Ветер, песок и звезды

Начала болеть голова. Сильно. Часто. Не помогало ничего, ни привезенные обезболивающие, ни настойки Рамоны. Я сплю с открыми окнами, но воздуха все равно мало. Иногда тело сводит судорогой, но, слава богу, никто не видит. Слабость — грех. Так говорила София. Из комнаты практически не вылезаю, и не потому, что больно. Страшно. Будто переступлю порог и сразу полетят камни. Леон после того случая меня избегает, Луис просто посмеивается. Рамона исправно приносит какие-то травы, помогающие хоть немного ослабить боль. На этом — все. У меня появилось много времени подумать. О маме. Об отце, о монастыре, о Дени и Китси. У них-то жизнь сложилась поудачнее. Уехали из монастыря раньше меня, Дени, кажется, даже вышла замуж. Я о ней давно ничего не слышу. Она практически сразу оборвала связь, но мы с Китси ее не осуждаем. Все правильно. Не нужно держать при себе что-то, что напоминает о такой боли. О гречке, вросшейся в кожу после постоянного стояния на коленях, о голодных ночах и окровавленных руках после занятий музыкой. А Китси держится. Говорит, что я не напоминание о боли, а скорее отдушина во время. Она не из тех, кто будет со смехом вспоминать удары хлыстом и приговаривать «вот это жили раньше, а?». Но зато она приезжала ко мне ночами, когда меня крыло. И я к ней приезжаю. Как выберусь, обязательно расскажу ей про все. Если будет можно, разумеется. И уеду. Видит бог, уеду. Либо в Сакраменто, либо куда-нибудь…где холодно. Может, даже в Норвегию. Я немного знаю язык, урывками помню Осло. Снежный, холодный. Но люди там были улыбчивые и добрые. Это уже неплохо. После дневного сна перед глазами легкая дымка, но в голове заметно тише. Даже голосов нет. Появляться они стали относительно недавно — наверно, в тот день, когда меня чуть…чуть не что? Не знаю. Но голоса были. Точнее, был — отцовский. Ласковый до боли, как раньше. Когда я была не «сделаешь это — ты мне больше не дочь», а: — Ну же, крошка Мадлен. Где ты? Где?.. Сначала это было только во сне. Потом, все чаще и чаще, во время приступов. Звон в ушах, а вокруг все будто…вакуумируется. Никаких звуков, только этот звон. И его голос. И так хочется найти. Придти к нему, обнять, сказать то, что давно не произношу вслух: — Пап… И почувствовать на себе тепло родительской любви. Ведь если он так меня зовет, значит, я непременно это почувствую. Но потом все исчезает. Ни звона, ни голоса. Только пустота. Только напоминание, во что все превратилось. В сущий кошмар, где нет места дочери — только отросток с такой же фамилией. Сейчас — блаженная передышка. Лишь гудение в черепушке. Но жить можно. Переворачиваюсь на спину. Сонно тру глаза, на автомате щупаю крестик. На месте. Постоянно боюсь, что он пропадет. Сначала отец пытался его сорвать пару раз, во время вспышек гнева. Редких, но метких. Потом, в монастыре, это пыталась сделать София. Потому что крестик не католический. Но какая разница, если бог должен быть в душе, а не на теле? У меня его нет нигде. Крестик — всего лишь память. Единственное, что осталось от мамы. Стук в дверь. Не открываю глаз. Просто говорю: — Открыто. — Привет! Ну, как ты тут? — Луис, как всегда, в приподнятом настроении. Заглядывает в комнату и улыбается. Ничего не могу с собой поделать: губы сами растягиваются в ответной улыбке. — Пока получше. А вы…не на карауле? — Леон вызвался. Сказал, у него есть какие-то идеи насчет твоего папочки. Тут же сажусь. — Какие? — Этого он не сказал. Он не самый разговорчивый, если ты не заметила. Есть хочешь? Мотаю головой. Меня накормили буквально два часа назад через не хочу, и я не уверена, что вспомню про еду ближайшие сутки. Да и крольчатина меня не особо привлекает. Луис перестает улыбаться. Теперь на лице строгая маска профессионала. — Пьешь настойки? — От них практически нет толка. Немного отпускает, но голова все равно раскалывается. Может, давление? — Нет. Та, которую тебе дали утром, как раз от давления. Тебе не помогло. Птичка, у тебя нет никаких хронических болезней? — Только склонность к самокопанию. А что? Он фыркает. Берет меня за руку, щупает пульс. Хмурится. — Когда начинаются