже, чтобы хоть как-то своим мастерством сокрыть скопившиеся синяки и тени под пустыми глазами — добавить им немного жизни с помощью нехитрого, простого грима. — Не вертитесь, — строго и свободно сжал он плечо Матео.       — Пьер, — устало выдохнул тот, — мне плевать...       — А мне нет, — улыбнулся Пьер и бережно, едва касаясь, растёр по скулам Тео бледно-розовый оттенок.       — Я хочу отрезать косу, — вдруг сухо подал голос герцог.       Пьер отпрянул и даже вздрогнул, будто тот сказал, что хочет себя оскопить.       — Не вздумайте, — округлил он испуганные глаза. — Я вам не позволю, — и с нежностью дотронулся до шёлкового водопада. — Порой мне кажется, что это ваши крылья, — с трепетом добавил он. — Отрезать волосы — все равно что обрубить их.       — Может, я так и хочу, — будто внутрь себя сказал Матео. — Разбиться.       — Герцог, — сквозь улыбку, но всё ещё хмурясь, посмотрел Пьер на Тео в зеркало, — кто тогда будет стращать Британию? — лукаво наклонил он голову. — А восхищать губительной и мрачной красотой? Опомнитесь! Вы стержень государства, — и он умело, ловко закрепил тёмные пряди Тео ему на затылке, заколов их на манер императорских булавок будто два скрещённых меча. — Вы нужны стране. Нужны королю. Всем нужны.       — Всем... — криво ухмыльнулся Тео. — Ступай, — мягко добавил он и сам стал застёгивать камзол. — Спасибо, — поднял он глаза на Пьера, замершего в поклоне, и добавил: — Ты ведь знаешь...       Пьер выпрямился и кивнул:       — Знаю, Ваша Милость. И ценю.       В покои королевы Матео шёл с усталой обречённостью, но старался сделать вид, что счастлив получить такое приглашение. Завтрак тет-а-тет! Большая честь. И небывалый случай для простого выходца с северных бесславных берегов. Вершина приближенья к могущественной и прекрасной Изабелле Одде. Незримая черта меж услужением и дружбой. Тео был польщён, но слишком озабочен своим содержательным и мрачным прошлым и тем фактом, что Её Величество была более чем в курсе этого самого прошлого и его теперешних последствий. Матео не питал надежд, что королева не имеет представленья о причинах, так подкосивших вечную невозмутимость доверенной руки её супруга. Уж кто-кто, а одарённая царицей Мэб — не заблуждалась. И Матео было не по себе, если не сказать — неловко. Он не привык, что кто-то знает о его душе так много сокровенного, что кто-то может читать его как книгу, даже против воли. Это было... смущающим, компрометирующим фактом, досадным промахом и, что всего тяжелей — неизвестной переменной. Матео не умел предугадать, как и когда Её Величество решит распорядиться своим знанием. Знанье — сила. А сила — это власть. И самая приятная из всех — власть над человеком! Такая власть безмерно развращает и порой делает даже из самых светлых душ чернильное пятно. Матео видел это очень часто и знал, сколь разрушительна подобная осведомлённость, укреплённая возможностью карать. Нет, он не думал так о королеве. Тео знал, как кристально чист сад её души, но... Опасаться стоит даже возле рая, пока не пересёк его границ.       Гостиная Её Величества встретила Матео осенними букетами из астр, физалиса и свежим ароматом гардений. Стол был накрыт, и Тео с благодарностью отметил, что всё, что было подано в меню, было под его вкус — растительного свойства. Выпечка и фрукты, соки, кофе, взбитый нут и тосты — королева с уваженьем относилась к личным предпочтениям советника, и это вновь польстило Тео. О нём подумали — было приятно.       — Ваша Милость, — протянула руку Изабелла, и Матео склонился к хрупкому запястью. До того он не позволял себе касаться царственных перстов — слишком низок по происхождению, но теперь, после такого интимного приёма, это было дозволено — герцог бережно коснулся лбом изящных пальцев, как того велела традиция и, распрямившись, зарделся, понимая, что этим жестом королева принимала его таким, как есть — цыганом, без истории и герба.       — Моя королева, — ещё раз поклонился он. — Я счастлив быть полезным в это утро.       — О пользе речи не пойдёт, — улыбнулась Изабелла. — Садитесь, герцог, я уверена, вы голодны, — она заняла своё место за накрытым столом и небрежно, плавно стала намазывать мармелад на ломтик зернового хлеба.       — Я предпочитаю бодрость пустоты в желудке, — сел Тео напротив. — Сытость меня отупляет, — и он плеснул себе немного кофе и только для приличия взял в руку тост, но тут же отложил — аппетита не было совсем. Пауза затянулась. Желудок Тео сжался, обожжённый горьким кофе. Изабелла невозмутимо завтракала. Герцог ждал. Из сада доносилась лёгкая трель жаворонка и далёкий плеск фонтана.       — Как ваши дела, советник? — подняла глаза на сумрачную фигуру Тео королева. — Вы здоровы?       Тео вздрогнул от неожиданности её голоса и самого вопроса.       — Да, миледи, я в добром здравии. И у меня всё хорошо, — туго улыбнулся Тео.       — Ваш лакей, Пьер, кажется, всем говорит, что вы в недомогании, — Изабелла скрыла улыбку за бокалом с соком. — И вы действительно бледны.       — Пьер шотландец, — усмехнулся Тео. — Им свойственно преувеличивать. Привычка подданных маленького королевства.       —О, вижу, что язвительность ваша при вас, — рассмеялась королева. — А значит, вы и правда не хворали.       — Как и все, — пожал плечами Тео, — я был утомлён жарой и перепадом давления. Я ведь уже не молод.       Королева звонко рассмеялась.       — О, герцог! — всплеснула она салфеткой, — вот уж от кого, но от вас я не ожидала таких речей. Право, вы шутник. Я точно знаю, что стихия даёт своим немногочисленным сынам долгую жизнь. Порою утомительно большую даже для мага. Вам ли горевать?!       — Не уверен, что такое обстоятельство вещей не является расплатой, — сухо ответил Тео. Он и правда в последние месяцы много размышлял о своей долгой доле. Изабелла была права, это не тайна, что стихийный маг живёт тройную жизнь, и Тео по этим меркам не вошёл даже в свою пору зрелости — век его был долог. Но нужна ли эта бесконечно длинная пустая жизнь? Он знал, что переживёт любого из тех, кто был любим и дорог. Это ли не бремя? Вечность в одиночестве, в тоске, в осколках памяти и отголосках чувства.       — Многие бы с вами поспорили, — заметила Её Величество.       — Лишь те, кому есть что терять, — задумчиво ответил Тео.       — Я хотела... — вдруг смутившись сказала Изабелла, — приоткрыть причину нынешнего приглашенья, — посмотрела она на советника в упор, и тот, оправив галстук, замер в ожиданье.       — В прошлую нашу встречу, — начала королева, — я имела неосторожность, каюсь, намеренно вас немного обмануть.       Тео удивлённо вскинул брови, но промолчал, смутно вспоминая, о чём шла речь в его былой визит.       — Я вам сказала, — продолжала Её Величество, — сказала, что мой ювелир… — на этом слове сердце Матео будто пропустило удар, к его щекам прилил огонь, а пульс заметно участился, он сжал пальцы на чашке кофе, но не смел поднести её ко рту, опасаясь, что выдаст дрожь руки. — Вы не уточнили, а я не стала из упрямства вас разубеждать и, получается, что обманула, — Изабелла опустила взгляд на кружевную скатерть, видя очень точно, что герцог Локсли сдерживает волненье, как всегда блестяще, но в этот раз не без изъяна, не без бреши — вена на его висках забилась, запульсировала часто-часто, щёки вспыхнули румянцем. Королеве стало неловко — ледяной покров советника пошёл незримой рябью, дал трещину, и это было... изумительно в её глазах! Изабелле показалось, что чуть ли не впервой она на самом деле видит, что Матео Локсли способен трепетать, хоть и тщательно скрывая.       — Я не понимаю, — сухо отозвался он и наконец поставил чашку, так и не испитую, на стол.       — Я ввела вас в заблужденье, дав понять, что лорд Гальба навсегда покинул двор, — пояснила Её Величество. — Так вот — это не так. Его Светлость вернётся послезавтра. Он всего лишь после ранения пожелал уладить свои дела с нотариусом. Видимо, пережитые событья навели его на мысли о том, что род его не защищён железным занавесом завещанья.       