Ветер, песок и звезды

Вчерашнее рагу на вкус ничего, но аппетита нет совсем. Отказывать Рамоне не хотелось — она ко мне очень добра. Молча сижу за столом, разглядывая порванную Леоном пачку из-под сигарет, а в голове перекати-поле. Сама не понимаю, что со мной не так. Усталость — да. Разочарование — вполне себе. А больше-то ничего и нет. Деревянная ложка в руке лежит неудобно, совсем непривычно. Красивая, расписная. На рукоятке выжжена надпись «любимой маме». Вспоминаю слова Леона о ее сыне, хочу спросить у нее, как так вышло. Но снова молчу, делая вид, что слушаю ее рассказы об этой деревне. Исподтишка ее разглядываю — высокая, красивая женщина лет пятидесяти с уставшим, осунувшимся от горя лицом. Но добрая, очень добрая, а это важно. Боли сошли на нет, хотя руки периодически дергает от резких спазмов. Не считая головокружения можно сказать, что я в норме. Хотя бы физически. За окном слышно, как кудахчут куры. Какая-то возня, обрывки разговоров на испанском. Как будто всем плевать, что у них исправно пропадают люди. По словам Рамоны, их куда больше интересует загадочный американец, приехавший сюда в сопровождении Луиса, которого в этих краях не было довольно давно. Меня еще никто не видел. А я и не тянулась наружу — испанского я все равно не знаю. Этой славной женщине интересно абсолютно все. Как я росла, откуда родом мать и отец, какие книжки любила читать в детстве. Отвечаю односложно, потому что обсуждать свою семью и те времена не очень хочется, но и обижать ее тоже. Порой она говорит о сыне, и это тяжело даже слушать. Потому что Леон и Луис еще утром предупредили меня — не смей даже заикаться, что он может не вернуться. — Почему? — спросила я тогда. Леон, отбрасывая в сторону бычок, раздраженно ответил: — Потому что людям нужно на что-то надеяться. Надежда. Такая забавная, обманчивая и нужная вещь. Надежда. Даже смешно — я-то давно в себе похоронила способность надеяться. Еще в тот день, когда отцовская машина укатила от железных ворот монастыря, оставив за собой только клубы пыли. Горькая летящая масса осела на языке вместе с острым чувством предательства и одним-единственным вопросом — за что он так со мной? Ни за что, конечно же. Дети не могут сделать ничего плохого — они же не взрослые. Способность делать плохое приходит вместе с взрослением, надо думать. Разбитая посуда и изрисованные стены ничто по сравнению с тем, что может сделать кто-то старше заветных восемнадцати. Мы ведь приходим в этот мир такими чистыми — и только потом на нас шматами налипает грязь. Отец, дав мне такое странное имя, ждал от меня чего-то иного. Чего именно? Не знаю. Но каждый раз, стоило принести из школы плохую оценку или не успеть прибраться дома к его приходу, мне в сгорбленную спину летело укоризненное: — Не такого я от тебя жду, Мария. Мадлен канула в прошлое вместо с уходом матери. Это в ее теплых руках я была Мэдди, была Мадлен, пока она заплетала мне волосы. Теперь же — Мария. Маленькая неуклюжая девочка выросла, но все еще хочет быть Мадлен. Скрипит входная дверь. Шаги тяжелые, сразу понимаю, что это не Луис. Опускаю глаза, ковыряя ложкой и без того развороченное месиво в тарелке. Леон говорит с хозяйкой на ее языке, значит, меня это не касается. Слышу свое имя, мельком кошусь на Леона — тот сразу мотает головой, не сводя глаз с Рамоны. — Хочешь есть? — она переходит на английский. — Нет, не голодный. Тебе нужно что-нибудь? Вода, травы?.. — Нет, благодарю тебя. — Понял. Мадлен, — он кивает в сторону камина. — На минутку. Идти можешь? Ничего не говорю. Молча встаю и иду вперед. Чуть пошатывает, но виду не подаю. Раскисать не хочется. Усаживаюсь на хлипенький стул и впервые замечаю расстеленное одеяло прямо у камина. Рядом валяется мобильник и свернутая в комок куртка — импровизированная подушка, надо думать. Он что, спит здесь?.. — Я правильно понимаю, что вы с Ричардом практически не общаетесь? — Леон садится на корточки, выгребая из очага золу. Я усмехаюсь, глядя на исполосованные руки и нервно почесываю