Ветер, песок и звезды

Не то чтобы Леону часто снятся кошмары — за несколько лет он просто научился их не запоминать. Родители, зомби, невинные жертвы — все исчезало из памяти, стоило открыть глаза. Он научился все это закапывать, как и все остальное. Пусть гниет и перерабатывается где-нибудь внутри, куда он старается не заглядывать. Идеальный солдат, человек-функция. Это удобно, это легко и безопасно для всех, в том числе для себя самого. Леон слишком хорошо знает, что будет, если позволить себе снова окунуться в болото жалких мыслей из разряда «тридцатое сентября девяносто восьмого». Он не забудет этот день, но и вспоминать его тоже не хочет. Наверно, он даже немного понимает Мадлен, которая начинает агрессировать каждый раз, когда он затрагивает ее семью. И Луиса, мягко переводящего тему, когда он спрашивает о его родителях. Так ведь проще, не так ли? Оба не вспоминают. Леон и рад был бы забыть не только сны — он бы все отдал, лишь бы выкорчевать из памяти все, что связано с маленьким мальчиком, пришедшим со школы намного позже, чем должен был. Какая ирония — родители всегда ругали его, когда он после уроков сбегал в театральный кружок. Не то чтобы они были против самого кружка — им не нравилось, что делал он это без предупреждения. Выходит, это его и спасло. Отомстил ли он? Конечно, отомстил, хотя Скотт умолял этого не делать. Леон нервно двигает челюстью, нетерпеливо отбрасывая бычок в сторону. Сигаретный дым стал отдавать гарью, запахом пороха и крови. Он шагает дальше, уже чувствуя, как в легких стало тесно — значит, он подходит к туману. За три недели ему стало казаться, будто он знает этот лес, как свои пять пальцев. Здесь, возле поваленного дуба, есть поворот налево — там та самая опушка. Если пройти чуть дальше, то он наткнется на старый колодец, которым давно никто не пользуется, потому что жители соорудили еще один, возле дома Рамоны. Правда, особо туда никто не ходит — всех прет на родник. Идиоты. Тишина успокаивает. В последнее время он стал выбираться на поиски куда чаще, чем было обговорено с Луисом. Потому что оставаться в доме невыносимо, потому что ему там странно плохо, потому что больно смотреть на учащающиеся приступы боли у Мадлен и еще больнее чувствовать свое бессилие. Было логичнее попросить Луиса присматривать за ней, а самому пытаться понять — куда же ее хотели привести?.. Заодно — просто проветрить голову после очередного кошмара с телами в черных пакетах и мертвой хваткой на тонких руках, прежде чем они выскользнут, а Ада рухнет вниз, успев сказать: — Береги себя, Леон. Он мотает головой, заставляя себя думать в другом направлении. Забудь. Не вспоминай это. Давай же. Петерсен. Туман. Деревня. Можно было бы предположить, что все жители заражены. Можно, ведь он такое уже видел, спасая Орленка. Но есть один интересный нюанс — почему же все ведут себя так, словно ничего не случилось? Почему никто не бросается на него с бензопилой, почему никто не пытается похитить кого-то из них, почему деревня продолжает функционировать? Если бы не тот случай, он бы вообще мог подумать, будто они просто неприкаянные, как в предсмертной агонии — цепляются за остатки нормальной жизни, слабо осознавая, что им всем конец. Но здесь явно что-то не так. Мадлен, сама того не понимая, дала мелкую, но такую мощную зацепку — сonducir. Заражены ли они? Все, кроме этого слова указывает, что нет. Куда же ее хотели привести?.. Точно не к шерифу — Рамона неловко объясняла, что система правосудия тут своя, обходящаяся публичной поркой и висельницей в крайних