Тео слушал и чувствовал, как всё внутри клокочет, распадается на щепки, как радость заполняет гнёзда сердца. Он еле сдерживался, чтоб не закричать, не подскочить на месте и не вскружить над полом королеву. Вестницу небес! Она ещё что-то ему неспешно говорила, но Матео уже не слышал — гул в ушах от вскипевшей крови заполнил до краёв его сознанье. Было только имя, что она произнесла — так буднично, естественно, но для него это было как гром, как электрический разряд грозы сквозь позвоночник — намертво или, напротив, оживляя!       — Я надеюсь, эта моя шутка не встанет между нами чем-то острым? — услышал Тео издали вопрос и, внутренне собравшись, медленно качнул головой.       — Что вы, Ваше Величество, — улыбнулся он. — Уверяю, мне нет особенного дела до того, здесь его светлость Гальба или удалился. Положа руку на сердце, я и тогда не придал этому большого значения, а теперь и вовсе не сразу понял о чём речь, — холодная улыбка коснулась вновь спокойного лица. — Но я благодарю Вас за тревогу, за это приглашение и дивный завтрак, — он коротко склонил голову.       — Я не ожидала другой реакции, — медленно ответила Её Величество и улыбнулась тоже едва-едва краешком губ. — Я на этом вас покину. У меня ещё дела есть до обеда. А вы оставайтесь. Я прошу вас, позавтракайте. Повар так старался вам угодить, — она неспешно встала, Тео тоже поднялся и застыл в поклоне. — И ещё, — уже почти у выхода вспомнила королева. — На секретере лежит бумага, — она указала коротким жестом в сторону бюро. — Это небольшая пьеса, которую недавно для визита Франсуа сочинил наш дез Эссент. Прочитайте и сообщите мне потом, подходит ли она для постановки.       Тео снова поклонился, хотя был удивлён такого рода просьбой. Всё, что относилось к увеселительной программе, разбирал, оценивал и отклонял при случае королевский постановщик, мастер искусств, поэт, величайший лицедей сэр Юстас. Для чего было читать пьесу Матео, он не понял, но согласился — надо значит надо. Не его забота, но мнение своё он высказать вполне бы мог — жизнь при дворе частенько отправляла его к театру, в оперу или на иное представление. С годами Тео стал ценителем — не знатоком, но отличить хорошее от пошлого, пустого был в состоянии. Просьба королевы его заинтриговала.       Едва Изабелла покинула свои покои, оставляя Матео в одиночестве, как он накинулся на завтрак. Его тело будто распустило тугие, стягивающие узлы — есть захотелось страшно и напиться, и выспаться, а ещё покататься на своём могучем фризе, проскакать галопом до карьера и там над пропастью кричать, кричать! Тео жадно впивался в булочки, в омлет, в сочное манго, выпил весь кофе и стакан вина, и лишь удовлетворившись, вспомнил о бумагах на секретере. Уже насытившись и неспеша потягивая сок, он развернул листок и стал читать — там было немного.       Пьеса называлась «Шут и Шутиха»

*** «Шит колпак, да не по-колпаковски, кроен колпак, да не по-колпаковски — никто его не пе-ре-кол-па-ку-ет, не пе-ре-вы-кол-па-ку-ет…»

      Трудно было, конечно, Шутовскому Колпаку эту скороговорку выучить, но выучить ужасно хотелось…       И выучил ведь! А выучив, на маскарад пришёл – своей непреклонностью щеголять. Кто ему ни возразит, всё равно по какому вопросу, Шутовской Колпак тут же церемонную позу примет и произнесёт:       — Я остаюсь при своём мнении. Мы, колпаки, такой уж народ: никто нас не пе-ре-кол-па-ку-ет, не пе-ре-вы-кол-па-ку-ет.       Плюнуть бы на него, конечно, да вроде невежливо.       А Шутовской Колпак ходил, ходил по площади, где маскарад, да и совсем разошёлся: только и слышно было его одного, причём скажет – как отрежет.       Не Шутовской Колпак, а просто император какой-то.       — Вы бы хоть, дорогой Шутовской Колпак, не во всё подряд совались. Маскарад ведь дело такое: кто как хочет, тот так себя и ведёт! Проявите же гибкость! — советовал ему гибкий от природы Арлекин, закидывая ногу на плечо. — А то ведь по любому пустяку насмерть стоите.       — Это пусть другие гибкость проявляют, — отвечал Шутовской Колпак. — А я гибкости проявлять не могу: я колпак. Значит, никто меня не пе-ре-кол-па-ку-ет, не пе-ре-вы-кол-па-ку-ет.       — Что точно, то точно…– вздохнул Арлекин и колесом укатился прочь от Шутовского Колпака.       Впрочем Шутовской Колпак этого не заметил: он уже с упоением объяснял одному Горящему Факелу, как ему правильно гореть.       — Вы должны гореть ровным пламенем, — заявлял Шутовской Колпак.       — Я не могу ровным, я не свеча! — терялся Горящий Факел.       — А Вы через «не могу», — учил его Шутовской Колпак. — Потому что так, как Вы горите, некрасиво!       — Очень даже красиво! — сказала вдруг Кружевная Балерина, с восторгом наблюдавшая за Горящим Факелом, на что Шутовской Колпак ответил:       — Я остаюсь при своём мнении. И никто меня не пе-ре-кол-па-ку-ет, не пе-ре-вы-кол-па-ку-ет.       — Была охота перевыколпаки… вы… ва… вовать! — запуталась Кружевная Балерина, расхохоталась и убежала под ручку с молоденьким Звездочётом.       А Шутовской Колпак огляделся вокруг и увидел Пурпурный Плащ, развевавшийся на ветру словно костёр.       — Эй, Вы, не развевайтесь так! — строго сказал ему Шутовской Колпак. — Держите себя в рамках!       — Любопытно, это в каких же рамках? — поинтересовался Пурпурный Плащ. — Что-то я тут никаких рамок не вижу.       — Из того, что Вы их не видите, — возразил Шутовской Колпак, — отнюдь не следует, что их нет. Рамки, о которых я говорю, именуются рамками приличия!       — Но Пурпурный Плащ вовсе не ведёт себя неприлично, — воскликнул Рыцарь в средневековых доспехах, которому как раз и принадлежал Пурпурный Плащ. — Он просто развевается на ветру! А потом… совсем не Вам, Шутовской Колпак, учить его развеваться! Чтобы учить кого бы то ни было развеваться, надо как минимум уметь развеваться самому — не правда ли?       — Вы как хотите, а я остаюсь при своём мнении, — поспешил остановить Рыцаря в средневековых доспехах Шутовской Колпак. — И никто меня… —…не пе-ре-кол-па-ку-ет, не пе-ре-вы-кол-па-ку-ет! — хором подхватила вся площадь и разразилась оглушительным смехом.       Было похоже, что Шутовской Колпак всем тут уже порядком надоел.       — Зачем вы смеётесь над ним — обиделась за Шутовской Колпак хорошенькая Шутиха и покраснела от смущения: только что она не решилась выстрелить в воздух разноцветным конфетти, и теперь никак не ожидала, что у неё хватит смелости высказаться на всю площадь.       — Но он же глупый! — шепнул ей Мушкетёр с усами во всё лицо. — Хотите, я подниму его на шпагу и брошу к Вашим ногам?       — Ни в коем случае! — возмутилась Шутиха и добавила: — Совсем он не глупый, просто он… он… — Шутиха никак не могла найти нужное слово, чтобы оправдать поведение Шутовского Колпака, в который бедняжка ни с того ни с сего влюбилась по уши… вот незадача! — Совсем он не глупый, а просто последовательный, вот!       — Меня бы кто-нибудь так защищал!.. — с тоской произнёс Рыцарь в средневековых доспехах и, полыхая Пурпурным Плащом, ускакал на своём печальном коне в никому не известном направлении.       А Шутовской Колпак, конечно же, поспешил к хорошенькой Шутихе.       Уже через несколько минут можно было видеть их за столиком открытого кафе, где они поедали пирожные и болтали обо всём на свете, а ещё полчаса спустя – среди отплясывавших зажигательную фарандолу.       Маскарад продолжался вовсю, но нигде уже больше не было слышно замечаний Шутовского Колпака, по нему даже начали скучать!       — А где же наш занудный Колпак Шутовской? — бросился на поиски Шутовского Колпака Горящий Факел. — Тот, который пытался заставить меня гореть ровным светом, словно я какая-нибудь свеча!       Только Шутовского Колпака и след простыл. Кто-то сообщил, что в последний раз его видели в обществе хорошенькой Шутихи, осторожно — дабы не взорваться! — отплясывавшей фарандолу. Отправились на поиски, и что же вы думаете? Нашли обоих!       