ключицу. Дурацкая привычка, от которой надо бы избавиться. — Вроде того. Иногда видимся. — Давно это у вас? — С моих восемнадцати. Ну, то есть… Мы и раньше не были примерной семьей. После ухода мамы все как-то наперекосяк пошло. Он сдал меня в монастырь, потому что не мог разорваться между мной и работой. Выбрал работу. Он мрачно усмехается, ломая руками тонкие прутья. Ответа не следует, видимо, от меня ждут продолжения. — Когда монастырь закрыли, ему пришлось забрать меня к себе. Я пошла в школу, закончила ее и хотела поступить в Нью-Йорк на журналиста. Он не позволил. — Ты могла его не послушаться, — замечает он, наблюдая, как разжигается огонь. — Он не мог решать за тебя. Моя очередь усмехаться. Странно, но я чувствую, как горит щека и болит разбитая отцом губа — ощущения фантомные, но страх вполне реален. Что я должна сейчас сказать? Что испугалась и потому послушалась? Что четыре года в монастыре вдолбили в мозг привычку не перечить? Боюсь, что он надо мной просто рассмеется. Но и сказать кроме правды нечего. Предпочитаю увильнуть: — Как видно, мог. В общем, он купил мне квартиру, чтобы под ногами не мешалась, и с головой ушел в эту свою фармацевтику. — А твоя мать? — Я не знаю, что с ней. Они с Ричардом поругались, когда мне было одиннадцать, и она ушла. Больше я ее не видела. Леон оборачивается. Внимательно смотрит, как я постукиваю пальцами по коленке, даже не осознавая этого. Отворачивается, ворошит кочергой поленья. Разговор какой-то неприятный: я не люблю это вспоминать. Могла бы, стерла бы все воспоминания вообще, потому что тащить это все на себе всю жизнь занятие отвратительное. Хочется перевести тему, но если он спрашивает, значит, ему это нужно. Язвить пока не стоит, хотя хочется — он лезет туда, куда я стараюсь не лезть. И это раздражает. — Значит, папаша из него так себе? Поджимаю губы. Какого хрена?.. Мне девять лет. Я учусь кататься на роликах в парке неподалеку от нашего дома. Мама с папой едят мороженое на скамейке, со смехом наблюдая за моими нелепыми попытками удержаться на ногах. И я падаю, разбиваю коленки. Папа подбегает ко мне, обнимает, вытирает мне слезы. И мне больше не больно. Мне спокойно. Мне шесть. Лезет коренной зуб, десна и болит, и чешется. Реву, потому что не могу ни спать, ни есть. А папа меня успокаивает, гладя по голове. И боль как будто отступает. Мне восемь, и я краду из маминой косметички ярко-алую помаду, безжалостно издеваясь над немногочисленными куклами. Мама ругается, а папа нахваливает меня, говоря, что куклы стали намного краше. — Ты позвал меня обсудить детство? — складываю руки на груди и щурюсь. — Мы, блядь, на сеансе психотерапии, а? — Если спрашиваю, значит, надо. Тон у него резкий. Слава богу, он на меня не смотрит, зато я вижу, что он стиснул челюсти. Не понравился ответ? Не стоило задавать вопросы. Леон оглядывается через плечо, когда я продолжаю молчать, затем произносит чуть мягче: — Мне правда надо, Мадлен. Я просто пытаюсь понять, как его родная дочь ничего о нем не знает. Это важно. — Что тут понимать? — пятка ходит вверх-вниз, я едва сдерживаюсь. Я не хочу все вспоминать и не буду. Я уже достаточно натерпелась, что ему еще нужно? — Он столько лет врал, что работает фармацевтом, о чем вообще ты говоришь? — Ладно, — цедит он сквозь зубы. — Хорошо. Допустим. Когда ты видела его последний раз? — Э-э… Месяца два назад?.. Кажется, да. Он поздравлял меня с днем рождения, что-то такое. Он смеется, отряхивая джинсы. Я бы даже сказала, хихикает. — Мадлен, с декабря прошло пять месяцев. С подключением. — Ты знаешь мою дату рождения? — решаю не обращать внимания на подкол, — Откуда? — Я знаю все. Вплоть до размера твоей одежды и количества бутылок вина в твоем холодильнике. Вино, кстати, нужно хранить при комнатной температуре. Если пьешь, то хотя бы делай это правильно. Голова слегка кружится, когда я резко вскакиваю со стула. В ушах звенит то ли от ярости, то ли слабости по телу. Мне не то чтобы стыдно — я законопослушная гражданка, бутылочка под сериал еще