случаях. Деревня будто застыла во времени, не признавая современных законов и в целом современность. Может, они и знали, что где-то там, за сотнями километров, есть совершенно другая жизнь. Но наверняка боялись ее, хотя некоторые ее блага все же признавали — электричество, например. Появилось оно совсем недавно, пользовались им неумело, но оно было. Про телефоны можно даже не вспоминать — Рамона, увидев у него мобильник, тихонько спросила: — Это карманное зеркало? Леон тогда подавился водой. — Не понял? — Эта штука у тебя в руке. — А…Это… Это чтобы с кем-то разговаривать, если он далеко. Ты когда-нибудь видела стационарные телефоны? Рамона непонимающе нахмурилась, глядя на него так, будто он только что признался, что практикует танцы с бубнами и разговоры с духами. Леон хлопнул себя рукой по лбу и не стал ничего объяснять. Мадлен, кстати, действительно не умела пользоваться мобильником. Это выяснилось перед тем, как он ушел на очередной «дозор». Он поднял с пола скомканную куртку, встряхнул ее от пыли и даже не заметил, что телефон выпал из кармана. По правде говоря, он даже не помнил, что он там вообще лежал — здесь от него толку ноль, сети нет в радиусе пятидесяти километров. — Эй, у тебя что-то выпало, — бросила она ему вслед, когда Леон уже был у двери. Он обернулся и увидел, как она вертит телефон в руках, глядя на него примерно так же, как Рамона. — О. — он зашагал к ней, — Ясно. Давай сюда. — Держи. Это мобильник, да? — Первый раз такое видишь? — Ну… — она неловко повела плечом, — Не первый. Но пользоваться не умею. Он приподнял бровь. — Серьезно? — Звонить особо некому. Так что все со мной связываются через домашний. Леон промолчал, сдерживая смех. Но, выйдя из дома, все же захихикал. Две тысячи пятый год, люди ходят с айподами, пользуются модемами, а Мадлен не умеет пользоваться обычным телефоном. Прекрасно. И это еще никто не знает, какими технологиями пользуется департамент, и уж тем более — чем пользовалась «Амбрелла». Она странная. Замкнутая, отстраненная и будто отрезанная от внешнего мира, практически без друзей и личной жизни. Для него это непонятно, пусть он и сам не душа компании. Но у него ведь что-то есть. А у нее — только стеклянные бутылки из-под вина, жуткая сорочка и старые пластинки. Леон вдруг останавливается. Не потому что что-то нашел — а потому, что не нашел нихера. Ни следов, ни звуков, вообще ничего, что может дать хоть что-то. Только земля, проваливающаяся под ногами от вечной влаги. Туман совсем рядом — до родника всего пара десятков метров. Леон выдыхает сквозь зубы, проведя рукой по влажному лицу. Хватит. Он слишком долго ходит по кругу. Он сворачивает направо. Там должно быть место, где деревья стоят плотнее друг к другу, а туман не чувствуется. Пусть на него он и не влияет, но все же ощущается — противно, липко оседая в легких, как глицерин. Скидывает рюкзак, садится на корточки, ища сухой мох. Потом — хворост. Руки работают сами, заглушая мысли. Это привычка. Это хорошо, это правильно и спокойно. Пальцы сами находят, что нужно. Огонь разгорается не сразу. Неохотно цепляется за кору, за чуть влажный мох. Леон терпеливо поддувает, кладет еще хворост, пока огонь, наконец, не разгорается увереннее. Леон садится на землю, снова закуривает и молча смотрит на пламя. Раньше это расслабляло, теперь лишь притупляет чувства. Чувства — непозволительная роскошь, тишина — жалкая подачка самому себе. Дым обволакивает горло, чуть дерет, но Леон не кашляет — уже привык. Ко всему привыкаешь, когда дышишь этим достаточно долго. У Леона была