Они целовались на узкой улочке.       — Вы к нам? — смутилась Шутиха, увидев замершую в начале улочки разноцветную толпу.       — К вам! — хохоча, ответила толпа. — Мы хотели бы ещё немножко послушать этот Шутовской Колпак… у него были такие дурацкие замечания!       — У меня больше нет дурацких замечаний, — со смехом отозвался Шутовской Колпак из темноты. — Так что все свободны!       — Как это так — нет? — удивилась толпа. — Вы же сами говорили, что никто вас не пе-ре-кол-па-ку-ет, не пе-ре-вы-кол-па-ку-ет…       Шутовской Колпак промолчал.       Вместо него, как всегда смущаясь, ответила хорошенькая Шутиха:       — Видите ли… я его люблю. А любовь — она кого хочешь пе-ре-кол-па-ку-ет. И пе-ре-вы-кол-па-ку-ет!       В конце пьесы почерком королевы была надпись, сделанная, как небезосновательно решил Матео, для него специально: «Невозможность порождает великую любовь». Матео отложил листок и улыбнулся. Её Величество, как всегда, была в своём репертуаре — ненавязчиво и тонко она указывала Тео на необходимость подумать о себе, о своих чувствах, о будущем, давала почву для взгляда со стороны. Непоколебимость Тео теперь, когда он был охвачен страстью, была смешна и до очевидности трещала по швам. Пора сменить колпак? Долгие и великие страданья воспитывают в человеке тирана. Или... наущают ценить подаренное снова чудо. Оценил ли Тео Локсли поворот судьбы? Готов ли был решиться переменить себя и то, что составляло всю его жизнь? Он не находил пока ответа, но теплота в груди так сладко разливалась, так томила. Послезавтра! Всего две ночи и один дурацкий день... Стать лебединая и рысий прищур, нежные черты — стоило закрыть глаза, и вот он — золотой, желанный, манкий, заточенный, совершенно невозможный. Гелиос! Послезавтра.       И те дрожащие часы, что оставались до приезда лорда Гальба, Матео вновь провёл в своих покоях, но уже не терзал более флейту, не пренебрегал едою, он наслаждался этим ожиданием, он его смаковал. В саду рдели рябины, воздух стригли ласточки, пряно пахло стучащейся в окно осенью. Тео томило. Будто бы хрустящей сладкой коркой покрывались губы, обветренные быстрым и горячим ветром счастья.       В тот день Матео уже знал, что ОН приехал. Ему, конечно же, мгновенно донесли о том, что Его Светлость прибыл вместе с сыном и удалился отдыхать. Тео порывался отправиться немедленно, но удержал себя — решил дождаться ужина. Но на ужин лорд Гальба не спустился, передав через Теодоро, что слишком плотно отобедал и не голоден. Матео словно лев в ненавистной клетке метался по библиотеке, ощущая неистовое нетерпение напополам с досадой, и с каплею тревоги думал, может, Гелиос из-за него не хочет появляться в обществе, именно его он избегает? Когда терпение достигло своего предела, а голова Давида звонко отсчитала десять ударов, Тео, наплевав на всё, ринулся по коридору в сторону комнат Гальба.       В галерее было тихо, вся прислуга либо отдыхала, либо была внизу в музыкальном зале, где собралась сейчас большая часть двора. Приглушённо мрели газовые рожки. Матео быстро шёл, надеясь остаться незамеченным. Из-за поворота послышались негромкие шаги, и Тео замер, не сворачивая, а секундой позже увидел Гелиоса, что неспешно шёл в домашнем облаченье и с книгою в руке. Матео словно окатило кипятком, сердце подпрыгнуло, забилось часто в горле. Гелиос остановился и тоже замер, будто не решаясь, что сделать, что сказать. Он поклонился неуверенно и кратко и сделал несколько шагов вперёд, явно собираясь обойти Матео. Тео уловил запах его духов и зелья — роза и алоэ, странное сочетание — сплошной дурман. Гелиос был совсем рядом, пара дюймов справа, и Матео схватил его за запястье, дёрнул грубо, разворачивая к себе, и под удивлённый выдох потащил вперёд, за поворот, три-четыре шага — там была ниша, скрытая за гобеленом. Пыль и темнота. Матео с силой, быстро, задыхаясь втолкнул в неё Гелиоса и ввалился сам, придавил его всем телом к каменной стене, схватил за плечи.       — Где ты был? — прохрипел он. — Почему так долго?! — он сжимал Гелиоса с такой тяжестью, что тот наверняка поморщился, но видно не было — сплошная темнота.       — Герцог Локсли, — опомнившись, возмущённо отозвался Гальба. — Я вам не обязан отчётом. Я служу Её Величеству и только ей...       — Ох, да замолчи же ты уже... — выдохнул Матео и жадно впился в его губы, обхватил руками лицо, вжался телом.       Гелиос застонал, мгновенно обмякая, и с таким жаром стал отвечать на поцелуй, что у Матео закружилась голова, мир качнулся. Словно лава стекала с языка в гортань, сладкая лава, обжигающая до крика. Матео исступлённо гладил Гелиоса по бокам, по заходящейся груди, целовал уже до боли и губы, и лицо.       — Я тоже... скучал... — шептал, рвано хватая воздух, Гелиос, и тоже осыпал голодными губами кожу Тео везде, где мог достать, наощупь дотянуться.       — Я не скучал, — прорычал Матео и рванул на Гелиосе рубаху, прильнул ладонями к горящей нежной коже и застонал от ощущений долгожданных, рвущихся наружу, зашарил по спине, по рёбрам, к животу. — Я не скучал... — шептал он в поцелуй, касаясь ласково виска, глаз, щёк, потираясь носом об бархатные губы, скулы и вдыхая сладко-терпкий аромат волос над ухом. — Не скучал... — шептал и тёрся, целовал и жался.       — Я вижу, — так же льнул и млел под его пальцами и губами Гелиос. — Вижу, совершенно не скучал... — и снова отыскав в кромешной тьме алчные губы, пылко впился в них, раскрыл, страстно вонзился языком, зубами, стоном, задыхаясь от восторга, почти взлетая над землёй, целовал как перед казнью, словно это было единственное, что нужно для того, чтоб жить. Целовал и гладил, и что-то неразборчиво шептал, вцеплялся в рукава, мешающие, не дающие коснуться тела, ревел от недовольства, что не может разорвать эту одежду и всего Матео разом, поглотить его, оставить здесь навечно, навсегда — одним дыханьем, одним единым целым, узлом из языков и пальцев, одним сердцем. Воздух раскалился, Гелиос запрокинул голову, подставляя шею, чувствуя укусы, поцелуи, страсть такую, что даже самый первый их когда-то раз померк. Матео, просто обезумев, рвал его губами, вылизывал кадык, тёрся лицом об кожу и дышал так низко, так горячо, утробно, покрывая собой всё тело Гелиоса, даже через ненавистную одежду брал его, не вторгаясь в плоть, брал страстью, брал губами, сладко, сладостно водил, водил он языком, вычерчивая руны своего желанья....       В коридоре за гобеленом вдруг раздался смех и звук шагов. Отголоски разговора. Тео замер. Стук сердца разрывал виски, Гелиос дрожал в его руках — растерзанный, весь взмокший, влажный, мягкий, нежный, ластился всем телом.       — Ему как будто вынули из зада кочергу! — раздался снова смех совсем рядом с нишей. — Хотя лицо по-прежнему словно уксуса глотнул.       — Это было бы прекрасно! — был чей-то ответ. — Говорят, уксус лишает голоса, — и снова едкий смех.       — Мне кажется, он даже молча был бы занудой и козлом, — шаги и смех стали удаляться.       К лицу Тео прилила вся кровь. Он был уверен, разговор шёл именно о нём. Стало неприятно, гадко, стыдно. Стыдно от того, что Гелиос услышал, что он знает, хотя не было сомнений, что и так оповещён о том, что думают придворные, но чтоб вот так... Словно отхлестали по щекам.       — Прости меня, — резко выпалил Матео и, отодвинув полог, быстро вышел из ниши. В голове ещё звучали мерзкие слова, насмешка, перемежаясь с нежными: «Я скучал, Матео... Мой Матео...»       Сердце разрывалось. Тео весь горел!       А Гелиос растерянно стоял посреди пыльной ниши, пытаясь привести себя в порядок, восстановить дыхание. Резкая обида была первым уколом, но потом он выдохнул и рассмеялся, приложил кончики пальцев к своим губам — заласканным, пунцовым, непристойно обсосанным, обкусанным, к свидетелям единственно правдивым произошедшему.       — Мой ловчий, — усмехнулся Гелиос. — Наконец-то мой Матео! Весь до капли мой.