никого до решетки не довела, — я просто в бешенстве. Этот урод был в моем доме без моего, блядь, ведома? Какого хрена? — Ты был в моей квартире и рылся в моих вещах? — меня распирает от злобы. Рот искажается в безобразной гримасе, что вызывает у него легкую улыбку. — Да, но на жутковатую сорочку почти не смотрел. Ты правда слушаешь Долли Партон, кстати? — он практически ржет, — Я не осуждаю, но… — Не твое дело! Какого черта ты там забыл? — А что там может забыть спецагент, который следит за дочерью микробиолога, загадочно пропавшего без вести, Мадлен? — он в упор не видит никакой проблемы. Пожимает плечами. На это мне ответить нечем. Хочется уйти, и ведь почти разворачиваюсь, но смирно стою на месте, пригвожденная одним жестом — приподнимает ладонь. Улыбка сошла на нет. — Не торопись. Ты не заметила ничего странного, когда виделась с ним? Пойдем, кстати. — он берет меня за локоть и тащит к выходу. Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Он еще не понял, что Ричард сам по себе странный? Человек запросто может забыть элементарно поесть, не говоря уже обо мне. Даже не странный — повернутый. Так лучше. Я ту встречу и не помню толком — встретились в парке, немного поговорили. Разве что… — Не знаю, важно ли это… — Мне все важно. — Он заговорил о Сакраменто. Куда мы идем? — приподнимаю бровь, когда он хватает по пути плетеную корзинку. — Вспомнил, что вчера Рамона просила собрать ягод. Вроде хочет испечь тебе пирог. Что с Сакраменто? — Ну… До того дня я и знать не знала про этот город. То есть, знала, что где-то в Калифорнии есть городок со своей баскетбольной командой, но о том, что у отца там есть родственники, услышала только от него. Там вообще история странная, сказать по правде. Мама его родню обходила стороной, разве что о неком Магнусе она отзывалась более-менее тепло. Отец, не изменяя себе, предпочитал вообще отмалчиваться и только бесился, когда я спрашивала о дедушке, погибшем в аварии, когда мне было шесть. Я смутно его помнила — высокий, как папа, с едва заметной проседью в каштановых волосах и немного жутковатым взглядом. Он ненавидел мою мать, та отвечала взаимностью. Порой, когда я вспоминала о Вермандте, в нос как будто било запахом гари и запекшейся крови. И становилось страшно, очень страшно. Как будто он что-то мне сделал, хотя я совсем ничего не помнила. Но в голове, в сердце и кончиках пальцах…что-то странное. Женский плач, детские крики и чье-то завывание, сопровождаемое крепкими объятиями. Смутная, далекая и неясная паника и липкая кровь на руках. Об этом я папе никогда не говорила. Потому что знала — папа о семье ничего не расскажет. А тут он одним разом вывалил мне практически всю свою родословную. И сестра, и маленькая племянница, и двоюродный брат, и двухэтажный домик в пригороде… И очень неожиданное предложение туда переехать. Я тогда отказалась наотрез и как-то забыла про этот разговор, а теперь думаю — с чего вдруг? — Стоп, стоп! — Леон, внимательно меня слушая, останавливается так резко, что я спотыкаюсь об него. Он хватает меня за плечо, не давая упасть, но движение какое-то вялое, как будто на автомате. Взгляд стал задумчивым. — Ты сказала что-то про запах гари? Не сразу понимаю, о чем он. Смотрю в широко распахнутые глаза, пытаюсь вспомнить, когда я успела такое бросить. Но я сказала только про дом и сестру. Хмурюсь, отдергивая руку. — Не говорила я ничего. А сама прикусываю язык, потому что осознаю — могла ведь ляпнуть. Потому что только что об этом думала. Леон прекрасно понимает, что я вру. Щурится, выжидающе глядя на меня, но объяснений не следует. Мне слышится, будто ручка корзины громко скрипит под его рукой, тут же нервно кошусь на нее — сжата до побелевших костяшек. — Издеваемся, значит? — то ли усмехается, то ли действительно злится. Сглатываю, но решаю идти до последнего в своем глупом вранье. — Даже не думала. В общем, отец предложил переехать в Сакраменто вместе с ним, я отказалась. Леон молча кивает и ведет меня вперед. От бросаемых на нас любопытных