одна странная привычка — считать. Он всегда считает. Считает, сколько невинных человек умерло. Считает, сколько стаканов виски требуется, чтобы забыть, скольких он насчитал. Не меньше одиннадцати. Считает и сейчас — свои шаги. От дома Рамоны до опушки. От опушки до того места, где он нашел Мадлен. Место он запомнил — оттуда легко видится деревня. Мадлен волокли за ноги, и следы даже до сих пор видны. Волочили ее именно в сторону деревни. Зачем? Если предположить, что Энрике наткнулся на такую же фигуру, то почему же его не приволокли? Леон искал следы, прочесал весь лес, но следов Энрике он не нашел. Значит, Мадлен вели не туда же. И убивать ее не собирались — хотя нож, занесенный над ней, он видел. Хотели использовать? Скорее всего. Но почему ее волокли именно к деревне? Там нет ничего, что могло бы служить их укрытием. Луис осматривал часовню — единственное место, где был подвал. Пусто. Леон по ночам ходил по дворам, заглядывал в погребы — тоже ничего. Значит, ее не хотели протащить через какой-нибудь секретный вход. Или хотели — но он просто не знает, где этот вход. Застывшие отцовские часы времени не покажут. Леон снова считает — он ушел из дома в десять. Сейчас примерно час ночи. Наверно, можно вернуться, потому что он не видит смысла здесь находиться. Он тушит костер, подхватывает рюкзак и медленно бредет в обратную сторону. Попутно проверяет капканы, которые расставлял Луис еще вчера. Ничего нет, но Рамона сказала, что ближайшую неделю можно не беспокоиться. Мадлен крольчатину не ест — недавно призналась, что ей жалко кроликов. Потрясающая логика. Входная дверь открывается со скрипом. Леон на автомате проверяет бочку с водой, потом думает — может, нужно снести еще один кувшин наверх?.. Он застывает на кухне, держа его в руках. И вода в нем плещется как-то насмешливо. Ну давай, снеси. Можешь даже накрыть ее одеялком, спеть колыбельную и погладить по голове. Ты ведь этого хочешь, не так ли? Он бы и рад запустить кувшин в окно. Или в стену. Но, во-первых, он не совсем бессовестный, во-вторых, кувшин глиняный, значит, разобьется достаточно громко, чтобы все переполошились. Леон ставит его на стол с глухим стуком — вода тут же плещет через край, течет по пальцам и капает на пол. Он смотрит на прозрачные капли так, будто они в чем-то перед ним виноваты, и только потом раздраженно вытирает руку о грязные джинсы. Еще пару недель назад он бы даже не задумался, есть у нее вода, нет у нее воды, мерзнет она, болит ли у нее голова. Не его проблема. Это удобно — она в Вашингтоне, бегает по пешеходным переходам и в кого-то врезается. Теперь он думает, почему у нее болит голова, что с ней творили в монастыре, как помочь избавиться от дряни в ее крови и…и чтобы она просто была в порядке. Леон рационален. Ладно, пытается быть рациональным. Он бы мог обрисовать это так — спас человека, теперь следит за тем, чтобы он не умер. Это здравый смысл. Это забота. Он делает это не первый раз. Но здесь есть еще кое-что — он волнуется. И это его не пугает, это злит. Потому что он давно уловил закономерность — люди, за которых он волнуется, имеют отвратительную привычку умирать, исчезать или оказываться ошибкой, за которую не очень стыдно, но повторять точно не стоит. Последний человек, за которого он волновался, сейчас бороздит по миру, устраняя премьер-министров, крадя ампулы с образцами и просто преследуя только свои цели. Леон этот урок усвоил. Там — опасность, никаких обещаний, никакого будущего. А здесь он просто не знает, что это вообще такое. Не красивый заход в заранее