приступы, сердце бьется как обычно? — Нет. Наоборот, замедляется. Как будто… — закусываю губу. Про голоса пока говорить не стоит, — Все замедляется. И глохнет. Остается только боль. — В глаза отдает? — Да. Сильно. Он поджимает губы. Отпускает мою руку и о чем-то задумывается. А я удивляюсь — как же быстро он перешел от обаятельного хохотуна к мрачноватому, собранному…врачу? Ученому? Кто он? Я о нем ничего не знаю. А рассказывать никто не рвется. Луис молчит, но я по лицу вижу — что-то понял. — Итак?.. — неловко начинаю, когда тишина затягивается. — Итак… — он усмехается, — Думаю, это последствия твоей прогулки в тумане. У нас с Леоном тоже такое было год назад. Но не здесь. — Не поняла? — Только мои догадки, птичка. Но я взял у тебя образец крови, пока тебя ломало, — он учтиво кланяется, будто извиняясь, — Состав той дряни напоминает…одну отраву, которой мы с Леоном неосмотрительно заразились, пока кое-кого спасали. Ну, он заразился. А я сам себе ее подсадил. Не спрашивай. Окидываю его взглядом. В целом, я не очень удивлена — от него прет авантюризмом. — И что там? В моей крови. — Я пока ничего не утверждаю… — вот это вот пока мне уже не нравится. Как и его нахмуренные брови, — Но то, что у тебя в крови… не похоже на стандартное отравление. Это либо мутация, либо остаточная реакция на препарат, который ты не принимала. — Но он во мне? — Ты… как будто его носитель. Но спящий. И это хуже всего. — И это…опасно? — голос снижается до шепота. Луис вздыхает. Не показушно, не на отвали. Сочувственно. — Ты не чувствуешь, что внутри тебя…кто-то чужой? — Нет. — да, да! — Ну, во сне слышу голос отца. И все. — Стресс, я думаю. Кроме головных болей ничего? — Ничего. А почему… — хмурюсь. Леон ведь вытащил меня из тумана. Но с ним, кажется, все в порядке, — Он не… — Не знаю. Никто не знает. Слишком много всего, что нужно выяснить. А без Ричарда мы пока ничего не можем. Невесело усмехаюсь. Кто бы сомневался. Тысяча вопросов без единого ответа. Отворачиваюсь, смотрю в окно. Слышу, как Рамона что-то лепечет на своем языке, а ей в ответ — спокойный, низкий голос со слабым американским акцентом. Леон, кто ж еще. — Переживаешь? — Луис треплет меня по плечу со снисходительной улыбкой. — Наверно. Не знаю. Это… — я вздыхаю, — Какая-то хрень. Долбанный туман, Луис. А теперь я чем-то болею. — Поверь, у нас с Леоном было и хуже. Если ты до сих пор не бросаешься на нас с ножом, не чувствуешь червяков в теле и не слышишь чужих голосов, то паниковать рано. Не слышу, как же. Слышу, еще как. Просто рассказывать не хочу — мне страшно. Потому что такое уже бывало. Всего пару раз, но хватило. Может, стресс сказался — это случилось после той ссоры с отцом. Но голос я слышала не его, а мамин. Не такой, как в детстве. Холодный, надтреснутый, совсем не звонкий, чуть мурчащий тембр с французским акцентом. Беги, Мэдди. Беги от него! Если расскажу — добровольно протяну руки для смирительной рубашки. Если первый раз еще можно списать на испуг, то происходящее сейчас окончательная клиника. А мне слишком хочется быть нормальной. Луис-то, может, и не воспримет меня как угрозу. А насчет его напарника я не могу быть уверенной. Он меня бесит и пугает своим постоянным молчанием. Вчера я попросила у него какую-нибудь таблетку от головы, а он посмотрел на меня, как на идиотку. Сегодня утром я вышла на кухню, чтобы попить, а он просто встал и испарился. Придурок. Но сердце у придурка все-таки есть — он так и спит на сложенной в комок куртке, хотя давно мог отобрать у меня подушку. Он ведь спал здесь до меня, как оказалось. Никто в упрек не ставил, только Рамона вскользь упомянула, когда я спросила у нее, можно ли надеть ту черную кофту — я замерзла до жути. А она отмахнулась: — Это не Энрике. Это Леона, он раньше там спал. Вот вещи и оставил. Лучше спроси у него. И откуда-то возле камина раздался голос: — Надень. «Спасибо» говорить не стала. Надевать тоже. Хотя кошки на душе немного скребут, особенно после сегодняшней ночи. Я спустилась вниз, чтобы налить воды и наткнулась на странную картину. Даже не странную, скорее немного трогательную и потому неприятную — потому что из-за меня. Он спал. Спал на долбанной куртке, накрывшись пледом. Под ним даже матраса или одеяла не было. Я так и застыла с кувшином в руках, уставившись во все глаза. Тихо трещал догорающий камин, по дому гулял сквозняк, а он просто спал. И никому не сказал ни слова. Я не рискнула внаглую его разглядывать, да и не получилось бы: из-под пледа выглядывала только светлая макушка. Вздохнула и поплелась к себе. Так что да. Сердце у придурка все-таки есть. Ближе к вечеру уже могу вставать и не морщиться от боли. Этим и пользуюсь, как только слышу внизу веселый голос Рамоны. Ноги дрожат после судорог, но я упрямо иду. Только за стены придерживаюсь. Скрип лестницы выводит из себя. Сжимаю челюсть, но все равно осторожно спускаюсь вниз, хватаясь за резные перила. На кухне шумно — уже вижу, что Рамона носится туда-сюда с руками в муке и что-то щебечет Луису на своем языке. Шаг. Еще шаг. Уже готова зарычать от бессилия, когда скрип отдает звоном в ушах, но ноги касаются пола. Лестница пройдена, удовлетворенно потягиваюсь, делаю шаг вперед и тут же застываю, когда слышу позади тихий, сонный голос: — Громко шагаешь. Бесит. — Терпи. — бросаю через плечо. Затем добавляю уже не так смело. — Я же не виновата, что она скрипит. — Иди левее. — Леон встает, трет уставшее лицо, — Там не скрипит. Голова еще болит? — Сейчас нет. — машинально опускаю глаза, когда он подходит ближе. Кошусь на скомканную куртку. Он замечает и щурится, но ничего не говорит. Только подталкивает вперед, мол, проваливай, нечего глазеть. Пахнет ягодами и сахаром. Ладно, насчет нелюбви к пирогам я погорячилась. Принюхиваюсь, шагаю уже бодрее. Живот чуть тянет от голода, и даже звон в ушах отходит на второй план. Немного радуюсь — это ведь я набрала ягод. Рамона наверняка порадовалась, когда Леон вручил ей ту корзинку. Даже рассыпанные ягоды собрал, молодец какой. Собрал ягоды, защитил от буйных местных и спит на полу. Где-то у солнечного сплетения стало тяжко. И немного стыдно. Зачем я так? Он же ни в чем не виноват. Он всего лишь…помогает. Оборачиваюсь, Леон тут же останавливается. Наверняка готовится сказать что-то язвительное, даже рот открыл, но я опережаю: — Извини. — голова все еще опущена. Говорить тяжело. — Пожалуйста. Каждым волоском на макушке чувствую его удивление. Он чертыхается, мотает головой, и до меня доносится слабый запах крепких сигарет. Такой же, как на подушках. — Не понял? — Ну… — руки в замок за спиной, губы сжимаются до побеления, — За мой побег с поляны. И за ту хрень с местными. Я не специально. — Мария… — начинает он, но я перебиваю: — И за козла. И за гантель. И за… — Мадлен, блядь. — Леон повышает голос. Я тут же дергаюсь и поднимаю голову. Жду ругани, крика. Может, он даже меня прогонит, рассмеется, что угодно. Но Леон просто смотрит. Очень странно смотрит. Широкая грудь быстро вздымается, в глазах…то ли ужас, то ли странная, больная теплота. Как у забитой собаки, которую впервые погладили, а не швырнули под бок. И я тоже смотрю, всем видом показывая искреннее раскаяние. Потому что так и есть. Если отмести его стремление копаться в моем детстве и очевидно отвратный характер — он меня спас. Не единожды. Он не виноват. Я виновата. Леон молчит. И кажется, будто в доме все стихло. Не слышно Рамоны, Луиса. Трещания в камине, раздражающего пения птиц и кудахтанья кур из распахнутых окон. Только отбойным молотком в голове, как у судьи после приговора — ты виновата, ты виновата. Закрываю глаза. Да. Виновата. Мария всегда виновата, не так ли? — Ты… — Леон выдыхает. Смущенно чешет затылок, — …извиняешься за то, что я сам же до тебя и докопался? В голосе полное непонимание. Я моргаю, нервно дергаю губой и несмело отвечаю: — Нет. За то, что…я виновата. — Ты ни в чем не виновата, — отрезает он, снова щурясь. Будто проверяет, в своем ли я уме, — В спортзале я сам тебя напугал. На поляне — сам тебя довел. И до козла тоже. Перегнул. Местные… — он пожимает плечами. Долго думает, потом снижает тон до шепота, — Скажи, что мне не одному это почудилось. — В каком смысле? — не знаю, чему удивляться больше. Вопросу или тому факту, что