взглядов становится не по себе. Возле конюшни даже собралась небольшая толпа, и все как один смотрят на Леона, показывая пальцем — мол, смотри, смотри! Парень никак не реагирует, хотя наверняка прекрасно понимает, о чем они говорят, размахивая руками. — Чем это ты их так впечатлил? — спрашиваю я, когда мы уже подошли к озеру, сверкающему в лучах солнца белыми бликами — словно россыпь бриллиантов. Леон, бросив корзинку возле куста, закатывает глаза и усаживается на землю. И только потом раздраженно отвечает: — Не я, а ты. Они пытаются понять, кто ты такая и зачем приехала. Можешь начинать. Отвлекаюсь от разглядывания озера, переводя на него недоуменный взгляд. — Что начинать? — Собирать ягоды, Мадлен. И не надо на меня так смотреть, я ночью притащил Рамоне двух зайцев, мой дозор пока окончен. Давай-давай, шурши! — он кивает на корзинку. От такой беспардонности снова хочется кричать. Но вместо этого беру треклятую корзинку, даже не глядя в его сторону. Вот же козел. Возражать не то чтобы страшно — просто нет сил. Процесс идет туго, но, кажется, мой сопровождающий никуда не торопится. Разлегся на траве, раскинув руки и закрыв глаза. Наверно, слушает пение птиц, хотя я на такие мелочи никогда не обращаю внимания. Ну, поют, и что?.. Неясно, нравится ему или нет — брови сходятся на переносице, но все еще лежит. И вдруг негромко бормочет: — Хватит пялиться, я и так знаю, что прекрасен. — Я бы не сказала. — нахожу в себе немножко смелости огрызнуться и все же отворачиваюсь, продолжая срывать ягоды. Осматриваю каждую: не хочется принести Рамоне гадость. Через одну кидаю их себе в рот, понимаю, что здесь они вкуснее, чем в магазине. Хотя я даже не знаю, что это — может, ежевика, может, черника. Я их не отличаю. Но, если я до сих пор не корчусь в припадке с пеной на губах, значит, есть можно, остальное не так уж и важно. Собираю горстку, одним махом забиваю рот и прожевываю. И мне кажется, что даже самочувствие начинает улучшаться. Свежий воздух так влияет?.. — Вкусно тебе? — в спину доносится язвительный смешок. — Неплохо. Я проголодалась. — Набери хотя бы полкорзины и пойдем. Только набирай, а не ешь. — Проголодалась, говорю же. Зачем мы вообще сюда поперлись? Я не очень-то люблю пироги. — Затем, что Рамона попросила. Неудобно ей отказывать. А ты… — что-то тон у него стал неуверенным. Оборачиваюсь — он уже сидит, играясь с зажигалкой и пристально глядя на меня. — Что? — Ты знаешь, почему ушла твоя мать? Ножом по сердцу, веревкой вокруг горла. На секунду кажется, будто в глазах потемнело от боли. Может, он специально надо мной издевается? Может, ему нравится видеть, как я дергаюсь, стоит лишь заговорить об этом? Мне хочется плакать. Как же это надоело! Сначала горе-отец просто исчезает, как сквозь землю, потом я чуть не погибаю, пока пытаюсь его найти. А теперь какой-то непонятный придурок мусолит тему моей семьи, хотя я ясно дала понять, что делать этого не надо. Мне больно, господи. Я устала тащить это на себе — не то что обсуждать. Делаю медленный вдох, пытаясь успокоиться, а за закрытыми веками мельтешит заплаканное лицо матери, целующей меня в лоб в последний раз, прежде чем я услышу хлопок двери. Она не ушла — она исчезла. Предала и бросила. — Хватит. — я качаю головой, — Отцепись от меня. Я не хочу об этом говорить. Сам собирай долбанные ягоды, козел. Швыряю корзинку на землю и стремительно шагаю в сторону деревни. И отчего-то мне слышится, что птицы поют куда затяжнее и печальнее, чем минуту назад. Будто что-то оплакивают. Мои истрепанные нервы, например. Ненадолго паника прокатывается по телу — я не послушалась, мне сейчас наваляют. Но шагов позади не слышно, можно выдохнуть. Оставшись в гордом одиночестве думать куда легче. Вспоминаю так называемый допрос — папаша из него так себе?.. Может, и да. Но там, в безоблачном детстве, он был самым лучшим. Когда купал меня в ванне, набирая в ладони мыльную пену и сдувая ее на меня, когда кормил с ложечки, когда не спал всю ночь, пока у меня лезли зубы. Когда каждый выпавший