проигранную игру, не тонкий шлейф цветочных духов, не катастрофа. Просто маленький, запертый изнутри в своем глухом мире человек, который потерялся. Обычный человек, и это хуже, чем красивый заход. Красивый заход не надо спасать. А обычных людей всегда нужно спасти. С Адой все сводилось к простому и знакомому: хочешь — приходи, не хочешь — проваливай. Никаких обязательств, никакой ответственности, кроме той, которую он сам зачем-то на себя навешивал. С Мадлен так не выходит. Может, дело в том, что она не прячется за холодной вежливостью и многозначительными взглядами, а просто прячется ото всех. А значит, ее нужно спасать. Значит, нужно научить ее не бояться. Это тоже бесит — потому что его внутренний порядок начинает сбоить. Все, что раньше работало без осечки, — помочь, спасти, отправить дальше, — дает трещину. Это сопутствующий ущерб, всего-то. Но Леон такого не принимает. Мало ему было Раккун-Сити, правительства, Вескера, Лас-Плагас и Ады. Теперь вот еще и это. Какая-то девочка с отцовскими проблемами, вином по пятницам и взглядом человека, который уже однажды решил, что помирать, в общем-то, не так уж страшно. И его от этого мутит. Потому что в целом он вполне согласен, страшного в этом ничего нет. Но жутко вот что — обычные люди так думать не должны. Тихий скрип половиц наверху дает понять, что кое-кто не спит. Леон знает, что это она, потому что Рамона никогда не просыпается в такое время, а Луис вообще копается на чердаке — он видел, как горит лампочка из маленького окошка, когда возвращался из леса. Луис часто там сидит в последнее время. Леон догадывается, что это как-то связано с Мадлен, но пока не спрашивает. Он идет к остывшему камину. Разумеется, подушка, которую он положил на ее кровать еще днем, уже лежит здесь вместе с бонусом в качестве одеяла. Видимо, у кого-то разыгралась совесть. Он знает, что у нее другого одеяла нет. И это вот ангельское милосердие тоже подбешивает. Леону не нужна жалость. Леону ничего не нужно — он просто хочет домой. Он садится на корточки, выгребает золу. Спать все равно не хочется, так хотя бы пусть дом прогреется, потому что Рамона часто жаловалась, что дом всегда продувает из-за сквозняков и того, что он стоит на возвышенности. Леон едва встает, чтобы сходить за дровами, как вдруг слышит, как дверь наверху с грохотом распахивается. В ночной тишине звук ощущается острее, ощущается, как опасность — он тут же хватает пистолет, не сразу расслышав, как Мадлен кричит: — Помогите! Хоть кто-нибудь! Он срывается с места раньше, чем до него вообще доходит смысл. Он бежит наверх, перебегая ступени через одну, и сердце уже бьется где-то в горле. Мадлен бежит навстречу, едва не врезаясь в него — успевает затормозить. Глаза у нее какие-то бешеные, а лицо бледное, как полотно. Ему хватает секунды, чтобы мельком ее оглядеть — крови нет, синяков тоже. Значит, никто не нападал. Это не сильно облегчает ситуацию, но он хотя бы понимает, что сюда никто не вломился. — В чем дело? Она хватает его за руку, и Леон чувствует, как ее саму трясет. — Там… — она тычет пальцем назад, на свою комнату, — Леон, там что-то случилось. — Там — это где? Не тяни. — В колодец кто-то провалился! Он приподнимает бровь. — Чего?.. Мадлен переводит дух. Пытается говорить спокойно, но все еще дрожит всем телом: — Я проснулась минут двадцать назад, дверь скрипнула… — Это я пришел. — …И я встала, посмотрела в окно. Потом увидела, как туда идет женщина. Я еще подумала — может, воды решила набрать, такое бывает же, да? Только у нее ни ведра, ни кружки, вообще