меня берут под локоть и отводят за лестницу. Леон оглядывается, поджимает губы и наклоняется чуть ближе. — Варенье. Мар… Мадлен, это слишком странно. Из-за банки бросаться камнями? Они могли подойти к Рамоне. К Луису, на худой конец. Я сглатываю. Значит, у меня не одной остались сомнения. К черту варенье, дело не в нем. Если они знали, что я не местная и не понимаю языка — а они знали, потому что растерянность на моем лице была слишком очевидна, — можно было бы и догадаться, что от меня объяснений не дождаться. И глаза. Я помню этот взгляд, помню с самого детства наравне с кровью, исполосованными ладонями и окровавленной металлической линейкой. Значит, Леон тоже все понял. Господи, как радостно осознавать, что у тебя не паранойя. Или паранойя — но уже на двоих. Быстро киваю головой, как китайский болванчик, неосознанно подхожу к нему ближе и шепчу так быстро, будто сюда вот-вот кто-то ворвется: — Да, да! У них с глазами было что-то не то, понимаешь? И рты у всех перекошены. Леон не отвечает. Хмурится, упираясь рукой в стену рядом со мной и кивает, мол, продолжай. — Как будто они под чем-то были… Точно! — я повышаю голос, он тут же шикает, приставив палец к губам, — Извини. Я кое-что вспомнила. — Ну не тяни уже. — Они…все время бормотали одно слово на испанском. Я языка не знаю, но слово запомнила. Сonducir, кажется, и… — я сбиваюсь. Бледное лицо напротив медленно вытягивается, от былого прищура не осталось и следа. Леон распахивает глаза, и я впервые замечаю несколько темных крапинок у зрачка. Он убирает руку, проводит ей по лицу. Смотрит на меня с непонятным выражением, затем глухо спрашивает: — Уверена, что не ослышалась? Я киваю. Становится жутко от его взгляда. Будто он что-то понял, а я нет — как с Луисом. И это начинает раздражать, но я молчу. Нарываться не хочется. Леон знает испанский — однозначно понял, что это значит. Он неторопливо, будто пробуя на вкус, повторяет: — Сonducir…Привести. Не очень созвучно с atasco, правда? — С чем-чем?.. Леон дергается, будто только вспомнил о том, что я стою рядом. Моргает пару раз, прежде чем поджать губы и неохотно ответить: — Варенье по-испански. Стало быть, дело все-таки не в нем. Так и знал. Я облегченно выдыхаю. Спасибо божественному провидению, что он не идиот, что тоже что-то заподозрил. Что не смотрит на меня, как на больную — пока что. Просто смотрит в глаза, молчит. Будто чего-то ищет. Может, ждет ответа?.. Но мне пока нечего сказать. Неловко отвожу взгляд, ерзаю с ноги на ногу, замираю. Почему он так смотрит? Вроде бы вопрос решён, можно идти, но он остаётся стоять. Молчит. И продолжает смотреть, будто пытается что-то запомнить или что-то понять. Словно размышляет, что сказать, но всё равно не говорит. — Что?.. — не выдерживаю, шепчу тихо, почти зло. Он чуть дёргается, как будто вышел из задумчивости, и смотрит так, что мне снова хочется отвести глаза. Вздыхает, проводит рукой по лицу, отводит взгляд и хрипло отвечает: — Ничего. Но я вижу, что не «ничего». Его взгляд цепляет, задерживается, будто изучает каждую черту, трещину, родинку на коже. Он не выглядит раздражённым или злым, нет. Скорее… растерянным. Леон отходит на шаг, кивает в сторону кухни. Нас уже зовут. Он пропускает меня вперед, затем кидает в спину: — У тебя глаза красные. Спи нормально, а не шатайся по ночам. К щекам моментально бьется кровь. Краснею, как идиотка. А я-то надеялась, что он ничего не услышал. — Я просто за водой ходила. — А у меня просто тонкий слух и чуткий сон. Никому пока не говори об этом. — он снова оказывается напротив, — Никому. Вообще. Я теряюсь. Никому? Разве Луис не должен об этом знать?.. — Почему?.. — Рамона местная. Я не подозреваю ее, если что, — он поднимает ладонь, когда я открываю рот, — У нее своих проблем хватает. Луису тоже не нужно знать. Пока что. Я решу, когда сказать. От его командного тона натурально корежит. Корчу гримасу, иду вперед и бормочу: — Я решу, я решу… Но не злюсь. Меня не выставили дурой, меня поняли и поддержали. За последние годы это стало весить куда больше, чем должно было бы. На кухне светло и жарко. Дровяная плита разогрета, и