молочный возмещался куклами и громкой похвалой: — Ты слышишь, Бриджит? Наша дочь стала на целый зуб взрослее! И мне не хочется верить, что на него так повлиял мамин уход. Я не хочу думать, что он был примерным отцом только из-за нее. Не хочу думать, что разбитое сердце может так сломать и жизнь, и душу. Я ведь пыталась, я правда пыталась вернуть хотя бы частичку того, что было раньше. Я хотела почувствовать хотя бы каплю той отцовской любви, но наткнулась только на холод и автоответчики. Как будто я стала больше не нужна — или противна. Закатное солнце заливает деревню мягким светом, но любоваться совсем не хочется. Чувствую себя будто в клетке. А я и есть в клетке, загнанная сюда своей же тупостью. И выйти не смогу, пока не найдется Ричард: Луис тонко намекнул, что меня никто не отпустит. Под «никто» подразумевался некто определенный, и даже не Леон. Тот всем своим видом показывает, что я здесь вообще не к месту. Одна только Рамона, кажется, искренне мне рада. И я снова думаю о ее сыне, кажется, Энрике. Просто вышел ночью за водой к роднику — и пропал. Как и несколько человек до него, а жителям хоть бы что. Их больше заботят гости местного лекаря, живущей на отшибе. Это странно и непонятно. Все живут, как прежде. Я осматриваюсь. Забрела к какой-то часовне. Рядом — несколько торговых лавок, сколоченных на скорую руку. Местная площадь, надо думать. Народу немного, но отчего-то, стоило мне присесть на скамью, людей становится все больше и больше. И снова все тычут на меня пальцем, что-то выкрикивают. Становится не по себе, как будто со мной что-то не так — цветы на лбу выросли, например. Я начинаю нервничать и даже немного жалеть, что убежала от Леона. С ним было немного спокойнее, а сейчас мне реально страшно. Быстро встаю, когда двое мужчин, больше похожих на местных сумасшедших, резко направляются в мою сторону. И мне не очень нравятся их лица с перекошенными ртами и маниакальным блеском в глазах. Они что-то кричат, требуя внимания, только что я им отвечу, если совсем не знаю языка? Может, они примут мое бегство за вполне прозрачный ответ. Хорошо, что дом Рамоны выделяется среди остальных, выглядя более ухоженным — я знаю, куда бежать. Паника все нарастает с каждым воплем, бьющим в спину. Их все больше и больше, и все бегут за мной. Бегать я особо не умею, но сейчас приходится, потому что у меня есть стойкое ощущение, что они явно не о моем самочувствии хотят узнать. И так некстати сводит ноги от очередного спазма! Шиплю от боли, но не останавливаюсь — мне страшно, слишком страшно, чтобы хоть ненадолго перевести дух. Почти добегаю до покосившегося деревянного забора, но камень, метко брошенный в спину между лопаток, заставляет вскрикнуть и упасть на землю. Перекатываюсь, упираясь на локти и тяжело дышу. Картина перед глазами будто скопирована из фильма ужасов: куча разъяренных жителей несется прямо ко мне, продолжая кричать на испанском. И я четко различаю одно-единственное слово — conducir. Слово непонятное, но мне однозначно конец. Я слышу топот ног на крыльце, злобный возглас Рамоны, но даже выдохнуть не успеваю — в лоб прилетает еще один камень, и я чувствую кровь на лице, совсем как в ту ночь. Крепко жмурюсь, а страх полностью овладевает телом. Если выживу, то в Испанию больше ни ногой. Когда чьи-то руки хватают меня за плечи, даже не пытаюсь брыкаться. Рамона наверняка не успела позвать Луиса, и сейчас меня утащат куда-нибудь, будут бить и измываться. Но все равно плачу, протяжно и навзрыд. — No la toques! — распахиваю глаза, когда слышу голос Леона. — Что здесь происходит? — Луис подбегает сзади и тут же встает рядом, положив ладонь на кобуру. Леон, вытянув перед толпой ладонь в предупреждающем жесте, злобно рычит: — У подруги своей спроси. Qué quieres de ella? — обращается к жителям, которые заметно стушевались, увидев выглядывающий из кобуры револьвер. Один из них что-то нервно объясняет, и объяснение не нравится ни Леону, ни Луису. Оба переглядываются, прежде чем Леон подозрительно спокойно