ничего. Она наклонилась, я решила, что ей плохо, только-только окно открыла, чтобы крикнуть, а она вдруг посмотрела на меня… А потом она туда упала, Леон! Нужно помочь, она еще там, слышишь? — она хватает его за плечи, чуть трясет, — Пожалуйста! Я бы сама, но я же плавать не умею, я… Леон ничего не говорит. Просто смотрит на нее, пока она пытается что-то донести. А он молчит. Не потому что не верит — просто мозг не сразу подбирает правильную реакцию на фразу, сказанную таким тоном. Слишком много в ней паники для обычного несчастного случая. Мадлен не из тех, кто будет орать на весь дом из-за подвыпившей деревенской дуры, решившей среди ночи проверить глубину колодца. Может, ей вообще показалось? Или приснилось, господи. Рядом с Мадлен вообще не стоит чему-то удивляться. Она тараторит все быстрее, а пальцы у него на плече сжимаются крепче. Леон опускает взгляд на ее руку, потом снова на лицо — бледное, испуганное, с расширенными зрачками. Не врет. Или, по крайней мере, сама верит в то, что говорит. — Леон, пожалуйста, проверь колодец, умоляю, она же может умереть, она же… — Молчать. Она тут же замолкает, недоуменно хлопая глазами. Не огрызается, реально молчит. Леон мысленно хмыкает — надо же, сработало. — Сейчас ты идешь и будишь Рамону, потом зовешь Луиса. — наверху тут же раскрывается дверь, затем слышится голос Луиса. Значит, звать уже не надо. — Я иду к колодцу. Все ясно? — Э-э… — Умница. Выполнять. Он не ждет, пока она начнет спорить или хотя бы окончательно сообразит, что от нее хотят. Просто отстраняет ее с дороги и идет вниз, уже на ходу проверяя магазин. В доме тихо ровно секунду — потом за спиной раздается топот босых ног, неровный, торопливый. Значит, все-таки послушалась. Надо же. Лестница скрипит под ним так, будто вот-вот треснет к чертям. Внизу темно, только в остывшем камине тускло поблескивает зола, да из-под двери тянет сырым ночным воздухом. Леон рывком отодвигает засов и выходит во двор. Сразу бьет холодом. Дом Рамоны и днем не выглядел особенно приветливо, а ночью и вовсе стоял как мертвый — черный, продуваемый всеми ветрами, с этим старым колодцем сбоку, возле склона. До него всего ничего, шагов двадцать, но в темноте расстояние почему-то кажется больше. Луна сегодня тусклая, света мало, зато хватает, чтобы видеть очертания. Леон подходит к колодцу, кладет руки на каменные края, обросшие мхом. Осторожно заглядывает внутрь — ничего. Даже если женщина действительно туда прыгнула и утонула, сейчас она не всплывет — легкие еще не заполнились водой. Если она еще жива — надо вытаскивать. Но Леон не видит в воде ничего, кроме собственного измученного лица, искаженного легкими волнами. Он прикрывает глаза. Поднимает с земли камень, бросает вниз. Через пару секунд слышится плеск воды. Около десяти метров. — Леон! — Рамона, еще сонная, подбегает к нему, накидывая на ходу теплую шаль, — Что происходит? — Пока не знаю, — монотонно отвечает он, доставая фонарь, — Не знаешь, какая здесь глубина? — Конечно нет! Что ты делаешь? Леон не отвечает. Светит фонарем вниз, глядя, как далеко пройдет свет через воду. Пара метров. Хреново. Он вздыхает, снимая куртку. Придется прыгать. — Mi buena, ты серьезно собрался прыгать? Он оборачивается. Луис уже рядом, придерживая Мадлен за плечи. Та выперлась босиком, в одной сорочке. Леон тут же отворачивается: от ночного холода она вся сжалась, и тонкая сорочка подчеркивает то, чего он предпочел бы не замечать. Дергает челюстью, прежде чем рявкнуть: — Нет, блядь, просто херней страдаю. Мадлен. — Что? Леон, все так же не