тут практически нечем дышать. Стоило мне появиться в проеме, как Рамона тут же бросается к окну и распахивает его настежь. — Как ты, милая? — я вздрагиваю, когда она гладит меня по голове. Милая. Внутри скребется, царапает и пульсирует. Не от боли — не физической, по крайней мере. Скребет от фантомного ощущения маминых рук на волосах, запаха французских духов и ласкового шепота: — Мэдди, моя милая…моя красавица… Жмурюсь. Нет, нет, это я оставлю на десерт. Не здесь, не при них. Натягиваю на себя улыбку, что-то говорю и благодарю за кусок пирога на тарелке, услужливо протянутой Луисом. Он продолжает что-то рассказывать Рамоне, но уже перешел на английский. Что-то про родственников, детство и разбитые окна после удачного броска мячом. Я не слушаю, только смотрю на пучки трав, висящих на веревке над плитой, на деревянные стены и струящийся пар из котелка. И невольно вспоминаю детство — мне лет шесть, мама кружит по кухне, поглаживает живот и помешивает куриный суп в дешевой кастрюльке. Мысль сразу обдает холодом — не вспоминай, не надо. Там плохое. Выбрось из головы. Машинально почесываю ключицу, смотрю на дрожащие ладони, изуродованные тонкими полосами. Сжимаю их в кулак. И натыкаюсь на внимательный взгляд со стороны. Леон снова смотрит — не в глаза, на руки. Наверное, знает. Конечно, знает, если уже рылся в моей квартире и ржет над тем, что я слушаю Долли Партон. Делаю вид, что не замечаю, продолжаю осматриваться. Киваю, когда Рамона ставит передо мной чашку с травяным чаем и маленькую бутылочку с настойкой. — Выпей после еды, хорошо? — она улыбается, глядя на меня сверху вниз, — Это для расширения сосудов. Должно помочь. Краем глаза замечаю, как Луис и Леон переглядываются. Но молчат. — Спасибо, — убираю склянку в карман, — Очень вкусный пирог, Рамона. Правда. — Тебе спасибо, милая, — она ласково касается моего плеча, — Ты умница, набрала ягод. Леон сказал, ты сама вызвалась? — Молодец, правда? — Леон прикуривает сигарету, игнорируя мой недовольный взгляд, — Только встала на ноги — и сразу помогать. Опускаю голову и тихо шепчу: — Козел. — Что-что? — Рамона, уже отошедшая к плите, оглядывается. Леон чуть улыбается, Луис держится из последних сил. Я отмахиваюсь, мол, ничего. В следующий раз наберу какой-нибудь отравы и с удовольствием понаблюдаю, как он давится. На этот раз даже извиняться не стану. Никакой жалости. Но ночью, когда вода из кувшина бессовестно и непредусмотрительно выпита, а настойка оказалась невыносимо горькой, я опять спускаюсь вниз. Иду по левой стороне, держа в руках подушку и кувшин. И жалость снова дает о себе знать, когда я вижу растрепанные волосы, торчащие из-под пледа. Он просто туда лег. И не сказал ни слова. Ни слова о том, что ему может быть неудобно, что, возможно, даже холодно. А я знаю, что так оно и есть — слишком хорошо помню ночи в монастыре, когда нас с Дени наказывали за непослушание стоянием на коленях на холодном каменном полу. Мы спали по очереди, по полчаса каждая, пока вторая дежурит. Сколько нам было? Лет по двенадцать, наверно. И я никогда не забуду, как болело все тело наутро. Врагу такого не пожелаю, пусть даже враг откровенно издевается. Подхожу к камину на цыпочках. Половицы вроде не скрипят. Кладу подушку рядом — не под голову, он сразу проснется. Просто рядом, насколько это вообще возможно. Медленно пячусь назад, стараюсь даже не дышать. Дыхание у него не меняется, рука, выглядывающая наружу, даже не дергается. На запястье — старенькие часы с треснутым стеклом, стрелки не двигаются. Время застыло на девятнадцати ноль восьми. Зачем он носит нерабочие часы? Разве в его работе точность не важна? Потом спрошу. Разворачиваюсь, собираюсь шагнуть в сторону кухни с чувством выполненного долга. Умничка, сделала все тихо. Но позади слышится шорох и тяжелый вздох. И хрипловатый после сна голос: — Не нужно было. — Кажется, ты хотел сказать «спасибо», — прижимаю к себе кувшин, как спасательный круг. Не хочу на него смотреть, но все равно чуть поворачиваю голову. Он даже глаз не открыл, но подушка уже лежит под щекой. Леон снова вздыхает и бормочет: — Спасибо. Вали спать.