отвечает им. Я не понимаю, о чем речь, но вижу по их лицам, что странный конфликт понемногу исчерпывается. Но они все еще смотрят на меня. Рефлекторно прячусь за спиной парня, чуть выглядывая вперед, пока Луис ведет диалог. — Я тебя прибью, блядь, — шипит Леон, чуть повернув голову, — Клянусь, привяжу нахрен к кровати. — Чего они от меня хотели? — В дом. Иди в чертов дом, Мадлен. На этот раз перечить не хочется. Бегу к крыльцу, где бедная Рамона, прикрыв рот рукой, следила за нами с немым ужасом на лице. Стоило мне приблизиться, как она тут же обхватывает мои руки, взволнованно лепеча: — Сильно они тебя, милая? — Нет… — но затем чувствую, как саднит спина, а со лба все еще капает кровь, — Да. Немного. — Идем, идем! — она подталкивает меня к двери, в последний раз бросая взгляд вперед, на жителей. — Что же ты успела натворить? Ничего не отвечаю, потому что не имею ни малейшего понятия. Бреду за ней по лестнице и, зайдя в свою новоприобретенную спальню, усаживаюсь на кровать, пока она носится в поисках медикаментов. Указываю ей на свой рюкзак и смахиваю пальцами кровь со лба. Ранка тут же отзывается болью. Твою мать. Меня все еще потряхивает от такого выброса адреналина, а в животе все стягивает от месива из страха, тошноты и желания разреветься. Чего они от меня хотели? Я им вообще ничего не сделала! Шиплю, когда мокрая вата касается раны. Возможно, даже всхлипываю, потому что Рамона тут же гладит меня по голове и просить потерпеть. Затем спрашивает: — Больше нигде не поранилась? Поранилась? Это не я поранилась, это местные психи решили закидать меня камнями. Прикусываю язык, когда с него вот-вот слетят ругательства, недолго молчу и признаюсь: — Спина болит. Кажется, там тоже кровь. Она помогает мне расстегнуть рубашку и снять ее. Садится рядом и задирает майку так, что она теперь висит на шее. Мне немного некомфортно, но молчу. Она же врач, господи. Оглядываюсь, когда она неодобрительно цокает языком. — Все плохо? — Тоже кровь, милая. Не волнуйся. Голоса на улице постепенно стихают. Не слышно вообще ничего, кроме моего учащенного дыхания и громкого сердцебиения. Я же просто присела, что могло их так взбудоражить? Явно не моя внеземная красота, хотя какое там… Может, они просто поговорить хотели? Только вот лица у них были не самые дружелюбные. Как будто я у них что-то украла. А это вряд ли — «не кради» я зазубрила еще в тот день, когда матушка София заставила меня и Дени стоять на коленях на гречке за то, что мы после того, как нас лишили ужина, украли из столовой по куску хлеба. Славные были времена, ничего не скажешь. Вскидываю голову, когда дверь распахивается и слышится смех Луиса. Переглядываюсь с Рамоной, та тоже поражена. Обе забываем про то, что я практически обнажена по пояс, когда Леон заходит в спальню и тут же отворачивается, заметив мой вид. Кашляет, прежде чем схватить едва вошедшего Луиса за локоть и развернуть спиной к нам. — Цела? — спрашивает он, глядя в потолок. — Относительно, — осторожно отвечаю я, поправляя майку. — Чего они от меня хотели? Луис снова смеется, качая головой. Леон устало вздыхает и разворачивается к нам лицом. — У торговца час назад кто-то украл несколько банок варенья. Они как раз обсуждали пропажу, когда появилась странная mujer inglesa с измазанным лицом. Сложно было не сложить два плюс два. Твою мать, ты можешь не ржать? — он пихает Луиса в бок, — Рамона, тебе тоже смешно? — Простите, — она прижимает руку к губам, но короткие смешки все равно вырываются. А я не могу поверить своим ушам. Из-за того, что я неаккуратно поела ягод, меня сочли воровкой и закидали камнями? Серьезно? Из-за гребаного варенья целая толпа меня чуть не растерзала? Дикари, дикари! Застываю в фейспалме, пропуская мимо ушей безудержный хохот и непонятные слова на испанском. Я ненавижу это место, всем сердцем ненавижу. И я ни за что в жизни не поверю, что дело в нескольких банках варенья. Потому что на меня так уже смотрели. Потому что в глазах Софии был такой же блеск, когда она била меня линейкой.