глядя, протягивает ей куртку. — Прикройся. Рамона, было бы неплохо, если бы ты притащила крепкую веревку. Длинную. Луис, сможешь меня вытащить? — Обижаешь, сладкий. — Ну так не стой, блядь. Луис посмеивается, идя вслед за Рамоной, которая припоминает Деву Марию, всех жителей и покойного мужа, который любил собирать в сарае всякий хлам. Мадлен молчит, кутаясь в его куртку. Делает шаг вперед, заглядывая в колодец. Распахивает глаза. — Ты правда прыгнешь? — Ага. — Там же глубоко. — Спасибо, без тебя бы не понял. Мадлен, если там никого нет, я тебя сам в этот колодец запихну. — Запихни, — безучастно отвечает она. Леон только усмехается, снова наводя фонарь на воду. Затем расстегивает ремень, бросает его на землю. Снимает футболку и мельком замечает, как Мадлен опускает глаза, отворачиваясь. Какие мы стеснительные. Рамона возвращается с тяжелой моткой веревки. Испуганная — хоть кто-то. А Луису весело. — Где тебя обвязать, дорогой? — М-м… — он снимает кобуру, протягивая ее Рамоне, — Вокруг пояса, наверно. А веревку закрепи вон у того столба. Если дерну один раз — живой. Если дерну два раза — вытаскивай. Не дерну вообще — тоже вытаскивай, но подожди пару минут. — А как я пойму, что ты сдох? — Никак не поймешь. — он протягивает ему фонарь, — Будет тебе загадка. Он перекидывает одну ногу через каменный край, потом вторую, нащупывая внутренние выступы кладки. Камень мокрый и скользкий. В нос сразу бьет запах затхлой воды, сырости и чего-то еще — сладковатого, тухлого. Леон морщится. Камень под ладонями холодный, почти ледяной. Мокрый мох соскальзывает под пальцами, босые ноги ищут хоть какую-то опору. Веревка натягивается, трется о поясницу. Сверху дрожит свет фонаря — Луис держит его так, чтобы луч хотя бы частично добивал до воды, но толку мало. Уже через пару метров шахта колодца снова становится черной. — Нашел что-нибудь? — Пока нет. Хочешь тоже спуститься? — Не планировал сегодня купаться. — Зря. Леон продолжает спускаться. Кладка становится все противнее, все более скользкой, а вода все ближе — он видит, как дрожит на поверхности блеклое отражение фонаря. Не вода даже, а черная жижа, неподвижная и густая на вид. Ни кругов, ни плеска. Ничего. Он опускается ниже, почти касаясь воды. Холод тянет от нее такой, что сразу начинает ломить пальцы. Леон светит фонарем вниз, ведет лучом по поверхности, потом по внутренней кладке. И сразу же замечает странные полосы — длинные, неровные и беспорядочные, будто ногтями скребли, пытаясь выбраться. Или сопротивляться? — Луис. — голос у Леона стал каким-то хриплым, — Свет ниже. Луч дергается, опускается еще немного. Теперь видно лучше. Следы явно не свежие — где-то прикрытые мхом, где-то уже подстертые. Даже не понять, человек это был, или какое-то животное, случайно сюда упавшее. — Мадлен. — Да? — Последний раз спрашиваю: ты точно видела, что сюда упала женщина? — Сказала же, что видела. Невысокая, волосы черные, белая сорочка… — Белая сорочка, говоришь… Леон цокает языком, раздумывая. Придется нырять. Фонарь водонепроницаемый, плавать он умеет — чисто логически, минут пять на осмотр у него есть. Леон поджимает губы, еще раз окидывая взглядом черную поверхность. Никакого движения. Ни единого намека, что сюда кто-то рухнул совсем недавно. Но и Мадлен не похожа на человека, способного перепутать женщину с лунным бликом. Во всяком случае, не сейчас. — Хер с ним. Я ныряю. Луис, схема та же. — Леон, — Мадлен тут же показывается наверху, — Может, не надо? — Вот ты вообще сейчас молчи. Он зажимает фонарь в зубах и, перехватив веревку покрепче, медленно опускается еще ниже, пока ледяная вода не обхватывает ступни, лодыжки, голени. От холода сразу сводит мышцы, по позвоночнику пробегает короткая, злая судорога. Леон шумно выдыхает через нос, едва борясь с желанием дернуть веревку. Вода касается выше — живота, ребер, груди. Холод ощущается физически больно, и ему с трудом удается сдержать крик. Он задерживает дыхание, отсчитывая до трех, затем ныряет с головой. Холод бьет по вискам, как молоток. В глазах темнеет, но фонарь, слава богу, горит — мутный луч света разрезает темноту, показывая грязь и остатки мусора, плавающего в воде. Теперь ясно, почему все прутся на родник. Леон гребет вниз, второй рукой шаря по каменной кладке, обросшую чем-то склизким и мерзким. Пальцы срываются, а ногти царапают камень. Дна вообще не видно — он светит вниз, но видит только грязь и пузырьки воздуха. Две минуты. В груди понемногу жжет от нехватки воздуха, и Леон уже собирается дернуть веревку, наорать на Мадлен и выкинуть ее сюда, когда взгляд цепляется за что-то белое. Он тянется туда из последних сил, чувствуя, как кружится голова. Времени осталось очень мало. Он практически вслепую тянется к белому пятну, и пальцы тут же ощущают ткань. Он сжимает ее в руке, понимая, что это, скорее всего, и есть та самая сорочка, зацепившаяся за камень. Леон дергает ее на себя, чувствуя, как ткань с тихим треском поддается, и в этот же момент в груди простреливает такой жгучей болью, что перед глазами на секунду вспыхивают белые точки. Воздуха нет совсем. Он резко отталкивается от кладки, едва не выронив фонарь, и рвется наверх, помогая себе свободной рукой. Вода будто густеет, цепляется за ноги, тянет обратно. Холод уже не просто сковывает — вгрызается в мышцы так, что их сводит почти до судороги. Леон жмурится, держась только на автомате, и в этот момент ему чудится движение где-то сбоку. Не ткань, не отблеск фонаря, а что-то длинное, темное, скользнувшее в мутной воде так близко, что он едва не дергается в сторону. Он рвет вверх сильнее, чувствуя, как начинает звенеть в ушах. Еще немного — и все. Когда он выныривает, воздух врывается в легкие так резко, что он почти захлебывается. Кашляет, отплевывается, стискивая зубы от холода и злости. — Луис, тяни! Веревка сразу натягивается. Леон уже не может помочь — просто беспомощно обвисает, потому что сил не осталось. Его дергает вверх резко, почти больно — веревка впивается в талию, сдирает кожу, но он даже не реагирует. Легкие жжет так, будто их вывернули наизнанку. Он кашляет, захлебываясь воздухом и водой одновременно, и только краем сознания понимает, что его уже тащат к кромке. Несколько пар рук подхватывают его за подмышки, тащат назад, и спустя пару секунд Леон обессиленно падает прямо на траву, захлебываясь воздухом. Вместе с кашлем из горла выходят вода, водоросли и грязь — успел наглотаться. — Ты нас слышишь? — Мадлен падает на колени перед ним, придерживая за плечи, — Эй! — С-с-с… — суки, я вас всех ненавижу, сдохните, — С-с-слышу. Блядь, как же холодно… Она тут же накидывает куртку его на спину. И наконец замечает сорочку. — О, господи… Луис, это сорочка! — Вижу, птичка. Сейчас отведем Леона в дом и разберемся. Ты можешь встать? Леон пытается привстать, но тут же падает на землю. Болит все тело, каждая мышца, каждый орган. Луис снова помогает, поднимая его и позволяя повиснуть на себе. Затем тащит вперед, к дому. Что-то говорит ему, пока Рамона причитает, но Леон даже не слушает. В голове лишь одно. Мадлен была права. Женщина туда упала. Но где тогда тело?..